Хочу выпить твои слёзы (святую воду)

〜1903 год. Петербург.

Толпа всё продолжает прибывать в Зимний Дворец, а в ушах уже стоит невыносимый гул от того количества знати, которое уже успело забиться в многочисленные дворцовые коридоры. Звонкие притворные вздохи на тему жемчугов и мельчайшей позолоченной вышивки, тихое роптание на тему мелких чинуш и просто сплетни о самом ближнем. Где-то из главного зала доносятся первые уверенные скольжения смычком по жёстким струнам и последующие восхищённые вскрики, которые сопровождаются топотом каблуков офицерских жён и дочек. Сергей уже плавится в своём костюме, дёрганно проводит пальцами по выпуклым золотым пуговицам, задумываясь расстегнуть хотя бы одну, но нельзя. Нельзя рушить костюм, который тщательно месяц подбирался царскими костюмерами и над которым так тряслась его дорогая жёнушка, лично контролируя каждый пришитый сантиметр резной тесьмы. Сама она сейчас нежно щебечет по залу в жемчужном кокошнике с крупными красными камнями, перекидываясь светскими разговорами с каждой встречной дамой, которая не робеет под изломом её острых бровей. Очень не терпелось вернуться обратно в имение или скрыться в петербургской служебной квартире, чтобы перебрать ворох рукописей, которые в бессчетных количествах высылаются по долгу службы. Но, к сожалению, Князь Дмитриев слишком ожидаемый гость на сегодняшнем празднестве, поэтому долго прятаться за колонной и томно мусолить папиросу, глядя в запотевшее окно, не получится. Об этом напоминает и усилившийся гул, и слишком знакомый шум чужой летящей походки, становящийся всё ближе. Сергей расправляет плечи и выравнивает осанку под тяжелым бальным костюмом, но даже не удостаивает чужое присутствие взглядом. Княжна нервно проводит по грубой ткани рукава и слегка тянет на себя, пытаясь выцепить супруга из столь рассеянного состояния. Красное вино в золотом бокале нервно покачивается, рискуя перелиться прямо на роскошные одежды княжеской жены, но Сергею наплевать. Впрочем, как и всегда. Ему наплевать на зубастую публику, которая продолжает шептаться о… Разном. О неверности жены, которую во время его поездок в Европу можно увидеть в каждом еле приличном салоне Петербурга. О несчастьях их семейной жизни, которая трезвонит пустующим имением и отсутствием наследников в нём. О службе, где расходятся сплетни о покровительстве царского родственничка. И о множестве других вещей, о которых Сергей уже устал думать. Если за твоим родом закреплён определённый статус, то, будь добр, привыкни уже к нему. Так всё время говорил отец, который вытаскивал из полной ямы по молодости, гневно шипел ему эти слова в лицо и обещал лишить его всего, сослать на какую-нибудь войну, чтобы княжеский отпрыск не маячил перед глазами, оскорбляя святой царский род. И не важно, что они двоюродные-пра-племянники и бла-бла-бла: главное, что фамилия вписана во все нужные табели, а приглашения на балы и прочие семейные посиделки до сих пор приходят царской почтой. Благо Сергей вовремя остепенился и завёл толику ума. Не зря мать столько молилась. — Нам уже нужно идти в общий зал, — напускная кротость пропадает, как только Эрика открывает рот и отпускает сладкую улыбку, которой она одаривала всех вокруг пару минут назад. Она говорит это практически шёпотом, но не отказывает себе в удовольствии сорваться на лёгкое шипение, которое мешается с её акцентом. Сергей знает, что сегодня она недовольна больше, чем обычно. Они вышли в свет, получили возможность замолить свои грехи на публику, но у Дмитриева нет желания цепляться за эту призрачную соломинку последнего шанса, чтобы его жёнушка могла дальше задушено улыбаться, сидя на чужих роскошных диванах, посёрбывая чай из лучшего фарфора, пока обсуждаются последние европейские моды и мужья. На последнюю тему ей особо сказать нечего, чему Сергей в особенности рад. Он позволяет взять себя под локоть и вести по блестящему паркету. Начищенные сапоги скрипят, и кажется, будто каждый оборачивается на этот звук, считая своей обязанностью одарить чету Дмитриевых уверенным кивком. Сергей отвечает тем же лишь некоторым, желая показать, что сегодня он не особо-то рад увеселениям. — Их императорское величество распорядилось, чтобы сегодня на балу показали небольшое театральное представление, — Эрика вновь начинает ворковать, пытаясь ввести в курс дел своего дремучего мужа, — Шуты, скоморохи, цирковые фокусы и прочее, что стоит нашего дорогого внимания. Слышала, что для этого специально наняли целую труппу театра. Должно быть что-то стоящее. Сергею наплевать — хочется просто, чтобы этот вечер поскорее закончился, а он побыстрее оказался в ночной сорочке, чтобы спокойно вернуться с утра на службу. Гусли, трещотки и бубны его не вдохновляют. Как и дворцовая толпа, которая хохочет вслед за нелепыми выходками ряженых скоморохов, рассыпающихся по залу пятнами в цветастых рубахах и колпаках. Приходится присоединиться к остальным и даже сдержанно похлопать после очередной остроты артистов, пока Эрика заливисто смеётся под стать другим дамам. Видимо, пузырьки шампанского уже ударили по слабому рассудку, поэтому Сергей привычно не обращает внимание, сосредотачиваясь на чём-то своём и застывая взглядом на дамской слишком вычурной броши, бросающей солнечные зайчики прямо в затуманенные глаза. Шуты-скоморохи разыгрывают сценку, выкрикивая наименее похабные частушки и не забывая слегка поколачивать друг друга. Немного дикое зрелище, но дам и усатых князей это слишком забавляет. Сергей же старается дальше держать лицо, чтобы не показывать, насколько ему это всё осточертело. Шампанское постепенно расслабляет его разум и заставляет неметь кончики пальцев под кожаными перчатками, поэтому в какой-то момент он позволяет уголкам губ окончательно расслабиться, создавая на его физиономии подобие праздного спокойствия. Но длится оно недолго — звон бубенцов и сильный удар в плечо выводят из равновесия. Приходится вынырнуть из дремоты и обратить остекленевший взгляд куда-то за спину. Сергей делает это быстро и даже успевает определить, что за мельтешение перед ним. Первым на глаза попадается нелепый двурогий колпак, а затем светлейшие белокурые волосы, спадающие на зеленеющий испуганный взор. Дальше только слышится вскрик княжны и её недовольное роптание на тему ушибленного запястья. Дмитриеву наплевать, он слышит подобное каждый день. Сейчас ему интереснее посмотреть на того смельчака, который не умеет смотреть себе под ноги. *** Ряженный скоморох отвешивает подобие поклона и натягивает улыбку обратно, замахиваясь для очередного удара в бубен, но что-то его останавливает. Скорее всего тяжёлый взгляд князя, который рассекает толпу перед собой. Актёр пытается держать лицо, вспоминает тысячи часов на сцене, неблагодарную публику и жар театрального освещения — всё, что могло выбить из колеи, но не выбивало. Князь Дмитриев и его слава — другое дело. Благо мимо проносится такой же ряженный нарумяненный скоморох, тянет за рукав, заводя очередную частушку, чтобы её сразу же подхватил кто-нибудь другой и появилась спасительная секунда для парочки фраз. — Дима, твою налево! Будь внимательнее, — актёр шипит это прямо сквозь натянутую улыбку, сразу же улетая в присядку. Ицков же поддерживает свистом общее представление и мельком закатывает глаза: осталось совсем немного. Парочка четверостиший и две запланированные оплеухи. И можно будет возвращаться в свою коморку, а потом полночи отмывать краснющие щёки перед прогоном новомодного Чехова, а потом глотать кулисную пыль, пока кто-нибудь не предложит добраться до ближайшей едальни. А там, дай Бог, кто-нибудь решит угостить несчастного, но очень прелестного актёра, которому бы сверкать личиком в Мариинке, но увы и ах! Ноги как балерины Дима ещё не готов раздвигать, но очень близок к этому. И будет ещё ближе, когда царская седьмая вода на киселе подёргает за нужные ниточки или, наоборот, подрежет их Ицкову, чтобы он рухнул прочь со сцены как разбитая марионетка. Дворяне нынче обидчивые пошли. Видимо, в Парижах несвежих устриц подают, а балетные пачки перед их носами недостаточно пышные и напудренные. А слушки ведь ходят. Про князя Дмитриева особенно и про его любовь к дорогим ложам, в которых он появлялся редко да метко. Иногда под ручку с кем-нибудь крайне статным, не имеющим ничего общего с его княжной. Дима любит обсуждать это с коллегами, но не любит огребать от объекта своих сплетен. Работать всё ещё хочется, да и копейки эти лишними не будут. После этих сегодняшних диких скачек он сможет закрыть большую часть своих долгов и даже нормально поужинать. В кои-то веки. А пока ему надо дать ещё одну затрещину и не забыть последнее четверостишие, чтобы попасть в последние аккорды баяна, после которых уже можно будет спокойно отдышаться. Наверно. Если настойчивый взгляд перестанет сверлить его колпак. Дима — идиот, и он точно получит по шапке, возможно, даже не досчитается нескольких копеек в своём жаловании. С гостями нужно быть осторожнее, мужчинам лучше не смотреть в глаза, а дамам подмигивать только в том случае, если они сделали это первыми. И ни в коем случае не допускать телесного контакта, потому что за это потом обязательно выскажут, а Дима так дальше и будет дожирать пыль кулис. Беда. Ицков просто хочет, чтобы этот вечер закончился, а грим перестал ощущаться, как вторая кожа, которую хочется содрать пальцами и оставить перекинутой через спинку отсыревшего стула. Облегчение приходит с последним глухим звоном бубна. Он так и замирает в присядке, с широко разведёнными руками и улыбкой до ушей. Еле как кланяется, пытаясь игнорировать саднящую сухость в горле и головокружение от нехватки кислорода. Хочется на холодный февральский воздух, глоток ледяного шампанского и поскорее коснуться головой своей отсыревшей подушки. Аплодисменты как назло не утихают, а колени уже начинают поднывать из-за скрипучего паркета. Но рано или поздно этот ужас заканчивается — Ицков отвешивает последний поклон «от души» и, стараясь держать подбородок высоко поднятым, плетётся за остальной труппой к просторному помещению в другом конце дворца. Очень любезно со стороны императорской семьи, особенно та часть, где им разрешают чуть подольше побродить по коридорам, чтобы оказаться вдали от дворянской суеты. Дима замыкает эту щебечущую колонну и еле передвигает ноги. Лица с портретов в резных рамках смотрят будто насмешливо, а трёхметровые дверные проёмы кажутся до ужаса маленькими, и не способными вместить Ицкова и его вселенскую усталость. Попытка очистить разум уходит на второй план, когда Дима вспоминает о скором нагоняе. Чёртов зазнавшийся князь Дмитриев. Может, ещё пока не поздно затеряться в золотых лабиринтах и впасть в анабиоз, превратившись в статую для местной коллекции. Они делают какой-то странный крюк и им всё-таки приходится срезать через очередной сквозной зал, где уже во всю началась новая часть празднества. Более расслабленная, скорее даже интимная. Здесь уже можно расстегнуть тугие одеяния и стянуть с себя богатые головные уборы в камнях, от которых слепит глаза. Из освещения здесь только высокие канделябры, а запах подтаявшего воска смешивается с импортным табаком. Дима даже неосознанно ведёт носом и снова засматривается. Ловит на себе сальный взгляд очередного подвыпившего министра, и старается быстрее отвернуться, чтобы не накликать лишнюю беду. Он ещё с прошлой не разобрался… — Вы худрук этого балагана? — в самом начале их «косяка» начинаются те самые волнения. Ицков даже старается сдвинуть шапку чуть ниже на лоб, хочет раствориться и не видеть, как знать практически навостряет уши, чтобы не пропустить ни секунды свежей сплетни, которую можно будет просмаковать за свежим утренним хлебом в своём имении. — Николай Генрихович, к вашим услугам, господин Дмитриев, — шёпотки становятся чуть громче. Главный блюститель справедливости и самоуважения прибыл в залу и будет требовать, чтобы все бились челом в его начищенные до блеска сапоги. — Приятно познакомиться, но давайте сократим любезности, — дальше Ицков не слушает, только краем глаза ловит смоляную копну, бликующую из-за редких язычков пламени. Дмитриев говорит спокойно и давит своей гнетущей аурой. Даже без чётко расслышанных слов хочется встать по струнке, но Дима, наоборот, сильнее вжимает шею в плечи, уже не различая усталость и лёгкую тревогу. В их времена уже давно не секут розгами, но спокойно лишают жалования. — …Сергей Игоревич, мы обязательно урегулируем это внутри нашего коллектива и примем все необходимые меры. Не думаю, что вам стоит тратить праздничное настроение на такие пустяки, — Николай Генрихович пытается свести всё в шутку. Жалко ему Диму. Всегда было жалко этого бедолагу. Ицкову порой самому себя жалко. — Уж я сам это решу. Ведите сюда этого Петрушку, пусть отвечает за свою нерасторопность. *** Сергей сам не понимает, зачем ему понадобился этот концерт. Захотелось самоутвердиться? Показать, что у него до сих пор осталась частичка власти в этом обществе? Возможно. Лишним не будет. Просто до ужаса хочется показать, что князь Дмитриев ещё из себя что-то представляет. Пусть и с помощью приструнения жалкого актёришки, который сейчас волочится за ним по пятам, спотыкаясь на заломах красных бархатных ковров. Сергей тянет его за грубый рукав, пытаясь вспомнить, какую залу выделили им с наидражайшей жёнушкой, которая скорее всего уже выцепила себе какого-то кавалера, которого будут обсуждать по салонам ещё с месяц. Чем Дмитриев хуже? — Заходи! — парень влетает в покои практически кубарём, теряя равновесие от лёгкого толчка. Чуть не спотыкается о залом на коврике и практически летит носом дальше, приземляясь на колени. Дмитриев не позволяет ему упасть, но ловит за плечи, оставляя в донельзя унизительной позе, — Твоё имя? — Дмитрий, — он пытается отдышаться, даже успевает поправить колпак и белокурые пряди под ним, смахивая их со лба. И смотрит снизу вверх своими зеленющими глазами, где плещется что-то между страхом и вызовом. Сергею кажется, будто на дне зрачков засели маленькие-маленькие бесята, которых стоило бы вытравить. — Так вот, Дмитрий. Требую извинения за ваше крайне неуклюжее поведение, которое могло стоить моего здоровья и моей жены. Да и костюм не из дешёвых, сомневаюсь, что вы видели такие в вашей проеденной молью костюмерной, — давит на плечи чуть сильнее, не позволяя резко подорваться. Дима пытается, но князь оказывается мощнее и намного злее. Этого секундного порыва смелости не хватает, чтобы вырваться. Приходится проглотить остатки своей гордости и смириться, закончить это всё побыстрее. — Господин, впредь такого не повторится. Я очень жалею о содеянном и впредь буду следить за собой, чтобы больше никого не покалечить. Я понимаю всю серьёзность ситуации и приношу вам свои искренние извинения, — чёрта с два! Диму всего трясёт изнутри, злоба закипает в нём постепенно, подпитываясь от тепла чужих ладоней, которые вот-вот продавят ему ключицы. И князь прекрасно это чувствует, ловит едва ощутимое подрагивание чужого тела и не верит ни единому слову, которое проскакивает меж пухлых губ, напомаженных хлеще чем у любой придворной дамы. Сергей не понимает всего этого, ряженных мужиков, которые порой не брезгуют отыгрывать женщин на сцене и переодеваться в яркие тряпки. Он чувствует некоторое презрение и злится ещё сильнее, потому что уверен, что этот Дима из тех, кто ради ролей и лишних кредитных билетов готов сделать своими губами всё, что угодно. — Плохо играешь, очень-очень и очень плохо, Дима, — жмёт на плечи ещё сильнее, заставляя согнуться куда-то к собственным коленями, — Не чувствуется искренности. Представь, что мы действительно перенеслись на двести лет назад. А знаешь, как там просили прощения? Я напомню тебе. Снова говорит своим до жути сдержанным голосом, старается держать марку. Давит ладонью на макушку и приминает алые рога колпака, заставляя Диму склонить голову ниже. Тот даже не успевает сопротивляться, просто не веря, что это действительно происходит, и резко склоняется вниз, падая к блестящим носам сапог. Дмитриев этого и добивался. Он не позволяет поднять головы и надеется, что Петрушка сам поймёт, что к чему, и ему не придётся тратить свои голосовые связки на такие пустяки. Дима смекалистый, но не настолько. Чужой ладони всё-таки приходится помочь опуститься чуть ниже, уткнуться щекой в нагретую мягкую кожу и почувствовать лёгкий запах землистой февральской сырости. Ицков практически не дышит и действительно не понимает, чего от него хотят. Кажется, челом били немного иначе, но князю же всё равно. Он не особо чтит традиции. Дмитриев сам присаживается чуть ниже и прижимает Ицкова со всей дури, заставляя подкоситься его предплечья, бывшие последней опорой. Приходится совсем опуститься на корточки, ведь до Димы не доходит. — Твои извинения не будут стоить ничего, пока они снова не будут блестеть, а твой поганый язык не отучится врать, — князь подхватывает Ицкова за подбородок и шипит это в заалевшее ухо, вызывая табун мурашек, исчезающий под грубым воротником рубахи. Дима только нелепо хлопает пересохшими губами и старается увильнуть от ледяного взгляда, который проникает даже под толстый слой белил. Сергей же изучает и марается в гриме, но пальцы не отнимает, лишь сильнее впивается, пачкаясь в краске. Масляная текстура неприятно ощущается под подушечками, и он морщится. Тянет чужое лицо ещё ниже и заставляет пухлые губы опуститься на мягкую кожу обувки. Ицков теряется и дышит через раз, снова пытается приподняться, но кулак на затылке всё ещё не даёт этого сделать. Сергей выжидает, но терпение его не бесконечно. Ему слишком хочется просмаковать этот момент унижения, показать, что он способен склонить любого к такой низости. Поэтому нужно как-то ускорить сие действо, чтобы получить долгожданное наслаждение. Диме приходится повиноваться, потому что его тело уже не может противиться, парализованное ужасающим трепетом. Его пальцы ищут опоры на практически гладкой вязи ковра и в итоге хватаются за полы богато расшитого одеяния. Князь даже не дёргается, когда его пытаются склонить ниже. Он просто хочет, чтобы димин язык коснулся матовой поверхности. — Ну же! — звучит хлыстом, рассекающим волну дрожи по чужой спине. В уголках век скапливаются первые горячие капли, но Дима слушается. Стыдно до отвращения, но он решается приоткрыть рот и сделать первый мазок по коже, чтобы почувствовать петербургскую пыль, которая отзывается першением в горле. Благо, на вкус она никакая, но вот послевкусие неприятно ухает куда-то в тревожно мечущееся сердце. Язык двигается нарочито быстро, проходится от носка и поднимается вверх к подъёму, чтобы пройтись по железным пряжкам, отдающим небольшой кислинкой. Дмитриев практически не дышит, сжимает кулаки до белеющих костяшек и чуть не тает от летящих движений, которые ощущаются даже через плотную кожу. Ицков старается, начищает княжеские сапоги до блеска, оставляя прозрачные следы от слюны, которые отражают свет небольшого торшера. Хочется стошнить, замарать тёмную кожу ещё сильнее, но Дима гордый. Он с растекающимся жаром в груди закончит начатое и даже попробует получить от этого удовольствие. Ицков проходится языком по каждой складочке и грубому стыку, чувствуя губами жёсткие нити, и поднимается вверх по лодыжке, пока не слышит рваный вдох. Происходит пауза: князь наконец-то ослабляет хватку и снова заставляет посмотреть на себя. Он видит то, что хотел видеть — слезливые глаза и красный грим, практически стёртый с губ. Его Дима тоже старательно слизывал, если оставлял за собой следы. — Поднимайся, — снова сдержанно. Но его действия говорят об обратном: Сергей резко сдёргивает Диму с затёкших колен и заставляет того выпрямиться. Держит крепко и одним махом тянет в разные стороны горловину рубахи, заставляя затрещать две несчастные пуговички, которые со звонким звуком отскакивают куда-то в противоположный угол покоев. Лён под ладонями становится податливым, рвётся, правда, по чуть косой линии, но всё же расходится, открывая вид на мягкий живот. Дима весь втягивается и хочет увильнуть, издавая вскрик. Пятится назад, но только делает себе хуже, открывая князю отличный вид на тонкую бледную шею, покрытую испариной. Сергей не медлит и сразу же припадает к ней, ведёт языком прямо как Дима, который вылизывал его сапоги. Он прикусывает напряжённую венку и уделяет особое внимание ключице, собирая с неё мурашки. Дима же теряется окончательно, впиваясь в его плечи, на что получает в ответ недовольный укус. Ицков снова мерзок и неуклюж — никакого уважения. В наказание князь чуть царапает ногтями гладкий торс и ведёт ладонью ниже, дразняще надавливая на местечко над лобком, чувствуя мягкий пушок светлых волос, устремлённый прямо к пупку. К нему тоже хочется прижаться языком, провести по этой блядской дорожке вниз и очутиться под шутовским костюмом, но сегодня будет приятно только Сергею, а приятно ему будет, если Ицков проронит множество крупных слёз, которые смоют его грим и покажут совершенно разрушенную гримасу под ним. — Ел что-нибудь сегодня? — Дима даже не сразу его понимает, уже давно отчалив в пучину жаркого стыда. Хватает сил только чтобы рассеянно мотнуть головой в отрицании, пока ладони Сергея скользят куда-то к желудку, осторожно надавливая и делая пару кругов. Готовый, прямо как чувствовал. Он коротко улыбается сам себе и всё-таки скользит ниже, нетерпеливо проходится по нежным тазовым косточкам и сразу же касается чуть жёстких волос на лобке, чтобы достать до основания пока ещё вялого члена. Ицков уже не сдерживает громких вдохов и вслепую пытается нашарить у себя за спиной высокую спинку кровати, чтобы не свалиться обратно в княжеским ногам. Такая поза оказывается не очень удобной, да и барский костюм начинает нещадно жарить, поэтому Сергей создаёт небольшую заминку: скидывает с себя тяжелую ферязь и остаётся в нижней рубахе, под которую свободно проникает воздух из приоткрытой форточки. Дима дёргается от слишком шумного падения наряда, но с места не двигается. Лишь глупо поправляет свой колпак и не знает, куда деть подрагивающие руки. Долго думать не приходится. Ицков хватается ими за изголовье кровати, когда князь резко отворачивает его от себя, заставляя больно стукнуться животом о резное дерево. Сергей задирает чужую рубаху выше, оголяя бледную полоску кожи над цветастыми штанами, и проводит по ямочкам над копчиком, оставляя себе удовольствие провалиться в эти впадинки. Будь он сегодня хорошим любовником, то обязательно уделил им больше внимания. Но сейчас всё должно быть максимально быстро, чтобы поскорее утолить бушующий гнев и не попасться на глаза снующей толпе, которая совсем скоро начнёт пьяно разбредаться по всему дворцу и дёргать какие ни попадя двери. Поэтому Сергей не медлит, наконец-то стягивает цветастый лён и оголяет бледные поджатые ягодицы. Очень хочется разукрасить их отпечатками зубов или вспомнить про старые-добрые розги. Дима перед ним пытается ещё сильнее вжаться в подножье кровати и практически перевешивается через него, рискуя вот-вот свалиться в мягкие перины, но князь слишком крепко держит его за талию. Не хочется, чтобы его жертва так легко ускользнула. — Пожалуйста, сделайте это быстро, — Ицков читает мысли, практически хнычет эту фразу и царапает ногтями лакированное дерево. Чуть вставший член не очень приятно упирается в прохладную стенку кровати, и Дима сдерживается, чтобы не проронить совершенно стыдливый стон. Князь, как ему кажется, будто нарочито медленно возится у него за спиной, тянется к небольшому столику одной ладонью, а второй всё так же удерживает Ицкова на месте, впившись в мягкую половинку и оставляя на ней красноватые вмятины. Дима не выдерживает и чуть поворачивает голову, чтобы увидеть, что Сергей роется в женской сумочке, явно принадлежащей его жёнушке. Из неё он достаёт достаточно приметную баночку, будто сошедшую с парижских прилавков. Субстанция в ней пахнет приятно и даже слегка кружит голову. Дима чувствует этот цветочный запах и стонет, когда он становится чуть ближе, а затем вовсе возвращается к позорному скулежу, когда чувствует, как прохладный крем одним мазком оказывается в ложбинке между ягодицами. Сергей наносит его рвано, даже не смотрит, а остатки размазывает по своему практически вставшему члену, который выпирает прямо из ширинки форменных штанов. Самое время приступать к делу. Князь всё-таки не сдерживается и оставляет поцелуй на самом верхнем позвонке и только после этого приставляет головку члена к диминому входу. Позволяет ей пропасть в ложбинке и упереться в сжатые мышцы. Сопротивляется, милый, и это снова раздражает. — Расслабься, а то хуже будет, — ладонь возвращается на знакомое место, сжимает в кулаке ткань колпака и светлую чёлку. Сергей заставляет Диму откинуть голову назад, и тот от неожиданности давится собственной слюной. Князь может поклясться, что слышал, как хрустнула его мощная шея, и снова припадает к ней губами. Ведёт от мочки уха и чуть придушивает под подбородком. Этот неожиданный манёвр позволяет князю наконец-то проникнуть в сжатое колечко мышц и замереть, чувствуя, как оно обхватывает его возбуждение. Двигаться он пока не решается, прислушивается к диминым хрипам и ослабляет хватку на шее. Как только Ицков растекается по спинке кровати, оседая на сложенные руки и пытаясь отдышаться, он делает первый толчок в горячее нутро. Того подобия смазки из баночки совсем не хватает, и Дмитриев входит практически на сухую. Это ощущается хорошо, отрезвляюще. Только разжигает запал и заставляет Сергея постепенно набирать темп, пока Ицков под ним весь изводится и снова пытается сжаться. Эта попытка пресекается звонким хлопком по ягодице, которая так и остаётся сверкать очередным краснеющим отпечатком. Дима больше реагирует на громкий звук, а не на боль, которая растекается по всему тазу. Внутри. Снаружи. Везде. Он даже не пытается подмахнуть, потому что не может и потому что всё сознание сосредоточено на впитывании последних частичек кислорода. Князь толкается хаотично, иногда выскальзывает и сам же шипит от грубых фрикций, но не останавливается, пытаясь найти угол получше. Сергей даже немного забывается и наконец-то отпускает чужое многострадальное горло, позволяя Ицкову откинуться на перекладину. Тот жадно глотает воздух и выгибает затёкшую спину, когда промеж лопаток проходится грубая ладонь. На этом моменте толчки становятся особенно быстрыми, и Ицкову кажется, будто его разорвёт изнутри. Буквально и метафорически, потому что боль постепенно смешивается с отвратительным удовольствием и потому что князь всё-таки находит ту мифическую точку удовольствия, вколачиваясь в неё с больным усердием, будто помешанный. Разрядка слишком близко, но точно не димина. Он чувствует это по горячему дыханию, которое упирается ему в правое плечо, и трению, ставшему абсолютно невыносимым. Дима даже не замечает, как снова смаргивает пару влажных дорожек и проходится по влажным ресницам рукавом. — Блять… Князь роняет это перед тем, как толкнуться в последний раз и сильнее вжаться в обездвиженное тело, оставляя своё семя где-то глубоко внутри. Ицков же не чувствует ничего, кроме чужих содроганий на собственной спине. Димино еле окрепшее возбуждение всё ещё трётся о лакированную поверхность. Это несправедливо. Совсем. Ицков пытается достать до члена, но его вовремя перехватывают за запястья, лишая даже такой небольшой радости. Сергей выскальзывает из него одним рывком, заставляя вход болезненно сжиматься вокруг пустоты. Дима уже примеряет в голове, как он будет притворствовать на репетициях ближайшую неделю и натянуто улыбаться, делая вид, что не его натягивали в императорском дворце. — Теперь я свободен, ваше сиятельство? — он шипит это сквозь зубы, неспособный подняться, придавленный весом Дмитриева. — Нет, — выдыхает и чуть приподнимается, чтобы мазнуть поцелуем по шутовскому плечу, — Я с тобой ещё не закончил. Скажи мне, где ты служишь. — Вам не хватило происходящего сейчас? — теперь пришла очередь Димы злиться. — Хочу посмотреть, как ты притворяешься на сцене, а не в покоях. Князь Дмитриев совершенно точно задумался о том, чтобы полностью перебраться в Париж. Можно было бы заложить имение, забрать родовые богатства и умчать туда не в одиночку, а, например, прихватив с собой этого актёришку. Так, чисто чтобы была приятная компания под боком. — Я вам не балерина, чтобы ноги раздвигать, — Диме всё-таки удаётся вывернуться. Он практически кричит это, пока плюхается на ковёр, стукаясь затылком о ту самую перекладину. Задница саднит, но радует что в отместку можно запачкать царские интерьеры семенем, которое прямо сейчас небольшой каплей стекается к ногам князя. Мерзко, но на душе приятно. — Ты уже это сделал, и не очень-то сопротивлялся. Просто признай это. — А вы признайте, что вам не нужна никакая жена, и перестаньте строить из себя невесть что, господин. Сергей прекрасно всё это знает. И даже почти уже не отрицает.