Всё ещё пусто

Пожалуй, Теневое Молоко очень любил её запах. Засушенные цветы, нотка мёда и что-то её. Именно её. Ничьё больше. Так пахнет что-то живое. Что-то, что уже смирилось со смертью. И он знал этот запах. Приятный. Домашний. Аппетитный... Шадоу нюхал его ещё на рассвете. Когда Мистик Флаур спала, свернувшись в его объятиях на продавленном матрасе. Её дыхание было ровным. Настолько ровным, что хотелось проверить — жива ли она вообще? Дышит ли она? А потом укусить. Чтобы услышать хоть какой-то звук. Не крик — Мука криков не издавала никогда. Просто... влажный, удивлённый вдох. Стон. Хоть что-то. И кровь. Которая пахнет не цветами, а железом. И той самой правдой. Которую он никогда не произносит. И апатия. Которую он ненавидит. Он не признается. Захочет воскресить, а в итоге — ошибётся.

***

В их не особо уютной хижине всегда пахло мёдом и чем-то сладковато-гнилым. Поселение вымерло, как сгоревший лес. Мистическая Мука даже не спрашивала, куда бывшие жители ушли. Флаур сидела на полу, прислонившись спиной к холодной печи, и смотрела, как Милк ворошится в углу, разделывая что-то крупное и влажно хлюпающее. Её пальцы безвольно лежали на коленях. Апатия давно выскребла из неё страх. Оставив за ней только сухое любопытство. — Ты сегодня особенно тихая, — обратился к ней Тень, не прекращая дела, даже не обернувшись. В его голосе была только ласка. Любовь. Забота. Никакой угрозы. — Иди ко мне, цветочек. Я нашёл самый нежный кусочек. Мука не пошевелилась. Тогда Теневое Молоко повернулся, и в этом необъяснимо пугающем сумраке блеснули его зубы — белые, слишком частые. Как у зверя. Которого приручили, но не накормили. — Не бойся, — соврал Шадоу. — Я же не укушу. И Мистик поверила ему. В какой раз? Неважно. Ей всё равно. — Здесь больше никого не осталось, Шадоу, — голос ровный, пустой. — Неправда. Ещё есть ты. Ты же не будешь против, если я в один день очень проголодаюсь? Мясо жёсткое было бы... но ты у меня мягкая. Мука не реагирует. Внешне — никак. Она стала замечать, что его взгляд задерживается на ней дольше обычного. Он облизывает губы, смотря на неё. По ночам нюхает. Сжимает в объятиях. Нежно покусывает. — Я для тебя не пустое место? — спрашивает Флаур. Она не повышает голос. Интонации не меняет. Всё как и прежде. Тень молчит. Голод сильнее. В голове проносится только одна мысль: «Нет». — Конечно нет, цветок, — ухмыляется Милк. —Сама знаешь. Я люблю тебя, — добавляет он, украдкой смотря на неё. — Я это уже слышала. Сотни раз. Оба молчат. Мука знала. Но не скажет. Ничего не скажет. Уже ничего не скажет. Молоко бесится от её мертвого состояния.

***

Через какое-то время Шадоу Милк обнаруживает Мистическую Муку на крыльце. Она частенько поглядывает на лес, на дома, в которых уже никого нет. Потому что их жителей распугал людоед. Он хватает её за плечи — резко, неожиданно, быстро. — Я так долго притворялся, что люблю тебя. Но, милая, поверь, голод сильнее, — он врал. Глупая попытка оживить её. Внутри он кипел, лишь бы её вытащить из апатии. Шадоу не церемонился. Он повалил её на пол дома. Он не целовал её в последний раз — он вбирал её губы в себя, медленно, словно пробуя на вкус. Мистик не шевелилась. Только выдохнула — коротко, когда его зубы сомкнулись на её нижней губе. — Не больно? — Ложь вышла привычно. Ему было всё равно. Шадоу озверел. — Никак, — ответила Мука. Правда. Тогда он перестал сдерживаться. Руками — нежно, почти ласково — приподнял её голову и приник к шее. Не укусил. Впился. Жадно. Флаур молчала. Только её пальцы — впервые за всё время — чуть сжались на его плече. Не от боли. От любопытства. — Каково это? — прошептала она. Молоко не ответил. Его рот был занят. Кровь смешивалась со слюной, и он давился, но не мог остановиться. Ребра хрустнули под его ладонями — он надавил, чтобы удобнее было добраться до сердца. Оно ещё билось. Шадоу сопел, рычал, всё — но не дышал. Милк оторвал кусок и замер. Посмотрел на неё. Она улыбалась — пустыми, уже стекленеющими глазами. — Спасибо, — пробурчала Мистик. И умерла. А Милк заплакал. Потому что впервые в жизни солгал не он. Это Флаур солгала ему своим спокойствием — будто это не страшно. А оказалось, что страшно. Просто не ей. Он хотел оживить её. Но не похоронить. Уловка не срослась. А голод одолел.