Разбитая о совершенство

Иногда Стефе казалось, что её жизнь не идёт-а просто перетекает из одного состояния в другое, как вода, которую никто не пытается остановить. Не потому что ей это нравилось. Просто потому что она давно привыкла не сопротивляться тому, что уже решено за неё. Франция была красивой. Это говорили все. Туристы, соседи, даже мама иногда, когда смотрела в окно на узкие улицы и старые дома с облупившимися ставнями. Но Стефа не чувствовала этой красоты так, как её описывали. Для неё это было просто место, где она выросла. Место, где она научилась падать. Не только на льду. Маленький город на юге. Там не было огромных арен, не было толп людей, не было ощущения, что за тобой следят. Там было тихо. Слишком тихо. Настолько, что со временем эта тишина начинала давить изнутри, как будто в ней растворялись все твои мысли, и ты уже не понимал, где заканчиваешься ты и начинается пустота. Мама всегда говорила, что Стефа “особенная”. Сначала это звучало мягко, почти ласково. Потом-с каким-то напряжением. А позже это слово стало тяжёлым. Обязывающим. Особенная-значит, должна больше. Особенная-значит, не имеешь права быть слабой. Её внешность никогда не оставляла шанса быть “как все”. Альбинизм делал её слишком заметной. Слишком светлой для этого мира. Кожа-почти прозрачная, будто под ней не кровь, а холодный свет. Волосы-белые, не седые, не блонд, а именно белые, как снег, который не тронули. Ресницы такие светлые, что иногда казалось, будто их нет. И глаза. Один-холодный голубой. Второй-мягкий зелёный. Оба светлые. Почти прозрачные. Гетерохромия не делала её красивее. Она делала её… странной. Люди не могли долго смотреть ей в глаза, потому что взгляд будто не давал им зацепиться. Он был слишком разным, слишком открытым и одновременно пустым. В детстве её это ранило. Сильно. Слишком сильно для ребёнка, который просто хотел, чтобы на него смотрели нормально. Потом это начало раздражать. Потом стало привычным. Как шум. Белый шум, который не исчезает, даже когда ты остаёшься одна. Отец редко бывал дома. Работа всегда стояла на первом месте. Переговоры, поездки, какие-то контракты, которые звучали сложно и неинтересно. Он любил её-Стефа это знала. Но его любовь была тихой, сдержанной, почти незаметной. Он не говорил много. Просто иногда приносил ей чай, когда она сидела допоздна, или спрашивал: “Как тренировка?”-и ждал короткий ответ. Мама была другой. Более резкой. Более живой. Более требовательной. — Ты должна использовать это,-говорила она, когда Стефа выходила на лёд. — Что именно?-однажды спросила Стефа, не выдержав. — Всё,-мама смотрела на неё внимательно, почти жёстко.-Ты не такая, как все. Значит, ты должна быть лучше. Иначе в этом нет смысла. И Стефа не спорила. Потому что где-то глубоко внутри она боялась, что мама права.Лёд был единственным местом, где всё становилось проще. Не легче. Просто-честнее. Там не имело значения, как ты выглядишь.Не имело значения, откуда ты.Там было только одно: ты либо делаешь, либо нет. Её техника была сильной. Даже слишком. Тройной аксель она стабилизировала раньше, чем от неё ожидали. Сальто-риск, который другие даже не рассматривали, для неё стало чем-то почти привычным. Не безопасным. Но понятным. И всё равно этого было недостаточно. Потому что Стефа не умела “правильно” выступать. Она не улыбалась там, где нужно. Не играла эмоции, если не чувствовала их. Иногда после ошибки замирала на долю секунды дольше, чем позволено-и этой секунды хватало, чтобы судьи снижали оценки. — Хорошо. Но чего-то не хватает. Эта фраза преследовала её. Слишком часто. За год до Олимпиады её включили в состав на международный старт. Не самый главный. Но важный. Достаточно важный, чтобы показать себя. И достаточно серьёзный, чтобы окончательно понять-она либо поднимется, либо останется там, где есть. Каток встретил её холодом. Не физическим-к нему она привыкла. А каким-то внутренним. Чужим. Большое пространство, высокие потолки, яркий свет, отражающийся в идеально гладкой поверхности льда. Всё выглядело слишком правильным. Слишком выверенным. И люди. Они были другими. Сильнее. Быстрее. Увереннее. Здесь не было случайных. Стефа вышла на лёд рано. Ей всегда было проще, когда почти никого нет. Когда нет лишних взглядов. Когда можно не притворяться. Первое скольжение-как вдох. Тело вспомнило всё быстрее, чем она успела подумать. Дуги, шаги, лёгкие повороты. Она постепенно ускорялась, чувствуя, как внутри поднимается привычное напряжение. Не страх. Что-то рядом с ним. Заход. Тройной аксель. Прыжок. Вращение. Приземление. Чисто. Как всегда. И снова-ничего. Никакой радости. Она остановилась, провела рукой по волосам, откидывая их назад, и тихо сказала, почти шёпотом, как будто боялась, что её кто-то услышит: — Ещё раз. Мне этого мало. Я не могу каждый раз делать правильно и всё равно оставаться… где-то рядом, но не там, где должна быть. Она развернулась резче. Поехала быстрее. Чуть агрессивнее. И не посмотрела по сторонам. С другой части льда двигался он-Илья Малинин. Собранный. Точный. Спокойный до раздражения. Они вошли в одну траекторию слишком быстро. Слишком близко. Слишком поздно, чтобы остановиться. Удар. Резкий. Глухой. Её плечо врезается в него, равновесие срывается, лезвие уходит-и она падает, чувствуя, как лёд болезненно бьёт по телу, выбивая воздух из лёгких. На секунду всё исчезает. Она лежит. Смотрит вверх. Свет. Шум. Сердце слишком громко. И потом-тень. Он стоит над ней. Даже не упал. Смотрит. Спокойно. Стефа резко делает вдох, поднимается, игнорируя боль, и говорит, уже не сдерживаясь, длинно, резко, с тем напряжением, которое копилось не один день: — Ты вообще понимаешь, что ты делаешь, или ты просто привык кататься так, будто вокруг тебя вообще никого нет, потому что все должны под тебя подстраиваться? Пауза. Он смотрит на неё чуть дольше. — Я как раз понимаю,-отвечает он спокойно, почти равнодушно, но от этого только хуже.-Вопрос в том, понимаешь ли ты, что если ты выходишь в заход, это не делает тебя единственным человеком на льду. Это цепляет. Сильно. Стефа усмехается, но в голосе уже слышится злость: — Конечно. Тебе легко говорить. Ты же не ошибаешься, да? У тебя всё чисто, всё идеально, тебе не нужно вообще думать о том, что кто-то может мешать или сбивать, потому что ты привык быть выше этого. Он чуть наклоняет голову. Смотрит внимательнее. — Нет,-говорит он тише, но жёстче.-Я просто не ищу причины вне себя. Это быстрее даёт результат. И вот это уже не про лёд. Это-в неё. Она чувствует, как что-то внутри сжимается. Сильно. Неприятно. — Знаешь,-говорит она уже тише, но холоднее,-иногда люди просто не обязаны быть такими, как ты, чтобы иметь право находиться здесь. Он ничего не отвечает сразу. Секунда. Две. — Тогда будь собой,-спокойно.-Но не мешай другим делать свою работу. Тишина. Стефа смотрит на него ещё секунду. Запоминает. Каждую деталь. — Да пошёл ты. Он разворачивается. Уезжает. Без слов. Без эмоций. Как будто её не существует. Стефа остаётся одна. Посреди огромного льда. С болью в плече. С бешеным сердцем. И с чем-то новым внутри. Не обидой. Не злостью. Чем-то глубже. Она делает вдох. Разгон. Тройной аксель. Прыжок. Вращение. Приземление. Чисто. И в голове только одна мысль: “Я тебя запомнила.”