Психостровские: Тушите свет

Спустившись по скрипучей лестнице, Дмитрий попал в личное царство полумрака — обыкновенный подвал, захламлённый старыми вещами и неудавшимися набросками на мольбертах (которых, как надеялся Дмитрий, настигнет участь доброй части произведений Николая Васильевича Гоголя). Здесь уже царила своя особая атмосфера одиночества и угасающей надежды на то, что когда-нибудь здешний обитатель наконец покинет это место. Холодный бетон обжигал кожу сквозь тонкую ткань когда-то белоснежной рубашки. Каждый вдох отдавался острой болью в ребрах, напоминая о недавнем падении. Длинные серебристые волосы, спутанные и грязные, слипшимися прядями падали на лицо. Благо, в движениях его ничего не ограничивало, и он машинально откинул их назад дрожащей рукой, обнажая высокий лоб, исчерченный тонкими полосками засохшей крови. — Что-то ты сегодня без настроения, — раздался сочувствующий голос совсем рядом. — А вчера был гораздо активнее, аж драться пытался. Я тебя настолько сильно напугал? Серафим вздрогнул, а его лицо мгновенно приняло упрямое, волевое выражение, которое сейчас казалось жалкой пародией на самого себя. Вот ещё, будет он показывать тревогу перед тем, кто только этого и добивается! — Какой ты очаровательный, — перешёл мужчина на полушёпот. Взгляд Дмитрия скользнул с чужого лица на руки. Это было одной из частей тела Серафима, которую Дмитрий у себя в голове оценил словом «красивый». Обычно ничем хорошим такой “режим критика” не кончался. — Сломать тебе пару пальчиков за это? В глазах затрясшегося Серафима блеснул испуг. Он инстинктивно сжал пальцы в кулаки и немного отодвинулся, тут же уперевшись ссутуленной спиной в голую, холодную стену. Дмитрий засмеялся. — Не нервничай ты так! У меня есть игрушки поинтереснее, чем нож. В углу, под слоем пыли, можно было разглядеть старый сундук, окованный железом. Ввиду своих предпочтений Дмитрий мог бы хранить там старые письма, деньги, оружие… …последнюю категорию он оттуда и вытащил. Почти. Металлическая конструкция представляла собой подобие сапога, только с винтами. Увидев её в руках Дмитрия, сердце Серафима застучало чаще, и каждый удар отдавался очередным похоронным звоном по надежде. Холодный металл, безжалостный в своей простоте, был создан не для убийства, а для медленного и мучительного разрушения жертвы, которой удалось в него попасть. Деваться было некуда. Оставалось лишь наблюдать, как мучитель присел рядом и задрал штанины тёмно-серых карго. В глаза тут же бросались чередующиеся длинные и короткие царапины, нанесённые Дмитрием днём ранее. На руках и груди остались такие же. Дмитрий в ходе, в буквальном смысле, выпытывания из Серафима необходимой информации, решил начать с мелочи – лёгкие порезы по всему телу. Теперь же мужчина решил действовать радикально, потому что первый способ плодов не принёс. — Итак, предлагаю продолжить наш прекрасный диалог, потому что вчера он, к сожалению, не удался. Что ты тогда делал в морге? — Мужик, мне нечего тебе сказать. Отвали. Дмитрий вскинул брови и ущипнул Серафима за ногу, будто всерьёз обидевшись на слова юноши. Тот айкнул и дёрнул ноги на себя, возмущённо уставившись на мужчину. Дмитрий пожал плечами и нацепил на ноги Серафима испанский сапог. Нога теперь заключена в железные объятия. Сначала — лишь неприятное ощущение стеснения, однако Серафим чувствовал, что ему только предстоит прочувствовать всю суть этой “игрушки”, как выразился Дмитрий. И оказался прав. Металл врезался в плоть, оставляя на коже багровые следы. Пульсирующая боль проникла в каждую косточку, в каждое сухожилие. С каждым оборотом винта муки становились всё невыносимее. Кости трещали, словно сухие ветки под ногами. Кровь просочилась сквозь щели, окрашивая железо в кроваво-красный цвет. — Неминуемая инвалидность или мучительная смерть? Из груди Серафима вырвался крик, заглушаемый стенами с потрясающей звукоизоляцией. Его ломало ощущение беспомощности, предчувствие неизбежного разрушения. По подвалу пронёсся истошный вопль: — Я ни в чём не виноват! Я… Третья гайка провернулась раньше, чем он договорил, сковав совсем потерявшие чувствительность ноги. От стен отлетел болезненный вопль. — Вот и врёшь, — ждал Серафима простой ответ. Что будет, если он сдастся сейчас? Он расскажет Дмитрию то, что знает, а потом что? Он добьёт его, чтобы никому не разболтал о произошедшем в стенах этого подвала? Или отпустит, узнав про “хозяев”, найдёт их и порешает или сдаст в полицию? Если не прикончит Дмитрий, то прикончат они. В любом случае, в комплекте к боли шёл летальный исход, акция, так сказать, любезно предоставленная самим Дмитрием Психостровским. — Ты похищаешь трупы, так ведь? А для кого? Дмитрий чуть не огрел его ногой по виску, но Серафим успел увернуться с шокированным видом. Он привык к стоящему как статуя палачу и не сразу понял, почему он вдруг начал вести себя активнее. Но Серафим упорно молчал. Тишину прерывало лишь с трудом сдерживаемое тяжёлое дыхание. Потому нещадное сдавливание конечностей продолжилось. Слышно, как трещат кости, добивало ощущение рвущихся мышц и тканей. Кровь стекала по металлу на украшенный яркими пятнами пол. Серафим скорчился на грязном полу. Свет диско-шара болезненно бил в глаза, выхватывая из темноты его измученное лицо. В глазах юноши потемнело, в сознании засел туман. Серафим даже не пытался противиться собственным ощущениям, растворяясь в слабости и накатывающем чувстве тошноты. Он просто не был в состоянии терпеть боль дальше. — Полиция и частные детективы ночами не спят, бьются над массовым исчезновением. Пожалей их, мальчик. Я отличаюсь терпением, потому что ты мне понравился. И ты доводишь меня своим препиранием. — Я… никому не причинял вреда... — глаза Серафима закрылись. Казалось, он перестал дышать. Дмитрий встряхнул тело, ушедшее в бессознательное состояние. Нет реакции — нет интереса и смысла дальше продолжать допытывать. «Что ж, пора пообщаться с другой мелочью, раз этот собеседник отверг мой “стол переговоров”.» Дмитрий хмыкнул, небрежно кинул ослабевшее тельце на пол и обернулся. Теперь его интересовал рюкзак жертвы. «Наверняка в нём найдётся что-то интересное.» Рывок. Сначала закрылась “дверь” пыточной, потом подвальная. *** — Ещё немного, и я сяду за убийство. Третье на этой неделе. — Вадим, я тебя прошу, выражайся корректнее. Тебя со стороны послушать — действительно захочешь посадить. А сажать должен ты. Рем, трудящийся над эскизом украшения, сидел на полу в окружении скомканных бумажек и одной баночки сочных консервированных ананасов. Он сверлил взглядом чистый лист блокнота, параллельно слушая бубнёж брата. Идей было ноль. Вадим тоже недалеко ушёл, ибо в его идиллию входил такой же беспорядок, но уже на столе и из расписанных планов по поимке преступника. — Отдел две недели не может с этим разобраться. Как можно найти связь между жертвами, когда их просто-напросто нет? — Все они бандиты. На этом пока всё. Скажи этим похитителям спасибо, что избавляют вас от лишней работы. — Убивать убийц очень благородно. Вот только меньше их не становится. Вадиму же они больше напоминали людей, молчаливо кричащих фразу: «Обратите на меня своё внимание! Только на меня!». — Из моргов тела воруют, а мы ничего не делаем. Так сказать, пинаем балду с усердием. — Например, ты в данный момент занимаешься имитацией бурной деятельности. Аккуратнее, а то упадёшь. — Я не имитирую работу, а думаю. Когда Вадим слишком сильно откинулся на спинке стула, в комнату влетел Дмитрий. При этом дверь ударилась о стенку неожиданно сильно, перепугав Вадима. Он рухнул со стула и едва сдержал благой мат. — Дим, ты… Но Дмитрий ему даже слова вставить не дал. Лишь скинул рюкзак и, не сбавляя шага, схватил Вадима за шиворот, рывком поставил на ноги, и протянул шкатулку. — Открой, — холодно попросил он. — Я так понимаю, тебе вообще плевать на мой возможно сломанный позвоночник? — жалобно прокряхтел Вадим. — Не услышал хруста. Значит, жив будешь. — Ты нашёл это в вещах подозреваемого? Что, всё-таки твой метод оказался не таким уж действенным? — перехватил Рем, не сдерживая усмешки, вопящей: «Я так и знал!». Дмитрий лишь недовольно зыркнул на друга. Ларчик оказался заперт на кодовый замок, врезанный в дерево, и смотрящий на мир тремя вращающимися барабанами с цифрами. Потемневший от времени, он поблёскивал теперь в руках Вадима, сосредоточенно водившего по холодным колёсикам. Он искал кнопки, которые отличались бы от предыдущих хоть каплю. Так и выведал бы код. Но ни долгий подбор, ни попытка найти потёртые четыре цифры не дали результата. — Швырни её об пол, — предложил Дмитрий. — Дим, нет. — Вадим отодвинулся и продолжил крутить колёсики. — Дай-ка мне! Есть идея. У Рема на ларец, теперь стоящий у него на коленях, были свои планы. Он зажал в пальцах тонкую, гибкую полоску металла, вырезанную из жестяной консервной банки, пахнущей ананасом. Рем оттянул дужку наружу, чувствуя, как внутри корпуса пружинит стальная хватка механизма; затем обошёл пальцами металлическое кольцо, аккуратно, как змею, пропуская импровизированный ключ в образовавшийся зазор. Жесть послушно обернулась вокруг дужки, принимая форму её изгиба. Полоска скользнула вглубь, туда, где в полумраке дерева спрятаны шестерёнки, пока не упёрлась в преграду — сердце замка. И вдруг внутри шкатулки раздался короткий, сухой щелчок. Дужка замка, потерявшая сопротивление, легко, почти невесомо, выскользнула из скобы, подпрыгнув вверх. Шкатулка больше не заперта. Стоило это чуть погнутой крышки от консервной банки, немного терпения и лязга. — Прошу. В ларце оказалась пара серебряных колец в виде змей, кусающих себя за шею, и бумажка с числами. Рем тут же схватился за кольца. — Гляньте, совсем новые… — Рем покрутил цацки, восхищённо поглядел со всех сторон и вдруг воскликнул: — Лягушки! — У тебя всё хорошо? — усомнился Дмитрий. — Лягушек от змей не отличаешь? — Да знаю. Я про свои украшения говорю. Сделаю их в виде лягушек... В цветах! Ещё немного полюбовавшись серебром, Рем вернул кольца на место. Вадима же больше интересовал шифр. «Так… Цифры явно не связаны с кодом на шкатулке, их тут слишком много. Но вдруг они как-то связаны с ней самой? Может, есть второе дно?» — задумался Вадим. Он потряс ларец, постучал по нему, но предположения, кажется, не оправдались. — Пожалуй, возьмём это на вооружение. Дим, порасспрашивай своего подозреваемого ещё немного, пожалуйста. Уверен, чего-нибудь с него да вытрясешь. — Он пока… В состоянии нестояния… — Ты что, споил его?! — Рем чуть не подскочил от возмущения и удивления, но Дмитрий лишь покачал головой. — Я не буду тратиться на него, обойдётся. — Тогда что ты сделал? — Успокойся, а? Всё с ним хорошо, живой пока что. Полежит немного и выдаст что-нибудь. Попозже поговорю с ним. — Смотри мне. — Рем поднялся с пола и накинул сумку, попутно возвращая в неё содержимое. — Дим, пойми правильно, нам бы хотелось, чтобы мальчик остался жив и не был травмирован, а не как… обычно… Рем помрачнел и закусил губы. Его передёрнуло. Ему явно не хотелось сейчас думать о плохом. — Ладно, мне пора. Диана завтра не должна видеть меня нервным. Не хочу, чтобы на сеансе она беспокоилась. До встречи и удачи. *** Вадим просидел над бумажкой ещё два с лишним часа. Как бы Дмитрий ни настаивал на помощи, детектив не соглашался и послал его вон из комнаты заниматься своими делами. «Сосредоточиться… Просто надо сосредоточиться…» Сначала цифры плясали перед глазами, складываясь то в номер телефона, то в дату какого-нибудь знаменательного события. Теперь же они расплывались, вариантов не было, а в голове вместо стройной логики детектива звучало тиканье часов, что висели за спиной. Последнее особенно напрягало: Вадим чувствовал, что теряет время. «Это не буквы алфавита — к чему здесь ноль? Конечно, это могут быть регистрационные номера трупов в морге, но почему комбинаций здесь так много? И всего четыре цифры… А переворачивать листок случаем не надо? Надо будет всё-таки проверить морг ещё раз…» Вадим смотрел на этот бред сумасшедшего стенографиста до рези в глазах. Тело было напряжено до предела, если не больше. Мужчина хотел вскочить, вытащить батарейку из часов, подвигаться в конце концов, чтобы хоть это помогло запустить мыслительный процесс и направить его в нужную сторону. Но он даже дёрнуться не успел. На плечи, отозвавшиеся ломящей болью, легли чужие ладони. Вадим и не понял, как вывернулся и принялся отпихивать постороннего. Человек, будучи явно выше ростом, одним движением уронил Вадима и заломил руки над головой. — Прекрати пинаться. В реальность вернуло ощущение под собой мягкой постели и знакомый голос. Дёрганья и крики прекратились, когда в темноте Вадим разглядел острые черты нависающего над ним Дмитрия. — Не ты ли учил меня стучаться? Или тренера не играют? — К твоему сведению, я стучал, и очень долго. Принёс нам чай, а то ты совсем себя замучил. — А… Ага… — выдавил детектив, приходя в себя. — Извини, мне надо работать. Отпусти, пожалуйста. Дыхание постепенно выровнялось, тело расслабилось, а голос вновь стал уставшим и тихим. Вадим был готов прямо сейчас закрыть глаза, отдаться своим внутренним желаниям, рукам Дмитрия… Правда, его будто током шарахало, когда он вспоминал про код, и сон мгновенно испарялся. Дмитрий с тяжёлым театральным вздохом рухнул на кровать. Если уж и стоять над душой, то сидя. — Конечно, конечно. Но ради меня ты можешь отдохнуть хоть чуть-чуть? Попить со мной чай, обсудить, что надумал за это время. Вадиму всегда сложно было удержаться, словив взгляд таких родных голубых глаз. Не потому что Дима похож на забитого щенка, эту роль сейчас скорее исполнял сам Вадим, а потому что он проникал в душу, сжимая её так сильно, что невольно начинаешь задыхаться. Дмитрия надо было баловать, иначе он начинал баловаться сам и не давал ни минуты покоя, а тормозов у него не было. — Хорошо. Но недолго. Я бы хотел успеть и с кодом разобраться, и поспать. О том, чтобы выспаться, Вадим уже и не мечтал… …но Дмитрий не глупец, чтобы верить ему на слово. Меньше чем через полчаса пришлось перетащить работягу на кровать, заботливо укрыть одеялом и, забрав кружки с недопитым чаем, молча покинуть комнату. Не о чем разговаривать с человеком, на которого подействовало снотворное. Теперь дом совсем затих. Дмитрий бродил по дому, погрязшему во тьме, пока не остановился у окна в гостиной, опершись ладонью о холодную раму. На улице — ни души. Фонарь через дорогу моргал с противной ритмичностью, отбрасывая на асфальт дрожащие лужи жёлтого света. «Как тихо. Даже ветра нет.» — Дмитрий удивлённо вскинул брови. Конец осени не радовал ни снегом, ни дождём, ни любой другой умиротворяющей погодой, точно её на паузу поставили. Но мужчина продолжал всматриваться в пустоту. Он перешёл на кухню. Там окно выходило во двор — глухой, заросший, отгороженный от соседей высоким забором. Дмитрий задержал взгляд на замке входной двери, потом перевёл на щеколду подвального люка. Подёргал обе ручки. «Всё хорошо… Почему тогда так неспокойно?» За прошедшие годы разум Дмитрия перестраивался не раз. От блокировки собственных эмоций и попытки понять чужие, через путаницу в голове, до более-менее адекватного, человеческого восприятия… И вечных американских горок из второго и третьего пунктов. Потому-то и неймётся теперь. «Вот и попробуй теперь разобрать, это волнение о Вадиме и Реме или таким и должно быть моё обычное состояние.» Дмитрий спустился по скрипучей лестнице в первое помещение — то самое, захламлённое мольбертами и старыми вещами, где всё выглядело именно так, как должно выглядеть в подвале обычного человека. Затем он подошёл к глухой бетонной стене в дальнем углу. Краска местами облупилась, обнажая серую плоть старого бетона. Никаких ручек, никаких петель. Только едва заметная щель по периметру, которую в полумраке не разглядел бы и опытный оперативник. Дмитрий упёрся плечом в стену слева. Толчок. Ещё один. На третьем усилии панель подалась с тихим, утробным шорохом — проход открылся ровно настолько, чтобы протиснуться боком. Кровь Серафима успела пропитать воздух настолько, что казалось, будто она сочится из стен. Дмитрий, конечно, задавался мыслью о том, чтобы перекрасить стены из зелёного цвета в бордовый. Как говорится, в пустых стенах простор для творчества. Но вообще-то он собирался работать краской, как все нормальные люди! В помещении стояла ватная тишина, нарушаемая только едва слышным сипением Серафима, но в голове Дмитрия всё ещё звенел тот вопль, с которым трещали кости под железом испанского сапога. Серафим лежал в той же позе, не шевелясь. Дышал поверхностно, редко. Как только его накрыла высокая тень, нежное личико приняло пару хлёстких пощёчин. Но Серафим даже не шелохнулся, лишь редкие светлые ресницы дрогнули от того, что юноша зажмурился сильнее. — Притворяйся сколько хочешь. Мне нравится смотреть, как достойно ты держишься. И одновременно это бесит, потому что ты мешаешь делу. Ничего, однажды ты придумаешь, что нам рассказать, правда, мой хороший? Он развернулся и вышел; стена за ним встала на место. Вскоре шаги простучали по деревянному настилу крыльца, хлопнула входная дверь.