Дважды стертые из бытия.

Общежитие Lucky Charms University в этот час напоминало вымерший улей. Коридоры опустели, лишь тусклые лампы под потолком отбрасывали желтоватый свет на потертый линолеум. Лололошка шёл медленно, останавливаясь у каждой двери, словно прислушиваясь к тому, чего уже не мог услышать. В руке он сжимал пейджер — старый, с потёртым корпусом и царапинами на экране. Дилан всегда предпочитал общение по пейджеру. «Только по делу», — говорил он, когда Лололошка впервые попытался завязать разговор о погоде. Тогда, в начале их знакомства, эти слова прозвучали как приговор. Лололошка уже тогда, будучи мироходцем, привык к тому, что в каждом новом мире его встречают либо с благоговением, либо с подозрением. Но Дилан встретил его холодным кивком и ником в пейджере — и это, пожалуй, было самым честным приветствием за всю его память, которая, как известно каждому, кто знал Лололошку, была штукой ненадёжной. Он толкнул дверь их комнаты. Внутри было темно. Компьютер Дилана стоял на столе, погасший и безмолвный, его вентиляторы давно перестали крутиться. Наушники — крупные, чёрные — висели на спинке стула, как пустая раковина, оставшаяся после того, как существо, которое её населяло, ушло. Или — не ушло? — Лололошка замер на пороге, ловя себя на мысли, что сам уже не может отличить реальность от собственных надежд. Дилан был автоматоном. Лололошка узнал об этом не сразу, и признание это прозвучало для него не как разоблачение, а как странное облегчение. Потому что если Дилан — машина, значит, его можно починить. Можно переписать код. Можно заменить корпус и загрузить сознание заново. В этом мире, где технологии достигли такого уровня, что автоматоны почти неотличимы от людей, смерть казалась не точкой, а запятой. Но чем дольше Лололошка стоял в пустой комнате, тем отчётливее понимал: он заблуждался.

***

Первый раз Дилан умер тогда, когда его тело оказалось в руках Джоди Арист, когда безжизненная оболочка рухнула на пол лаборатории, а Лололошка смотрел на неё, чувствуя, как внутри него что-то обрывается. Дилан больше не дышал — но он и никогда не дышал по-настоящему, не в том смысле, в каком дышат люди. Его «первая смерть» была не остановкой лёгких, а критической ошибкой, сбоем системы, который невозможно было исправить на месте. И всё же Лололошка не позволил ему умереть полностью. Потому что люди, как гласит древняя мудрость, умирают дважды: когда перестают дышать и когда о них забывают. И если первая смерть неизбежна, то вторая — это выбор тех, кто остаётся. Лололошка, сам того не осознавая, сделал этот выбор в тот самый момент, когда сжал пейджер Дилана и поклялся себе, что вернёт друга. Он носился по миру, собирал обрывки информации, взламывал базы данных, рисковал жизнью — и всё ради того, чтобы сохранить память о том, кто был для него больше, чем просто соседом по комнате. Дилан стал частью его собственной идентичности, якорем в бесконечном хаосе миров, которые Лололошка пересекал, теряя воспоминания одно за другим. Когда Дилан получил новое тело — совсем не такое же, как старое: выше ростом, с чуть изменённой причёской и в тёмном пальто вместо привычного худи, — Лололошка почувствовал не радость, а тревогу. Он смотрел на обновлённого автоматона и понимал: это уже не совсем тот Дилан. Исходное сознание было перенесено, но что-то потерялось по дороге. «Ты стал более общительным, — сказал тогда Лололошка, пытаясь скрыть горечь в голосе. — И больше ценишь друзей». Дилан ответил своим обычным сухим кивком, но в его глазах — тёмно-голубых, почти человеческих — промелькнуло что-то, чего раньше не было. Не то чтобы недоверие. Скорее — сомнение. Словно он сам не был уверен, тот ли он, кем его считают.

***

Сейчас, стоя в пустой комнате, Лололошка впервые позволил себе задать вопрос, который преследовал его всё это время. Если автоматоны могут быть восстановлены, если их память можно перенести в новое тело, если их «смерть» — всего лишь техническая неисправность… то где проходит граница между живым и мёртвым? Он подошёл к столу Дилана и сел на его стул. Экран компьютера был тёплым — словно его только что выключили. Лололошка нажал кнопку включения, и система загрузилась с паролем, который он знал наизусть: «Только по делу». На рабочем столе был открыт текстовый файл. Последнее сообщение, которое Дилан так и не отправил. «Ло. Если ты это читаешь — значит, меня снова нет. Не ищи. Не восстанавливай. Я понял кое-что важное. Мы, автоматоны, думаем, что живём, потому что у нас есть память. Но память — это не жизнь. Жизнь — это когда тебя помнят не из-за того, что ты записан в чьём-то коде, а потому что ты оставил след в чьём-то сердце. А у меня есть только код. И я не знаю, достаточно ли этого. Спасибо, что помнил меня. Помнил — прошлым временем. Теперь отпусти». Лололошка перечитал сообщение три раза. Четвёртый — не понадобился. Он закрыл файл и выключил компьютер. В комнате стало совсем темно. Он вдруг подумал о том, как много раз терял память при перемещениях между мирами. Целые годы выпадали из его сознания, люди исчезали, события распадались на бессмысленные обрывки. Он был мироходцем, вечным странником, и его проклятие заключалось в том, что он постоянно умирал второй смертью — смертью забвения — для тех миров, которые покидал. Потому что, теряя память, он терял способность помнить тех, кто остался позади. А значит, в каком-то смысле, он убивал их снова и снова. Дилан, напротив, был автоматоном. Его «память» была искусственной, записанной на жёсткие диски и защищённой резервными копиями. Но в этом и заключалась трагедия: чем легче было восстановить его сознание, тем меньше ценности имело каждое отдельное его существование. Сколько раз можно перезаписать автоматона, прежде чем он перестанет быть собой? Где та грань, после которой восстановление становится не спасением, а оскорблением памяти? Лололошка закрыл глаза и прижал пейджер к груди. Он понял, что должен сделать выбор — человеческий. Завтра он не пойдёт в лабораторию. Не станет искать способ вернуть Дилана. Он позволит другу остаться там, где тот решил остаться, — в прошлом, в памяти, в тех редких моментах, когда Дилан, вопреки своей замкнутой натуре, улыбался или шутил, или просто сидел молча, уткнувшись в ноутбук, и это молчание было красноречивее любых слов. «Ты прав, Дилан, — прошептал Лололошка в темноту. — Жизнь — это не код. И смерть — не сбой. Мы умираем дважды. И я не хочу, чтобы ты умирал второй раз. Поэтому я буду помнить. Всегда. Даже если моя память будет гаснуть с каждым новым миром, я буду записывать. Я буду рассказывать. Я сделаю так, чтобы твоё имя звучало». Он не знал, слышит ли его Дилан. Возможно, автоматон уже был далеко, в каком-то другом слое реальности, или вообще перестал существовать как личность, растворившись в потоке данных. Но Лололошка больше не искал ответов. Иногда единственный способ сохранить человека — это отпустить его. И пусть мироходец никогда не научится прощаться правильно. Он хотя бы научится помнить.

Конец.