ただいま

Март в этом году выдался ранним. Снег за окном уже давно не белый, а грязно-серый, но солнце... оно уже настоящее, весеннее, такое, что даже сквозь пыльное стекло пробивается и ложится на пол золотыми полосами. В квартире Виталика пахнет пастой и сыром. Он стоит у плиты, помешивает макароны в кастрюле и что-то тихо напевает себе под нос. Не по-русски, Семён не понимает слов, но мелодия кажется ему знакомой, хотя он готов поклясться, что никогда её не слышал. Лесков сидит на балконе. На нём старая футболка, а на плечи накинут клетчатый белый плед, которого он постеснялся попросить, но Виталик всё равно принёс и молча положил рядом. В зубах вишнёвый чапман. Дым тянется вверх и тает в прозрачном весеннем воздухе. Он здесь уже четвёртый день подряд. Пришёл он в пятницу вечером с бутылкой дешёвого вискаря, сказал что-то вроде «дай переночевать, не хочу домой», Виталик дал. Но в субботу Семён не ушёл, в воскресенье сказал: «У меня трубы во всём доме меняют, можно я тут посижу, пока там не закончат?». Только вот трубы поменяли уже как две недели назад, и он спокойно мог вернуться домой. Виталик насчёт этого ничего не говорит. Он вообще ничего не говорит про это. Просто варит кофе на двоих по утрам. Оставляет на тумбочке запасную зубную щётку, не спрашивая, нужна ли она ему. И когда Семён засыпает на диване под какое-то аниме, которое ему посоветовал Виталик, накрывает его пледом, стараясь не разбудить. И вот сейчас Семён смотрит на тающий снег, на прохожих, на машины на парковке, курит и вдруг думает: «А чё, бля, происходит?» Мысль приходит неожиданно, как удар под дых. Семён даже сигарету тушит раньше времени, мнёт о край пепельницы, которую Виталик поставил на балкон специально для него. «Почему я здесь?» Нет, не так. «Почему я всё ещё здесь?» У него есть своя квартира. С бардаком, холодная, с тонкими стенами, через которые слышно шумных соседей, но своя. Но... там никто не варит ему кофе по утрам и не оставляет зубную щётку. Он возвращается в комнату. Солнце слепит, и он щурится, пока глаза привыкают к свету. Виталик стоит у плиты, всё так же продолжая готовить подобие нормального обеда. На нём домашняя футболка с каким-то 2D-персонажем, волосы растрёпаны, очки съехали на нос. Он выглядит так… обычно. Так, будто Семён здесь — часть этого «обычно». Будто это его дом, будто Семён всегда здесь был и будет. — Слушай, — говорит Семён, и голос выходит хриплее, чем хотелось бы. — Ты не думаешь, что это... странно? — Что именно? — Виталик оборачивается, поднимает бровь. — Ну, — Семён мнётся, прячет руки в карманы и тут же понимает, что карманов в домашних штанах нет. — Что я тут живу уже почти неделю. А ты... ты вообще не паришься. Виталик выключает плиту, поворачивается к нему лицом. Прислоняется к кухонному шкафу, скрестив руки на груди. — А должен? — Ну, — Семён чувствует, как уши начинают гореть. — Нормальные люди парятся. Когда кто-то... ну... живёт у них. — А я не нормальный, — спокойно говорит Виталик. — Я экстрасенс. — Да иди ты, — фыркает Семён, но внутри что-то ослабевает. Какая-то пружина, которую он сам же и закрутил. Виталик улыбается краем губ и возвращается к сыру, который натирал специально для макарон. — Семён. — Голос у него ровный, почти скучающий, но Семён почему-то замирает. — Мне вообще не в напряг. Я рад, что ты здесь. — Рад? — Семён не верит. Не может поверить, потому что никто никогда не был рад его присутствию. Ни те люди, которых он по ошибке считал настоящими друзьями. Ни родители, которых, как ему самому казалось, он раздражал. Они все максимум терпели его присутствие. Но никогда не были рады по-настоящему. Виталик говорит: «Я рад, что ты здесь». Семён хмыкает, прячет глаза, делает вид, что ему всё равно. А внутри всё будто с ног на голову перевернулось. Семён не умеет называть вещи своими именами. Он вообще не умеет говорить о чувствах, матом ведь проще, чем всерьёз. Но он знает: рядом с Виталиком перестаёт хотеться курить на балконе в три часа ночи, глядя в пустоту. Перестаёт хотеться сбегать. Перестаёт быть страшно. И когда Виталик говорит, что рад ему, Семён верит. Не потому, что он наивный, а потому что в голосе нет фальши, которую он привык слышать от других. И ему хватит этого «рад». Ему вообще от Виталика много чего хватит. Даже если ничего больше не будет. — Рад, — повторяет Виталик, не оборачиваясь. — Ты... как кот. Пришёл, лёг, не мешаешь. — Виталик говорит это спокойно, даже буднично. Но в голове у него в этот момент проносится совсем другое. Он редко позволяет себе думать о том, что между ними происходит. Слишком хорошо он знает, как легко принять желаемое за действительное. Но он чувствует — Семён его человек. Тот, с кем можно молчать или говорить несколько часов подряд ни о чём. Тот, кого не надо развлекать, спасать или учить жить. Они просто есть рядом друг с другом, и этого достаточно. Иногда, правда, Виталик ловит себя на мысли: «А что, если для него это правда только дружба?» Что если Семён остаётся, потому что ему больше некуда? Что если все эти долгие взгляды на балконе, все эти «случайные» ночёвки — просто привычка, от которой сложно избавиться? Виталик отгоняет эти мысли. Потому что даже если это так, даже если Семён никогда не посмотрит на него иначе, он всё равно будет рад. Будет варить кофе, будет готовить обеды, будет переводить ему фразы с японского. Потому что иногда любить — это просто быть рядом. И не просить ничего взамен. — Я похож на кота? — единственное, что он может сейчас сказать тихим голосом. — Нет. Ты больше похож на дворового пса, которого приютили. Но хорошего, который не гадит в углах. — Охуительная метафора, Терлецкий. — Я старался. Семён замолкает. Солнце продолжает золотить пол, на плите бурно кипит вода в кастрюле, и всё так обычно, так по-домашнему, что у Семёна перехватывает дыхание. «Домой», — в моменте думает он. — «Я хочу домой». Но ведь... он уже дома. Они едят макароны на кухне, сидя друг напротив друга. Семён жуёт быстро, как всегда, не чувствуя вкуса. Виталик, наоборот, медленно, задумчиво, иногда поправляя чуть отросшие волосы, чтобы те не лезли в глаза. Солнце садится, в комнате становится мягче, тени длиннее. На столе стоят две банки энергетика, тарелка с салатом и пучок мартовского света, который пробивается сквозь тонкие занавески. Виталик смотрит на Семёна долго, пристально. Так, что Семён начинает ёрзать. — Чё? — спрашивает он с вызовом. — Ничего, — отвечает Виталик. Помолчав, добавляет: — Ты знаешь, я подумал... У нас в Японии есть одно выражение. Семён напрягается. Он не любит, когда Виталик говорит на японском, потому что это напоминает ему, насколько они разные. Виталик из мира книг, аниме, красивых фраз. А Семён из мира, где за такие фразы ебало разбить могут. — Какое? — спрашивает он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Виталик переходит на японский. Говорит тихо, почти шёпотом, и Семён не понимает ни слова, но от звука его голоса у него мурашки бегут по спине. Что-то про «солнце», кажется. Или про «дом». Или про «ты». Виталик замолкает. Смотрит на Семёна, чуть склонив голову. — Ну и? — Семён хмурится, чтобы скрыть смущение. — Чё ты сказал? — Не скажу, — Виталик улыбается. — Ты всё равно не поймёшь. — Тогда нахуя вообще говорить? — Чтобы ты услышал. Семён смотрит на него. На этого человека, который говорит на языке, которого он не знает, который рисует комиксы, который показывает ему свой мир и не прогоняет. Который назвал его «хорошим псом» и сказал, что рад. И внутри что-то вновь щёлкает. И совсем не так, как полчаса назад — тревожно. А по-другому, совсем тихо. Как будто закрывается дверь в прошлую жизнь и открывается новая. — А если я хочу понять? — говорит Семён, и голос его звучит ниже обычного. — Что? — Виталик замирает. — Если я хочу понять, — повторяет Семён, — что ты там сказал. На своём... японском. — Ты не выучишь японский за вечер. — Я не про выучить. Я про... — Семён запинается. Он не умеет говорить так спокойно и понятно, как делает это Виталий. Но сейчас пытается. — Я про то, чтобы ты сказал так, чтобы я понял, без перевода, сам. Виталик смотрит на него долго. Очень долго, а потом медленно поднимается, обходит стол и останавливается напротив. — Ты уверен? — тихо спрашивает он. — Нет, — честно говорит Семён. — Но всё равно. Виталик не говорит ни слова. Вместо этого он протягивает руку и касается пальцами щеки Семёна. Почти невесомо, так, что Лесков сначала думает, что ему показалось. Но рука не убирается. Виталик проводит большим пальцем по острой скуле, останавливается у уголка губ. Семён не дышит. Он чувствует запах стирального порошка и яблочного шампуня, который пропитал всё пространство рядом с ним, и свой собственный табачный, горький, даже грубый. — Ну? — шепчет Семён, потому что молчать уже невыносимо. — Сейчас, — так же тихо отвечает Виталик и наклоняется. Поцелуй получается не таким, как в кино. Совсем не идеальным, не плавным, не таким, как надо. Семён дёргается вперёд и стукается носом, Виталик тихо охает, и они оба замирают на секунду, а потом смеются. Сбивчиво, нервно, но, главное, по-настоящему. — Ты... — начинает Виталик. — Молчи, — перебивает Семён и тянет его за футболку к себе. Второй поцелуй получается лучше. Семён чувствует, как пальцы Виталика запутываются в его тёмных, чуть спутанных волосах, как он сам прижимает Виталика к себе, словно боится, что тот исчезнет. Солнце за окном садится окончательно. В кухне становится сумеречно, но им не нужно света. — Ты понял? — шепчет Виталик, отстраняясь на миллиметр. — Что? — непонимающе моргает Семён. — Что я сказал на японском. — Нет, — Семён качает головой. — Но, кажется... я почувствовал. Виталик улыбается. Ту самую улыбку, широкую, светлую, от которой у Семёна внутри всё переворачивается. — Это главное, — говорит он. — Пойдём покурим. — Погоди. — Семён не отпускает его. — Скажи ещё раз. — Что? — Ну... это. По-японски, скажи ещё раз. Виталик смотрит на него, качает головой, но сдаётся. Говорит что-то тихое, тёплое, и Семён не понимает ни слова, но чувствует себя так, будто вернулся домой после долгого, очень долгого пути. Даже не так. Будто он никогда не уходил. Семён сидит на подоконнике, курит в приоткрытую форточку. Виталик рядом на стуле, прислонившись к стене, тоже с сигаретой в руках. За окном — удивительно тёплый март, солнце уже село, но небо ещё светлое, сиреневое. — Ты останешься? — спрашивает Виталик. — А то ты не знаешь, — фыркает Семён. — Знаю, но хочу услышать. Семён молчит долго. Докуривает, тушит сигарету о подоконник (Виталик сделает вид, что не заметил), поворачивается к нему. — Останусь, — говорит он. — И завтра. И послезавтра. Если... ну, если можно. — Можно, — отвечает он, а после протягивает руку и переплетает их пальцы. А за окном тает снег, и это, наверное, и есть долгожданная весна.