Апрель.

      На улице пахло снегом.       Кирилл потянул телефон из кармана. Три утра. Девятое апреля.       Этот март был холодным, но снегом уже не пахло — пахло будущим цветением и растаявшей землёй. Сейчас, в середине весны, снег хоть и не падал с неба, но ощущался во рту талой водой.       Сейчас бы кофе. Или лучше чай с мёдом? Чтобы только не чувствовать эту пресную снежную корку на нёбе.       Каждый вдох — зима. Тяжёлая. Незыблемая. Пахнущая ничем. И жгучим ментолом. И кровью — розовой на снежном покрывале.       Кирилл поморщился. Первые снежные крохи стали тянуться вниз, но таяли ещё до того, как настигали землю. Дождь накрапывал. В висках стало тянуть. Задняя часть шеи онемела.       Да, без кофе тут никак.       Двигаться желания не было. Успеет ещё. Сейчас лучше постоит.       Запах сменился: стал тяжелее, плотнее, им стало приятно дышать. Воспоминания, которые нагонял сухой снег, постепенно выветривались. С каждым днём. С каждым новым днём.       Утром. Точно таким же. Но чуть раньше. Ещё зимой. Они встретились на дороге.       Сугробов тогда было много — февраль всегда щедрый на снег. Дороги не успевали очищать. Машины застревали. Люди должны были ждать эвакуаторы, а иногда и спасательные отряды.       Аварий тогда тоже было много. В том году, в феврале, у Кирилла разбился друг — ехал себе спокойно, но в моменте, из-за ледяных пластин, которые припорошило снегом, не справился с управлением.       В этом году, февраль подарил Кириллу новую психологическую травму. Он свёл его с тем, чьё имя было страшно произносить даже про себя.       Встречаться с мужчинами всегда страшно. Особенно, когда они влюбляются в мужчину впервые. Особенно, когда для них, их же любовь — тяжёлая ноша. И ведь приходится делить её между собой. Нельзя же оставить его одного? Нельзя же сказать: ты бросишь меня этой весной, я стану тебе противен. Как сказать это тому, кого и сам уже любишь?       Больно.       В груди больно.       В голове больно.       В плечах.       В животе.       В спине.       Его бывший не умел любить так, как обычно любят люди. Он знал, как любить, знал, что говорить. Но он знал лишь о женщинах. О прекрасных существах, но не таких, как Кирилл.       Любить того, кто похож на тебя — пытка. Пытка для того, кто в твоей любви не виновен. Но страдает. Страдает. Страдает.       Кирилл подставил руку под снежные хлопья. Те сыпались вперемешку с дождевой водой. Небо окончательно затянуло серой плёнкой.       Пора домой.       Кофе. В квартире холодно, но уютно. Тут всегда так. Отопление работало еле-еле.       Кормушка на окне стояла недвижно. На неё тоже насыпало снегом, и всё пшено оказалось укрыто. Нужно будет не забыть стряхнуть снег, когда тот закончится в небесных запасах. Как понять, что твоих запасов достаточно, чтобы полюбить ещё?       Кирилл видел его недавно. С женой. По улице ехал небольшой кортеж: белые ленты на ручках, банты на крышах, наклейки-однодневки на дверях. Всего три машины. Одна из которых — его.       Губы тогда поджались, а в глазах стало мокро.       Больно. До стиснутых зубов. До сбитого дыхания. До молчаливой панической атаки в ванной. До фенибута в желудке.       Больно. Больно. Больно.       Пустота, которую Кирилл ощущал сейчас, она была прекрасной. Но она всё ещё была пустой. Не вакуумом. А именно пустотой, что в своём величии не уступала любой заполненной чаше.       Это не про отсутствие света — это про тьму.       Кирилл не мог ответить на свой же вопрос точно. Он не имел понятия, есть ли смысл любить вообще. Есть ли смысл хоть в одной секунде рядом с человеком, если время в любом случае разлучит вас? Как много человек теряет, пока любит?       Кирилл за отношения не приобрёл ничего. Ничего хорошего, если точнее. Панические атаки, проблемы с памятью, обмороки. Он получил всё, что ему могли дать нездоровые отношения. Даже нож. Не в тело, но только потому что успел увернуться. Успел отвести их обоих от ещё больших проблем.       И опять — только он. Только он старался, только он хотел, только он думал, только он желал, только он стремился, только он страдал, только он прощал, только он, только он, только он.       И всё ради чего?       Голова кружилась всё сильнее. Кирилл прикрыл глаза и попытался отвлечься. Злости не было, не было истерики.       Была только обида. Жгучая, как ментоловая жвачка, которая всегда лежала в его машине, в бардачке. Там же лежало всё, что нужно. Нож, вес, две зажигалки, пачка сиграет, шприцы и презервативы.       Всё было на месте. Всегда.       И Кирилл когда-то был там. Он сидел справа от него и смотрел. За всем и сразу. За руками. За губами. За прикрытыми веками. За огоньком зажигалки. За ложкой, которую сам же вынес. За воспалёнными венами на его руках.       Как долго он сможет скрывать это от своей жены? Или она и так об этом знает? Надолго ли-       Нет. Кирилл отмахивается от этих мыслей, как когда-то от своего инстинкта самосохранения. Теперь ему лучше не думать. Лучше забыть. Лучше просто быть.       Просто быть.       Просто жить.       Просто.       Звонок в дверь. Кирилл тянется за телефоном. Без пяти четыре.       По спине пробегаются мурашки.       Может зря он о нём думал? Может зря? Зря?       Звонок повторяется.       Нет.нет.нет.нет.       Возможно, это ошибка? Или сосед сверху: он часто напивается до беспамятства.       Звонок в дверь тянется долго. Его не отпускают. Настаивают.       Кирилл вздыхает и лёгкими шагами ступает к двери. В любой момент можно ведь сделать вид, что не слышал или спал.       В глазке темно. Закрыли пальцем?       Это он.       Ах, нет. Свет включился. Человек, которого Кирилл никогда не видел до этого, махнул рукой, чтобы датчик сработал.       Высокий. С длинными волосами. И в странно знакомой куртке.       Может мерещится?       Кирилл открыл дверь, когда увидел, что его звонок вновь пытаются начать терроризировать.       — Доброе утро?       Выше, чем показалось изначально. И волосы чуть длиннее, просто сливались с тёмной одеждой.       Кирилл держался за ручку двери, чтобы контролировать чужие действия в случае чего.       — Я — Пётр Олегович Гуменник, — без каких-либо лишних эмоций произнёс молодой человек.       И у Кирилла резко потемнело в глазах.       Снег.       Он мягкий.       Тёплый, когда лежишь в нём достаточно долго.       Пушистый.       Свитер у него тоже был пушистый, хотя и колол неприятно щёку, когда Кирилл лез обниматься. Было в этом нечто странное. Кирилл любил объятия, но они вечно его кололи. Да и любовь его любила колоться, раз уж на то пошло.       Синяки на венах.       Синяки на ногах.       Синяки между пальцев.       Синяки над пахом.       Мерзко. Мерзко. Мерзко.       Носоглотку обжигает.       Кирилл кашляет и дёргается назад. Его аккуратно придерживают за голову, чтобы не дать удариться обо что-то в полуобмороке.       Диван мягкий. На нём свитер — колючий — свёрнутый в подушку. Куртка Петра лежит на полу в прихожей. Сам юноша рядом, Кирилл пока не видит его чётко, но ощущает всем телом чужое присутствие.       Голова кружится сильно, но это ощущается где-то вне сознания. Сознание Кирилла с ним, оно в норме, оно прекрасно обрабатывает всю информацию.       Пётр Олегович Гуменник.       — У вас губы синие, — как сквозь воду, — вам надо полежать. Давайте. Давайте ляжем.       Кирилл, оказывается, уселся, когда вынырнул из обморока. И отказывался ложиться, пока на его плечи аккуратно давили.       — Зачем ты здесь?       Собственного голоса не было — Кирилл его не слышал. Он только ощущал, что губы еле ворочаются. И горячее дыхание то на лбу, то на макушке.       — Хотел поговорить.       — Уходи.       Кирилл даже так осознавал, что это ужасно. Это хуже, чем может быть. Это неправильно.       А после руки Петра оказались на лице. Обняли щёки — не сжали, а именно обняли. Так, будто лицо Кирилла — это религия. Слёзы стали смазывать большими пальцами, а ощущалось так, будто кожу просто гладят. Просто пытаются приласкать.       И Кирилл почувствовал, как выпадает из своего тела вновь.       Холодно. В квартире всегда холодно, но уютно. Кирилл помнит, что думал об этом, когда пил кофе. Но, что было дальше?       Он помнит кружку. Помнит снег. Помнит тяжесть в висках. Помнит колючий свитер.       Нет. Только не снова. Только не опять.       В глазах мутно первые пару вдохов. Потом чёткость возрастает. И вот — шифоньер в наклейках из детского журнала, покосившийся шкаф с книгами, ноутбук на зарядке, сложенные аккуратно чужие вещи.       Нет.       Нет.       Нет.       Кирилл прикрывает глаза. Мир вокруг кружится, а в грудине жжёт подкатывающей рвотой.       Нет.       Нет.       Так не должно было быть.       Тело будто выдержанная в воде лиственница. Не гнётся.       — Вам лучше?       Нет.       Ему не лучше.       Ему однозначно плохо. Ужасно плохо.       — Выметайся из моей квартиры. И забудь дорогу к этому дому.       Холодные пальцы ко лбу, а стопы к полу. Кирилл пытается подняться, но ему на плечи вновь давят. Не дают встать.       Боже. Он сейчас просто сойдёт с ума. Он начнёт орать. Ещё хоть раз-       — Хоть раз ты меня коснешься, — зашипел он, как в бреду, — ещё хоть раз, и я клянусь, я позвоню твоему отцу.       Руки тут же исчезли.       Комната замерла.       Пётр сделал шаг назад.       Кирилл открыл глаза.       Высокий, но тонкий. Не похож на него, но с его фамилией. Ужасно.       Просто ужасно.       — Он знает, что ты тут?       — Нет.       Нет. Только не это. Только не так.       — Почему?       — Он не знает, что о вас знаю я.       Просто чудесно. Просто великолепно. Просто прекрасно.       Всё намного хуже, чем могло бы быть. Всё абсолютно ужасно. Отвратительно. Грязно.       — Зачем?       — Он повесился вчера.       Грудь изнутри треснула. Кирилл всхлипнул. Его лицо скривилось от боли.       Голова склонилась вниз. Голени свело судорогами. Всё тело покрылось крупной дрожью.       Нет.       Только не так.       Только не-       — А что с женой?       — Я не знаю. Мы не виделись с ней. Послезавтра суд. Там и познакомимся.       Суд? Что? Какой суд?       Кирилл не сказал ничего вслух. Это не его дело. Не его семья. Не его отношения.       В горле першило. Ресницы слипались от слёз. Дыхание всё никак не могло выровняться.       — Вам принести воды?       Вопрос повис между ними. Кирилл не отвечал. Он хотел бы попить, но разрешать его сыну ходить по своей квартире — разве так можно?       — Тебе не противно?       — От чего?       — Ты осознаешь, кем я ему был?       Вопрос вновь повис без ответа. Пётр вышел из комнаты. Судя по звукам, он нашел стакан среди помытой ночью посуды и наполнил его водой.       — Мне без разницы, — кинул Пётр неоднозначно, когда Кирилл уже осушил стакан, отставляя его на пол, к ножке дивана.       — Мы трахались, — плюнул желчью Кирилл, — с твоим отцом, Петя. С твоим. Отцом.       — Мне всё равно.       Его голос не дрогнул. Его лицо не исказилось. Его глаза не потемнели ни на секунду.       Кирилл шмыгнул носом и прикрыл глаза. Он досчитал до трёх.       Потом ещё до восьми.       Потом до двадцати.       — Зачем ты здесь?       — Я хотел поговорить, — бесцветно выдохнул юноша, — и узнать: как вы сейчас?       Кирилл усмехнулся уголком губ.       — Надеюсь, ты доволен тем, что увидел.       — Нет.       Вновь строго. Вновь обычно. Вновь пресно.       Пётр говорил так, будто не заботился о нём в бессознательном состоянии. Будто его появление — это не такая уж и проблема.       — Почему?       — У меня есть совесть.       — Этим ты, видимо, в мать.       Кирилл думал, что ужалит его, а в итоге сделал этими словами больно себе же.       — Безусловно, — сухая усмешка растянула губы юноши.       Кирилл почувствовал себя жалким.       — В любом случае, — голос стал сиплым, — ты узнал, как я. Теперь-то ты уйдешь?       — Нет. Я должен убедиться.       — В чём?       — Что тот вы всё ещё существуете.       У Кирилла пересохло во рту. Снова. Воды просить смысла не было. Он не мог сейчас думать о чём-то кроме этих слов.       — Он говорил обо мне?       — Никогда. Я нашёл письма. В старом ноутбуке. Папку с вашим именем. Фото.       — Зачем ты читал его письма?       Кирилл не хотел знать этого.       — А зачем он их хранил?       Вопросом на вопрос. Отвратительная черта. Единственное, чем сын похож на отца.       Пётр опустился на колени перед диваном. Теперь они оказались почти на одном уровне.       Кирилл почувствовал запах — не его. Новый. Чужой. И совсем простой. Дорогая туалетная вода и холодный воздух с улицы.       — Он вас любил.       Кирилл вздрогнул и отрицательно мотнул головой. Нет. Он не хочет об этом думать. Не хочет слышать это от его сына.       — Замолчи, — попытался остановить следующую волну слов Кирилл.       — Я не знаю, как это называется у нормальных людей. Но он вас любил. И ненавидел себя за это.       Господи, за что ему это? За что? Почему он должен проживать это опять? Почему должен слушать это даже после его смерти?       — Я знаю, — прошептал Кирилл, жмуря глаза, — всегда знал.       — И всё равно оставались.       Слёзы пришли снова. Они подступили к горлу. Затянули носоглотку плёнкой. Пальцы запутались в волосах на затылке. Кирилл сжал их у корней, чтобы ощутить боль. Но не почувствовал ничего.       Кирилл плакал. Без всхлипов. Без судорог. Без истерик.       А после — касание. Вновь. Слёзы стёрли, а руки на щеках оставили.       — Не надо.       Кирил дышал так, будто его долго держали под водой, без возможности вобрать кислород в лёгкие.       — Я знаю, — как эхо.       — Ты не он.       — Слава богу.       Без тени усмешки. Словно Пётр не желал иметь ничего общего с ним. Это почему-то делало Кириллу больнее.       — Сколько тебе?       — Двадцать три.       Нет. Господи.       Кирилл попытался отстраниться, но ладони не выпустили его лицо.       — Я младше тебя, Петя, — не веря своим же словам шептал Кирилл. — Ты должен меня ненавидеть. Ты не должен стоять здесь. Не должен помогать мне.       — Возможно, — его голос дрогнул впервые. Совсем чуть-чуть. Но этого оказалось достаточно, чтобы Кирилл задрожал сильнее.       — Тогда почему?       — Потому что вы — единственный, кто его по-настоящему знал.       Секунда. Тишина. Первая трамвайная трель.       — Я не хочу целовать тебя, — это произнесли лишь губы.       Кирилл видел. Он ощущал всем телом. Эти глаза, эти руки, это желание. Он ощущал его.       Он всё прекрасно понимал.       И он не мог позволить себе согласиться.       Но он сделал это, как только Пётр вновь огладил его скулы, собирая подушечками пальцев фантомы слёз. Так нежно. Так искренне. Так измученно.       Кирилл закрыл глаза. Под веками было темно. И там всё перестало иметь значение.       Возраст. Фамилия. Прошлое. Всё осталось под апрельским снегом.