Опора ставшая капканом

Сумерки в Форксвуде никогда не приходят мягко. Они не опускаются, не приходят, не наступают — они просто берут своё. Фонари в к слову, никогда не освещали этот город. Они только обозначали. Вот здесь лужа. Вот здесь подворотня. А вот здесь человек, который думает, что он один. Эти жёлтые пятна на асфальте? Не обольщайтесь. Это не островки спасения, а хрупкие витрины, под которыми слишком удобно рассматривать очередную жертву. Стой в пятне фонаря достаточно долго и тот, кто охотится в тени, скажет тебе спасибо за удобство. В этот час город ждал. Он умел это делать — без суеты, с той ледяной, неподвижной сосредоточенностью, какая бывает только у очень старых хищников перед броском. У местной тьмы был осязаемый, физический вес, она ложилась на плечи тяжёлым, сырым пальто, пропитанным запахом прелой листвы. Даже у здешней тишины острые края. Стоит войти неосторожно, и порежешься. Но Артур Прайс не резался. Артур Прайс не спотыкался. Артур Прайс был именно тем типом людей, которые искренне верили: достаточно нужных людей вокруг и тебя не достанут. Ни закон, ни совесть. За пятьдесят два года жизнь ни разу не дала ему повода усомниться в этом. И это была его главная ошибка Но об этом — чуть позже. Здание службы социальной опеки после восьми вечера пахло по-другому. Днём это был растворимый кофе третьего сорта, пластиковые стулья вдоль стен, пропитавшиеся чужим, прогорклым отчаянием так основательно, что никакая химия уже не брала. По коридорам ходили люди с пустыми глазами и мятыми папками — приходили с остатками надежды, уходили без неё. Артур видел их насквозь: долги, пьянство, тесные квартиры, дети, которых не хотели, но завели, потому что так получилось. Когда последний посетитель убирался восвояси здание наконец-то переставало притворяться. Оставался только запах хлорки и старой бумаги. Этот коктейль запахов стойко ассоциировался с моргом, местом, где у человека больше нет имени, а есть только инвентарный номер. Если повезёт, сквозь всё это пробивался шлейф его собственного одеколона, умудрившегося пережить очередной утомительный день. «Creed Aventus», сто сорок долларов за флакон. Два нажатия на запястье, одно на шею. Он сидел в своём кабинете, вальяжно откинувшись на спинку кожаного кресла итальянской выделки, заказного, под намеренно культивируемый образ человека, привыкшего к лучшему. За спиной тянулась стена: дипломы в рамках, благодарственные письма от мэрии, почётные грамоты от организаций, о существовании которых Артур узнал ровно за день до церемонии вручения. И фотография, одна, в самом центре, на самом видном месте. Артур жмёт руку сенатору штата. Оба улыбаются. Оба в хороших костюмах. Оба прекрасно знают, чего стоит эта улыбка и сколько именно она стоит, если быть точным, пятнадцать процентов с каждой закрытой сделки, перечисляемых на счёт в Панаме через подставную консалтинговую фирму с красивым названием и нулевым штатом сотрудников. Сенатор был человеком последовательным: он не лез в детали, не задавал лишних вопросов за что и получал свою долю. Артур ценил это качество превыше всего. Партнёр, который умеет не замечать — дороже любого адвоката. Перед Артуром на столе лежала папка, тонкая, почти невесомая, но в ней умещалась вся недолгая и, честно говоря, никчёмная жизнь пятилетней Мии Браун. Стандартный бланк. Несколько листов. Цветная фотография, сделанная во время планового осмотра жилищных условий. На фото девочка улыбалась, прижимая к себе облезлого, серого от времени плюшевого зайца с оторванным ухом. Артур медленно провёл кончиком дорогой перьевой ручки по лицу ребёнка на снимке, оставляя жирный чернильный след там, где прежде была улыбка. Частое дело. Мать девочки, Дженнифер Браун, двадцать восемь лет, посудомойщица в закусочной, просроченный договор аренды, тридцать два доллара на счету и задолженность по коммунальным платежам за пол года, которую она, судя по всему, собиралась погасить исключительно силой оптимизма. Ни судимостей, ни прецедентов, ни единого пятна в личном деле, что само по себе означало дополнительную работу. С теми, у кого уже есть история, проще: бери что есть, расширяй до нужных размеров, подшивай в папку и готово. Чистые листы требовали мастерства. Но он всегда умел пачкать их красиво. — Перспективная малышка, — произнёс он. Просто так. Вслух, и его голос в пустом кабинете прозвучал сухо, и совершенно безмятежно. Так произносят слова люди, у которых давно атрофировалось то место внутри, где у нормального человека располагается совесть. Его работа требовала филигранности. Нужно было не просто вырвать ребёнка из семьи, это мог бы сделать любой бездарный чиновник средней руки. Артур работал иначе. Он сделал так, чтобы у матери, этой жалкой, сопливой тени с её тридцатью долларами на счету и просроченным договором аренды не осталось ни единого шанса на обжалование. Ни юридического, ни морального. Ни единой щели, в которую можно было бы просунуть палец в попытке втиснуться в дверь. Артур был мастером по поиску трещин в человеческих слабостях. Пьянство отлично, но мало. Пьянство плюс один опрокинутый на пол стакан во время "внезапной" проверки, зафиксированный в протоколе как «признаки систематического злоупотребления алкоголем в присутствии ребёнка» — это уже материал. Депрессия хорошо, но недостаточно. Депрессия плюс вовремя брошенный намёк участковому психиатру, который, к слову, получал от Артура ежегодный "консультационный гонорар" в конверте, и вот уже в личном деле матери появляется запись о «нестабильном психоэмоциональном фоне, не позволяющем обеспечить безопасную среду для несовершеннолетнего». Артур умел расширять трещины до размеров бездонной пропасти, не оставляя на собственных пальцах ни единого заусенца. За последние одиннадцать лет он закрыл восемьдесят четыре дела. Восемьдесят четыре ребёнка, изъятых из семей. Если бы кто-то потрудился поднять статистику и соотнести её с датами, цифрами и направлениями, картина сложилась бы пугающая. Но никто не трудился. Отчасти потому, что городская бюрократия надёжно хоронила концы в воду. Отчасти потому, что Артур заблаговременно позаботился о том, чтобы нужные люди были заинтересованы в слепоте. Он открыл нижний ящик стола. Там, в бархатном лотке, покоилась его истинная гордость, его коллекция. Не деньги. Деньги для Артура давно стали лишь скучными цифрами на экране, лишёнными запаха и триумфа. Здесь покоились его настоящие трофеи: аккуратные стопки документов об отказах и крошечные сувениры, безмолвные свидетельства каждой безупречно закрытой сделки. Артур с почти нежным трепетом коснулся заколки-бабочки, перламутровой, с золотой окантовкой, явно детской, явно из тех, что покупают на рынке за три доллара, потому что это всё, что можно позволить себе при зарплате уборщицы. Она стоила ему одного фальшивого протокола и принесла новенький Ролекс на запястье, не в качестве оплаты, нет. В качестве благодарности от людей, которые умели ценить качественную работу, и товар. Рядом пылился пластиковый самолётик с отломанным крылом, обломок чьего-то чужого детства, который он так удачно обменял на место в совете директоров благотворительного фонда, открывавшего двери в нужные кабинеты. Одинокая пуговица от детского пальто, серая, с потёртыми краями, выглядела сиротливо, но для Артура она сияла ярче любого бриллианта: она напоминала о проценте с Сиэтлской партии двухлетней давности. Тогда всё прошло особенно чисто. Без единого скрипа. И ещё десятки подобных безделушек. Для кого-то очевидный хлам, пропитанный слезами и чужой болью. Для него просто ликвидные активы, которые он виртуозно конвертировал в роскошную жизнь. В парочку винтажных тачек. В костюмы за три тысячи долларов. В виллу в Тоскане, где через две недели он собирался пить местное вино на веранде, глядя на закат над оливковыми рощами. Каждая вещь в этом ящике имела свою цену, и Артур Прайс знал её до последнего цента. Он взял зайца и поднёс к свету лампы. Потрёпанный, серый от времени, с пуговками вместо глаз и дыркой там, где когда-то было ухо. Он повертел его в пальцах, разглядывая без всякого интереса. Затем перевёл взгляд на фотографию Мии. Девочка смотрела на него с бумаги, улыбка, заяц, оторванное ухо. Артур уже точно знал, куда она отправится. И нет, это не будет уютный приют с чистыми простынями и добросердечными воспитателями, которые читают на ночь сказки. Завтра на рассвете к чёрному ходу подъедет фургон без номеров. Серый. Неприметный. Водитель будет знать ровно столько, сколько ему положено знать. Мию уже списали по спецзаказу для частной клиники в Такоме, небольшого, абсолютно легального с виду учреждения, которое числилось в реестре как центр детской реабилитации. Один здоровый ребёнок, если смотреть на него без сентиментальности, это дорогостоящий, высококачественный набор. Почки. Роговица. Костный мозг. Сердце — если покупатель готов доплатить за срочность. Рынок органов не знал кризиса, не знал рецессии и не знал слова «нет». Он знал только спрос. И Артур Прайс, пунктуальный, аккуратный, совершенно лишённый сантиментов был одним из его лучших поставщиков. — Ничего личного, крошка, — Артур небрежно бросил зайца в ящик, и тот упал с тихим стуком, ударившись глазами о деревянное дно. — Ты просто слишком дорого стоишь, чтобы позволить тебе гнить в нищете. Считай, что я делаю тебе отдолжение. Он встал, поправил пиджак с той педантичностью, которая выдаёт людей, привыкших контролировать всё вплоть до складки на лацкане и выключил лампу. В наступившей темноте его зелёные глаза на мгновение блеснули холодным, рептильным блеском. В этот момент он чувствовал себя богом. Богом, который решает, кому позволено дышать, а кому суждено стать удобрением для чужого благополучия. И эта роль никогда не тяготила его. Напротив  она была единственной, в которой он ощущал себя по-настоящему живым. Артур вышел на парковку, с наслаждением вдыхая прохладный воздух сумерек. Машина стояла там, новенький, чёрный BMW Х седьмой серии, вымытый сегодня утром до зеркального блеска. Артур уже нащупал в кармане ключ, когда почувствовал это. Не звук. Не движение. Что-то менее осязаемое, изменение в структуре воздуха, как бывает перед грозой, когда атмосфера вдруг набирает вес и начинает давить на плечи. Инстинкт, который он столько лет глуши купленными законами и ощущением собственной неприкасаемости, теперь истошно вопил из самых тёмных углов: «Беги». До машины он так и не дошёл. От стены здания словно отлипла сама тень, слишком массивная и неподвижная, чтобы быть просто игрой света. Фигура стояла там, где свет фонаря обрывался, уступая место абсолютной мгле. Сначала это был просто силуэт. Высокий. Неестественно широкоплечий. Неподвижный, как скала и именно эта неподвижность была страшнее всего. Артур замер. Его тело среагировало быстрее разума: пальцы судорожно сжали телефон в кармане, а в груди что-то неприятно, тошнотворно заворочалось. Когда фигура сделала шаг вперёд, свет фонаря выхватил маску — череп оленя. Настоящий. Не пластик, не театральный реквизит, это была кость. Сухая, выцветшая, с неровной пористой текстурой и мелкими трещинами по своду, которые образуются только от времени. Длинные, тяжёлые рога отбрасывали на асфальт ломаные, уродливые тени, похожие на трещины в замёрзшем озере. Пустые глазницы смотрели прямо на Артура, чёрные провалы, в которых не было ни капли живого. Под маской не проглядывало ни глаз, ни кожи, казалось, если он снимет костяной лик, под ним окажется лишь всепоглощающая тьма. У Артура мгновенно пересохло во рту. Чёрная майка с высоким горлом плотно обтягивала широкую грудь незнакомца, подчёркивая перекатывающиеся под кожей мышцы с той наглядностью, которая бывает только у людей, превративших собственное тело в рабочий инструмент. Ткань натягивалась на плечах, выдавая массивность, от которой физически веяло угрозой. Это были руки человека, которому не нужно оружие, чтобы убить, он мог бы раздавить шейные позвонки Артура одним незамысловатым движением, словно перезрелый плод. Чёрные брюки карго еле скрывали тяжёлую мускулатуру ног, а массивные военные ботинки стояли на асфальте так твёрдо, будто вросли в него. По бокам бёдер тянулись широкие кожаные ремни с ножами. Не один. Их было несколько. Каждый в своём чехле. Артур почувствовал, как ледяной холод скользнул вдоль позвоночника. Перед ним стоял хищник, привыкший доводить начатое до конца. В незнакомце не было ни нервозности, ни показной агрессии, только полная, пугающая концентрация человека, который уже принял все решения заранее и пришёл сюда исключительно для того, чтобы превратить задуманное в жизнь. И тут Артур понял, слишком ясно понял: за ним пришли. Тишина навалилась на него всей своей массой. Она стала физически ощутимой, липкой и горячей, несмотря на ночную прохладу. Чтобы не слышать, как в ушах, словно набат, бьётся собственный пульс, Артур заговорил первым. Каждое слово давалось ему с трудом. — Конкуренты прислали? — выплюнул он, пытаясь растянуть губы в ироничной усмешке. Мышцы лица не слушались, усмешка вышла кривой, дёрганой гримасой, обнажающей зубы. — Смешно. Передай своим нанимателям, что они дешевле, чем я думал, раз платят за такие… театральные эффекты. Он отступил. Подошвы туфель беспомощно заскользили по мокрому асфальту. Сама земля под ногами казалась предательски ненадёжной, готовой провалиться под колоссальным давлением того, что нависло над этой парковкой. Запах озона, гнилых листьев и дешёвого бензина забил ноздри, мешая дышать. — Послушай, — голос Артура дрогнул, кислота паники уже вовсю разъедала его изнутри. Ему стало не хватать воздуха. — Ты не понимаешь, во что влезаешь. За мной копы. Вся верхушка, слышишь меня? Каждый «глухарь» в этом городишке, каждое похороненное дело — всё это оплачено лично мной. Если со мной что-то случится… — он запнулся, перехватывая дыхание. Воздух стал плотным, как кисель. — Если со мной что-то случится, они перевернут этот город. Тебя найдут. Быстро. Мужчина в маске стоял неподвижно. Он просто наблюдал, слегка склонив голову набок. И в этом неподвижном взгляде пустых глазниц было столько издевательского наслаждения чужой агонией, что у Артура перехватило горло. Грудную клетку словно сжало стальным обручем. Он почувствовал, как по спине пополз липкий, ледяной пот. — Как бешеные собаки… — Артур уже не говорил, он тараторил. Язык стал неповоротливым, во рту пересохло. Первобытный, животный ужас, который он так отчаянно пытался замаскировать под угрозу, теперь проступал в каждом звуке, в каждом судорожном вздохе. — Они вырвут тебя из любой норы. Уходи, пока я даю тебе шанс. Он блефовал. Каждое слово вылетало из горла комом сухой, никчёмной лжи. Мозг метался в поисках выхода, имени, суммы, рычага, способного остановить это… чудовище. Но в голове пульсировала только одна мысль, бьющаяся о стенки черепа, как раненая птица в клетке: «Не я. Это должен быть не я». Паника парализовала его, лишая возможности мыслить рационально. Ему казалось, что он тонет. Из-под маски вырвался короткий смешок — тихий, такой ласковый, звук этот напоминал шелест сухой листвы. Воздух вокруг них словно застыл, становясь ледяным и неподвижным. — Хах, копы? — Незнакомец произнёс это слово медленно, смакуя каждый звук. — Неужели ты про тех парней из департамента, которым ты отваливаешь долю со сделок? Не строй напрасных ожиданий, Артур. Для них ты никогда не был партнёром. Он сделал шаг вперед. Медленный. Ленивый. Тяжёлый ботинок глухо стукнул по асфальту, резонируя в самой груди Артура. Тень мужчины накрыла его, отрезая от света фонаря. — Ты для них — дойная корова, которая внезапно забрела на бойню, — в голосе из-под маски проступило глубокое, издевательское пренебрежение. — Ты больше не актив. Ты — обуза. Живой компромат. Артур открыл рот, чтобы возразить, чтобы закричать, но мужчина перебил его, делая ещё шаг и нависая над ним, словно скала. — Они не станут тебя искать. Им даже в голову это не придёт. Они первыми сожгут твои отчёты и сотрут твой номер из телефона, как только я с тобой закончу. Поставят подпись под протоколом осмотра трупа и пойдут домой, ужинать с семьями, как ни в чём не бывало. И знаешь что? Им даже будет капельку легче дышать. Без тебя. Артур почувствовал, как у него подкашиваются колени. Тело предало его, оно больше не принадлежало ему. Иллюзия контроля, которой он дорожил всю жизнь, рассыпалась в прах. Реальность вокруг него сузилась до этой парковки, до этого нечто в маске черепа и до этой удушающей тишины, в которой он слышал только свой собственный, прерывистый хрип. Ему стало нечем дышать. На мгновение ему показалось, что сердце просто забыло, как толкать кровь по венам. Воздух в лёгких внезапно стал густым и едким, как дым, а ноги чужими, будто их залили свинцом прямо здесь, на этом проклятом асфальте. Он всё ещё пытался выстроить в голове логическую цепочку, найти хоть что-то что остановит всё это, но мозг выдавал лишь белый шум. Убийца сократил дистанцию до предела, и Артур почувствовал замогильный холод исходящий от него. И только когда маска оленя наклонилась, и пустые глазницы уставились в самую его суть, туда, где, по идее, должна была располагаться душа, оцепенение лопнуло. Оно не ушло. Оно взорвалось чем-то первобытным, это был страх смерти. Артур резко качнулся назад, едва не подвернув ногу на скользком пятне масла, и сорвался на бег. Он больше не был Артуром Прайсом, вершителем судеб, богом маленьких жизней. Он был куском мяса, который в панике искал спасения. «Нет. Это происходит не со мной. Не со мной. Господи, пожалуйста», — пульсировало в висках в такт сумасшедшему ритму сердца. Этого просто не может быть. У меня счета на Кайманах! Счета, о которых не знает ни одна живая душа, там миллионы, сука, миллионы! У меня яхта в марине Монте-Карло, она ждёт следующего лета, она уже оплачена, до единого, блять, цента оплачена! Я должен стоять на её палубе, пить холодное шампанское, смотреть на солнце а не задыхаться от холодного воздуха в этом чёртовом городе! Он влетел в лес, вслепую проламываясь сквозь ночную чащу. Хлёсткие, ледяные ветки били по лицу, сдирая кожу в кровь, но Артур не чувствовал боли, только липкий страх. Колючий кустарник намертво вцепился в шерсть дорогого пиджака. Звук рвущейся ткани разорвал тишину, показавшись Артуру грохотом выстрела, но он даже не оглянулся. Он просто рвал вперёд, оставляя на ветках лоскуты своей благополучной жизни. Преследователь не бежал. Он охотился. Артур слышал его шаги за спиной, тяжёлые, размеренные, убийственно спокойные. Он не торопился. Он сознательно давал ему фору, превращая погоню в чистый аттракцион садизма. Так кошка позволяет полуживой мыши доползти до самого края норы, чтобы в последний момент лениво прижать лапой её хвост к земле. — Знаешь, что самое забавное в таких, как ты? — Голос убийцы накатывал то слева, то справа, рикошетя от вековых стволов и растекаясь в темноте, как маслянистая грязь. — Вы верите в свою неприкасаемость, пока не почувствуете вкус собственной крови во рту. Артур споткнулся о торчащий корень, едва удержав равновесие, пальцы сорвались в рыхлую, холодную землю. Лёгкие горели так, словно он наглотался битого стекла. — Ну же, Артур! — донеслось из темноты, и в этом голосе сквозило такое откровенное, глумливое удовольствие, что у Прайса пережало горло. — Где твоя хвалёная выдержка? Где твой божественный блеск? Прямо сейчас ты выглядишь как напуганная крыса, потерявшая дорогу к помойке. В глазах помутилось, картинка перед ним поплыла и задергалась рваными кадрами. В темноте среди сосен ему почудился силуэт, показалось, будто жуткая тень мелькнула прямо впереди, отрезая путь. В диком ужасе, ослепленный собственной паникой, он шарахнулся в сторону, едва не протаранив стволы деревьев. — Беги, беги, ты же так любишь всё контролировать! — Издевательский голос прозвучал почти над самым ухом, хотя позади снова хрустнула ветка. Убийца словно играл с пространством, лишая жертву последних остатков разума. — Вот как раз и проверим, насколько хорошо ты контролируешь собственные ноги. Двигайся, Прайс. Мне скучно. Слова ещё не успели осесть, как Артур споткнулся о выпирающий корень и рухнул ничком. Гнилая, склизкая листва вперемешку с жидкой грязью забила рот, лишая возможности сделать вдох. Он судорожно, по-собачьи заскрёб пальцами по земле, пытаясь отползти, но тяжёлый ботинок опустился прямо на спину, между лопаток, с весом, которому невозможно сопротивляться. Раздался сухой, отчётливый хруст. Боль вспыхнула мгновенно. Острая, рвущая, сбивающая дыхание в беспорядочные судорожные толчки. Артур даже не понял, что именно сломалось, но почувствовал, как внутри что-то пошло не так. Окончательно. Бесповоротно. Сломанное ребро вонзилось в легкое, и каждое мизерное движение отзывалось невыносимой болью. Вес сверху был сокрушительным. Артура буквально впечатало лицом в лесную жижу, выбивая из лёгких остатки кислорода с влажным, жалким хрипом. — Пять миллионов… — выдохнул он, захлёбываясь грязью, и пузырьки кровавой слюны лопнули на его губах. — Мой телефон… в кармане… я введу код. Только не убивай. Я отдам всё, слышишь?! У меня счета… на Кайманах, в Люксембурге. Всё твоё! Только… оставь в покое… Его затрясло в рыданиях, тело обмякло, растеряв последние остатки человеческого облика. Артур Прайс, человек, который ещё час назад распоряжался чужими судьбами одним росчерком пера, сейчас был готов лизать этот чёрный ботинок, лишь бы нож, сверкавший в лунном свете, не коснулся его кожи. — Посмотри на меня! — его голос сорвался на визг, сочащийся чистым безумием. — Я дам тебе не только деньги. Я дам тебе имена. Всех! Тех, кто выше меня, кто замутил всё это… Ты получишь всё, что пожелаешь. Только отпусти! Я не хочу умирать здесь… Не в этой грязи. Не так! Убийца медленно опустился на одно колено, нависая сверху. Белая кость маски черепа оказалась так близко, что Артур почувствовал застоявшийся запах старой кости и ледяного металла ножа. Мужчина замер, глубоко и шумно втягивая носом воздух, словно упивался ароматом животного ужаса, исходящего от жертвы. Его пальцы на рукояти ножа дрожали от сладкого, пьянящего нетерпения. — О, так мы перешли к торгам? — прошептал он, и в его голосе проступил хриплый, бархатный кайф. — Деньги. Имена. Как трогательно. Ты всё ещё думаешь, Артур, что тебе есть чем торговать. Он выдержал паузу. Длинную. Тягучую. Наслаждаясь каждым мгновением гнетущей тишины и тем, как Прайс под его весом судорожно пытается поймать ртом хоть каплю воздуха. — Помнишь юриста? — произнёс убийца негромко, будто речь шла о пустяке. — Того самого, которого вы так аккуратно вычеркнули из списка живых. Ты ведь тоже голосовал «за». В лице Артура что-то дрогнуло. Едва заметно, но он поймал это движение и негромко, мягко засмеялся. В этом смехе не было злости. Наоборот, он прозвучал почти тепло, по-дружески. — Вижу, вспомнил, — с тихим, глубоким удовольствием констатировал голос из-под маски. — Вот и хорошо. Значит, умрёшь с полным пониманием, за что именно. Прежде чем Артур успел выдавить хоть слово, мир вокруг него перевернулся. Железные пальцы в кожаной перчатке мёртвой хваткой сомкнулись на его горле, мгновенно перекрывая кислород. Рывок был такой сокрушительной силы, что взрослый, грузный мужчина, как тряпичная кукла, оторвался от земли. Секунду спустя его с глухим, костедробительным стуком впечатало спиной в шершавый ствол дуба. Из лёгких с рваным сипом вылетел весь воздух. Кора дерева впилась в лопатки, позвоночник отозвался сухим, опасным хрустом. Убийца намертво пригвоздил его к дереву, нависая сверху с леденящим, расслабленным спокойствием. Его предплечье навалилось на гортань Прайса, вдавливая её внутрь, заставляя жертву хрипеть, сипеть и беспомощно сучить ногами по воздуху. — Знаешь, что самое мерзкое в тебе, Артур? — голос из-под маски до этого момента оставался ровным, почти будничным, но на последнем слове убийца резко, с глухим рыком повысил тон, намертво вдавливая предплечье в гортань Прайса. Стенки трахеи с хрустом сошлись внутри, полностью перекрывая воздух. — Не то, что ты проголосовал «за». А то, что ты даже не поморщился. Ты хотя бы попытался выторговать жизнь старого друга?! — рявкнул он прямо в лицо бледнеющему мужчине, выплёскивая всю скопившуюся злость. Пауза затянулась. Артур только беспомощно дёргался, широко раскрыв рот, пока из глаз катились слезы удушья, а лицо стремительно наливалось багровым цветом. Убийца вглядывался в его конвульсии ещё секунду, а затем… давление на горло резко исчезло. Мужчина отступил на полшага и снова вернулся к прежнему, вальяжному и почти игривому тону, будто только что не пытался раздавить чужую шею. — Нет. Конечно же, нет, — весело, с издевкой констатировал он, наклонив голову набок. — Зато сейчас за собственную шкуру ты готов ползать в ногах словно червь. Как жалко. Он неторопливо вытащил нож. Сталь хищно лизнула лунный свет. — Давай проверим твою комплектацию, — произнёс он негромко, и в его голосе снова проступило то самое искреннее, детское, пьянящее предвкушение, от которого у Артура окончательно отказал разум. — Ты ведь постоянно твердил, что у каждого внутри есть цена. Сейчас мы узнаем твою. — Нет! — выдохнул Артур, едва обретя способность дышать. Это было уже не возражение, а слепая, животная молитва человека, который сорвался в бездну. — Нет, нет, нет… подожди, я прошу тебя! Убийца не стал ждать. Он налетел мгновенно, единым резким движением сократив дистанцию и снова впечатывая Артура в ствол дерева. Нож вошёл в плечо резко, пробуя плоть на вкус и провернулся с тошнотворным, влажным хрустом разрываемых связок. Артур дёрнулся всем телом, горло разодрал беззвучный крик, убийца наглухо заткнул его ладонью в перчатке, глубоко и сильно вдавив голову жертвы в кору. Он замер, зажмурившись под маской от удовольствия, ловя эту конвульсивную дрожь каждой клеточкой своего тела. — Шшш, тихо, — пролепетал он, прижимаясь маской к самому виску Артура. — Слышишь этот звук? Это волокна дельтовидной мышцы. Словно старые струны. Божественно. Он резко убрал ладонь. Артур немедленно захрипел, дико захлёбываясь воздухом: — Господи, нет… только не это… нет! Пожалуйста! — Твой Бог не поможет тебе, Артур, — глухо перебил убийца. Его пальцы на рукояти ножа подрагивали от азарта. — Просить его о чём-то сейчас, пустая трата кислорода. А у тебя его осталось не так много. Сталь скользнула вниз, разрезая шёлк рубашки и плотную ткань брюк. Артур почувствовал леденящий холод на коже живота за секунду до того, как пришла истинная, разрывающая сознание боль. Убийца не просто резал, этот ублюдок вскрывал брюшину профессионально, точным продольным анатомическим разрезом по белой линии живота, обходя пупок. Артур закричал, дико, на одной непрерывно звенящей ноте, теряя рассудок от ощущения, как лезвие рассекает сухожилия. Убийца не затыкал его. Он замер, глядя на то, как обнажаются слои мышц, и под маской расплылась блаженная улыбка. Он буквально упивался этим криком, как лучшей симфонией в своей жизни. — Да… ори, Артур. Выпускай из себя эту гниль, — произнёс он, и в его голосе проступил хриплый, тягучий кайф. Внутреннее брюшное давление сделало своё дело. Петли кишечника под собственной тяжестью подались вперёд, влажно вываливаясь из разреза. Запах сырого мяса, железа и парного тепла заполнил пространство между ними. Артур опустил взгляд. Шок и массивный выброс адреналина удерживали его сознание в абсолютной, звенящей ясности. Он видел собственное тело, вывернутое наизнанку. Настоящий кошмар наяву. Его затрясло так сильно, что зубы начали крошиться друг о друга. — Убей… убей меня… — заплетыкающимся языком взмолился Артур, глядя на палача стекленеющими, безумными от боли глазами. — Прошу… прекрати… убей меня! Убийца удивлённо приподнял брови под маской. Он медленно опустился на корточки перед распластанным у дерева Прайсом. Без тени брезгливости он запустил пальцы в перчатке прямо в брюшину, грубо раздвигая рваные края окровавленной кожи в стороны. Артур хрипел, пока палач, не торопясь, ощупывал его внутренние органы, скользя ладонью по влажным, горячим стенкам желудка и пульсирующим сосудам, словно перебирал дорогие чётки. В тишине леса этот утробный, хлюпающий звук плоти казался оглушительным. Убийца замер на мгновение, слегка сжав пальцы, и утробно, бархатно рассмеялся: — Да погоди ты помирать. Может, чего поинтереснее придумаем? Куда ты вечно спешишь, Прайс? Мы ведь только начали. Он слегка потянул за одну из петель, заставив Артура выгнуться дугой в беззвучном, рвущем судороге спазме. Убийца затаил дыхание, ловя этот момент, смакуя каждую секунду чужой агонии, как редкий деликатес. — Смотри на меня, — приказал он, наклоняясь к лицу бледнеющего мужчины. Артур с трудом поднял глаза. Пустые глазницы черепа смотрели в ответ, и в них отражалось чистое, абсолютное торжество хищника, завершившего идеальную охоту. — Ты торговал бесценным, — произнёс он с глубоким разочарованием. — А сам не стоишь даже той стали, которую я сейчас о тебя мараю. В тебе слишком много гнили. Если бы я вырезал твоё сердце и бросил его собакам — они бы сдохли от одного только запаха. Артур уже не слышал. Глаза его начали закатываться, давление стремительно падало. Поняв, что игрушка ломается, убийца недовольно вздохнул. Последний удар не был милосердным. Он вогнал лезвие в горло вдоль, вскрывая трахею одним точным, выверенным движением и шагнул назад, тело Артура рухнуло в грязь с влажным, тяжёлым звуком, окончательно увлекая за собой то, что ещё несколькими минутами назад было внутри него. Мужчина в маске остался стоять над мертвецом. Пылающий накал охоты мгновенно сошёл на нет, оставив после себя лишь приятную, тягучую истому во всём теле. Убийца глубоко, медленно выдохнул и запрокинул голову назад, глядя на блёклые звёзды сквозь кружево чёрных сосновых веток. Ночной воздух приятно холодил шею. Он потянулся всем телом, раскинув руки в стороны, пока в затекших плечах не раздался сухой хруст, а после лениво, по очереди размял кисти рук. Запястья отозвались глухими щелчками. Опустив взгляд на распластанную в грязи куклу, которая когда-то звалась Артуром Прайсом, он пренебрежительно качнул головой. Мужчина наклонился, перехватил лезвие ножа и плавными движениями принялся вытирать дорогую сталь о шёлковый галстук жертвы. Он переворачивал нож то одной, то другой стороной, пока зеркальная поверхность снова не стала безупречно чистой, отражая холодный лунный свет. Он не терпел небрежности. Оружие требовало уважения. Убрав нож в ножны, убийца бросил последний, короткий взгляд на изуродованное тело. — Мусор, — негромко повторил он в пустоту. Он развернулся и не торопясь, прогулочным шагом направился вглубь чащи. Лес неохотно, но покорно расступался перед ним, принимая в свои объятия, и глухая ночная темнота мгновенно сомкнулась за его спиной. Белая кость черепа на секунду зацепила лунный луч между густых теней сосен и исчезла, будто её там никогда и не было.