Я не отпускаю, я удерживаю

***

Утро в студии Мин Юнги всегда пахло крепким кофе и едва уловимым ароматом сандала — личным запахом альфы. Для Чимина это место было самым безопасным в мире. В студии царил мягкий полумрак, нарушаемый только мерцанием мониторов. Юнги сидел в кресле, сосредоточенно работая над новой аранжировкой. В свои тридцать три он был тем самым гениальным продюсером, за право работать с которым боролись топовые агентства, но его сердце принадлежало только одному человеку. Чимин, двадцатипятилетний «ангел нации», сидел на диване с микрофоном в руках, записывая вокальную партию. Его голос лился чисто и нежно, заполняя пространство магией. Когда запись закончилась, он снял наушники и с сияющей улыбкой подошел к Юнги со спины, обнимая его за плечи. — Юни, звучит просто волшебно, — прошептал Чимин, зарываясь носом в шею своего альфы. — Ты лучший. Юнги перехватил его ладонь и нежно поцеловал пальцы. — Это потому, что у меня лучший певец, — ответил он своим низким, слегка хриплым голосом. — Устал? — Немного. Но я помню, что мы договаривались сходить в зал сегодня, — Чимин игриво прикусил губу и обошел кресло, усаживаясь прямо на колени к Юнги. — Знаешь, я так люблю смотреть, как ты тренируешься. Ты выглядишь таким сильным, когда поднимаешь веса. Юнги усмехнулся, прижимая к себе своего хрупкого омегу. — Только из-за этого и хожу, чтобы ты на меня так смотрел. Ладно, собирайся. Нам нужно успеть, пока там не слишком много народу. Чимин звонко рассмеялся и чмокнул Юнги в щеку, чувствуя себя абсолютно счастливым. Он и представить не мог, что это обычное утро — последнее спокойное время в его жизни.

***

В спортзале Они зашли в элитный фитнес-центр, когда солнце уже начало клониться к закату. Чимин, переодевшись в облегающие лосины и свободную майку, выглядел невероятно изящно. Юнги, в черной спортивной форме, шел рядом, время от времени приобнимая омегу за талию, обозначая свою территорию. — Я пойду на дорожку, разогреюсь, — сказал Чимин, поправляя повязку на волосах. — А ты иди к стойкам, я буду за тобой подглядывать. Он весело подмигнул и направился вглубь зала. Чимин шел уверенно, привыкший к вниманию, но сегодня чье-то присутствие заставило его кожу покрыться мурашками. В зоне свободных весов стоял человек, которого Чимин раньше никогда не видел. Это был огромный альфа. На вид ему было около тридцати, и он выглядел как оживший кошмар или запретная фантазия: гора рельефных мышц, полностью забитые татуировками руки, тяжелая, давящая челюсть и взгляд, от которого хотелось спрятаться. Чон Чонгук как раз заканчивал подход, и капли пота блестели на его разрисованной коже. Чимин прошел мимо, направляясь к своему тренажеру. Он мельком скользнул взглядом по татуированному гиганту, но тут же отвернулся, не проявив ни капли интереса. Для него в этом зале существовал только Юнги. Он не заметил, как Чонгук замер. Не заметил, как тяжелый взгляд альфы впился в его спину, оценивая каждый изгиб тела. Для Чонгука, который владел половиной этого города, это было личным оскорблением и вызовом: этот хрупкий омега прошел мимо него так, словно он — пустое место. «Красивый в реальной жизни ...» — пронеслось в голове у Чонгука, а внизу живота болезненно потянуло. — «И слишком самоуверенный. Ничего, скоро ты будешь смотреть только на меня».

***

Чимин зашел в пустую уборную, чувствуя приятную усталость в мышцах. Он подошел к зеркалу, поправляя выбившиеся пряди светлых волос, и улыбнулся своему отражению, думая о том, как после тренировки они с Юнги закажут его любимую еду. Щелчок замка за спиной прозвучал как выстрел. Чимин обернулся и замер. Чонгук стоял у двери, его массивная фигура полностью перекрывала выход. В тусклом свете ламп его татуировки казались живыми, змеящимися по коже. — Пак Чимин... — голос Чонгука был низким, пугающе спокойным. — Ты в жизни еще прекраснее, чем на тех сотнях снимков, что я собрал за два года. Чимин похолодел. — О чем вы? Кто вы такой? Я позову своего парня, он... — Твой парень слишком слаб, чтобы защитить тебя от меня, — перебил его Чонгук, делая шаг вперед. — Ты слишком красивый омега для таких мест. Я позволил тебе слишком долго гулять среди людей, позволяя другим смотреть на тебя. Но сегодня это закончится. Чонгук сократил расстояние в два счета. Он схватил Чимина за плечи, прижимая к стене так сильно, что у того перехватило дыхание. — Я думал, это просто симпатия, — прошептал Чонгук прямо в губы Чимина, обжигая его своим горячим дыханием. — Думал, получу тебя один раз и успокоюсь. Но сейчас, когда ты здесь... я не уверен, что смогу тебя отпустить. Чимин попытался закричать, но Чонгук мгновенно накрыл его рот своими губами. Это был не поцелуй, а нападение — жесткое, собственническое, пахнущее властью и безумием. Омега отчаянно забился в его руках, но Чонгук был словно из стали. В какой-то момент Чонгук отстранил одну руку и, не прерывая поцелуя, поднял телефон. Вспышка на мгновение ослепила Чимина. Чонгук отстранился, его глаза горели темным триумфом. Он повернул экран телефона к Чимину. На снимке был запечатлен момент их поцелуя — ракурс был таким, будто Чимин сам прижимается к татуированному альфе. — Как думаешь, Чимини, — ухмыльнулся Чонгук, его голос был пропитан ядом. — Что станет с твоей репутацией «невинного ангела», когда это фото попадет в сеть? А что станет с твоим драгоценным Юнги, когда он поймет, что его омега целовался с другим прямо в десяти метрах от него? — Пожалуйста... — по щеке Чимина скатилась слеза. — Удалите это. Я сделаю что угодно. Чонгук медленно провел большим пальцем по нижней губе Чимина, стирая следы своего поцелуя. — Именно это я и хотел услышать. Теперь ты будешь делать всё, что я скажу. Твой «срок свободы» истек. Чонгук убрал телефон и, поправив воротник Чимина, словно заботливый парень, прошептал: — Иди к своему продюсеру. Улыбайся ему. Но помни: теперь я слежу за каждым твоим вздохом. Завтра я пришлю за тобой машину. Не заставляй меня нажимать кнопку «отправить». Чонгук вышел, оставив Чимина в тишине, нарушаемой только звуком его собственного прерывистого дыхания и осознанием того, что его жизнь превратилась в клетку, ключи от которой у опасного маньяка.

***

Эти три дня превратились для Чимина в затяжной кошмар. Каждый шорох, каждое уведомление на телефоне заставляли его вздрагивать. Юнги, ничего не подозревая, уехал в командировку, оставив Чимину прощальный поцелуй и обещание вернуться через неделю. Для Чимина эта неделя стала не свободой, а открытыми воротами в ад. Черный бронированный внедорожник ждал у входа в агентство ровно в семь вечера. Чимин, спрятав лицо за глубоким капюшоном и маской, сел на заднее сиденье. Водитель не произнес ни слова, и эта тишина давила на омегу сильнее любого крика. Машина долго петляла по шоссе, пока не свернула к огромному особняку, скрытому за высоким забором в лесной глуши. Чимин вышел, дрожа от прохладного ночного воздуха и нарастающего ужаса. Двери дома открылись перед ним автоматически. Внутри было слишком пусто и слишком дорого. Мрамор, сталь и панорамные окна в пол. — Проходи, Чимини. Я заждался, — раздался густой, низкий голос из глубины просторной гостиной. Чимин медленно прошел в центр зала и замер, не в силах отвести взгляд. Чонгук сидел в массивном кожаном кресле, развалившись и широко расставив ноги. Из одежды на нем были только черные боксеры. В приглушенном свете его тело казалось нереальным: гипертрофированные мышцы груди и пресса перекатывались под кожей при каждом движении, а «кольчуга» из черных татуировок покрывала почти всё тело, уходя за пояс белья. Он выглядел как античная статуя, если бы древние боги были жестокими наемниками. В одной руке Чонгук держал стакан с виски, в котором лениво позвякивал лед. А на огромном кофейном столе перед ним лежали десятки распечатанных фотографий. Те самые снимки из туалета. На них губы Чимина были смяты в поцелуе, глаза затуманены шоком, а сам он выглядел беспомощным и полностью во власти Чонгука. — Нравится? — Чонгук сделал глоток, не сводя с Чимина хищного взгляда. — Я пересматривал их сотни раз. Ты на них такой... доступный. Совсем не тот ангел, которого видит публика. — Зачем вы это делаете? — голос Чимина сорвался на шепот. Он чувствовал себя абсолютно голым под этим взглядом. — У вас есть деньги, власть... Зачем вам я? Чонгук медленно поднялся. Его рост и мощь подавляли. Он подошел к Чимину вплотную, заставляя того задрать голову. От альфы исходил жар и терпкий аромат дорогого алкоголя. — Я же сказал, — Чонгук провел холодной гранью стакана по щеке Чимина вниз, к шее. — Я два года смотрел на тебя через объективы камер. Я знаю, как ты спишь, что ешь, как улыбаешься этому своему продюсеру. И того поцелуя мне не хватило. Ты оказался слишком сладким на вкус, Чимини. Настолько, что я хочу попробовать тебя еще раз. И еще. Пока мне не надоест. Чонгук поставил стакан на стол и вдруг резко притянул Чимина за талию к своему полуголому телу. Чимин уперся ладонями в его твердую, как камень, грудь, чувствуя каждый изгиб чужих татуировок. — Твой Юнги далеко, — прошептал Чонгук прямо в нежное ушко омеги, слегка прикусив мочку. — И если ты хочешь, чтобы он вернулся в целую квартиру к «чистому» парню, сегодня ты будешь очень послушным. Чонгук схватил Чимина за волосы, слегка оттягивая их назад, чтобы заставить смотреть себе в глаза. — Ну что, ангел? Ты готов заплатить за молчание? Чимин стоял посреди огромной, холодной гостиной, сжимаясь под тяжелым, собственническим взглядом Чонгука. Слова альфы вонзались в него, как осколки льда, лишая последней надежды на спасение. Юнги был далеко, а этот человек, похожий на ожившую татуированную скалу, владел его судьбой. Чонгук допил виски одним глотком и поставил тяжелый стакан на столик, прямо поверх веера черно-белых фотографий их поцелуя. Звук удара стекла о дерево прозвучал как приговор. — Идем, — коротко бросил Чонгук. Он не ждал ответа. Громадный альфа развернулся и направился к широкой лестнице, ведущей на второй этаж. Чимин, глотая слезы и дрожа всем телом, покорно двинулся следом. Каждая ступенька давалась ему с трудом, словно он шел на эшафот. Спальня Чонгука оказалась огромной, выполненной в мрачных черно-серых тонах. В центре стояла колоссальных размеров кровать, застеленная шелковым бельем цвета воронова крыла. Панорамное окно во всю стену открывало вид на темный лес, подчеркивая их полную изоляцию от мира. Чонгук прошел в центр комнаты и обернулся. В полумраке его накачанное, полностью покрытое чернилами тело казалось еще более угрожающим. — Раздевайся, — приказал он. Голос был ровным, лишенным эмоций, что пугало Чимина сильнее любого крика. — И ложись. Сегодня я наконец попробую тебя на вкус. Чимин замер. Сердце бешено заколотилось в груди, перекрывая дыхание. Он представил Юнги, его мягкую улыбку, их уютную квартиру... И то, что сейчас произойдет, казалось чудовищным предательством. Но взгляд Чонгука, холодный и непреклонный, напоминал о снимках на столе внизу. О карьере, о репутации, о будущем Юнги, которое этот человек мог разрушить одним кликом. — Пожалуйста... — прошептал Чимин, и горячие слезы хлынули из его глаз, оставляя мокрые дорожки на бледных щеках. Чонгук лишь изогнул бровь в немом ожидании. В его мире просьбы не имели значения. Существовала только его воля. Чимин, всхлипывая, медленно потянул замок своей толстовки вниз. Одежда упала на пол. Затем футболка. Тонкие, дрожащие пальцы расстегнули ремень. Каждое движение причиняло ему почти физическую боль. Наконец, он остался стоять перед Чонгуком совершенно нагим. Хрупкий, белокожий, словно фарфоровая статуэтка, ангел, запятнанный страхом. Чонгук смотрел на него, и в его темных глазах вспыхнуло голодное пламя. Уголок его губ дернулся в хищной усмешке. Он медленно провел языком по нижней губе, и Чимин с ужасом заметил, как у альфы буквально потекли слюни от вожделения. — Ты прекрасен... — прохрипел Чонгук, его голос стал сиплым от возбуждения. — Прекрасен, как самый запретный соблазн. Я два года ждал этого момента. Чонгук сделал шаг вперед, и одним резким, небрежным движением сдернул с себя единственную преграду — черные боксеры. Белье отлетело в угол комнаты. Чимин, не в силах сдержать любопытства, смешанного с ужасом, опустил взгляд вниз. И тут же его глаза расширились от неподдельного, животного страха. Размер Чонгука был... колоссальным. Невероятным. Пугающим. Настоящее воплощение доминирующей силы альфы. Чимин, привыкший к более аккуратному телосложению своего парня, почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Он невольно сделал шаг назад, упираясь спиной в холодную стену. Это было слишком. Слишком много власти, слишком много силы, слишком много... Чонгука. Одержимый альфа, заметив страх омеги, лишь низко, утробно зарычал, и этот звук не предвещал ничего хорошего. Чимин закрыл глаза, пытаясь убедить себя, что это всего лишь сделка. Одна ночь унижения в обмен на свободу и спокойствие Юнги. Он верил, что как только Чонгук получит свое, его интерес угаснет, а фотографии будут стерты навсегда. С этой хрупкой надеждой омега медленно прошел к кровати и лег на черные шелковые простыни, которые казались ледяными. Его тело дрожало, когда он, подчиняясь тяжелому взгляду, раздвинул ноги, открываясь перед монстром, который ждал этого два года. Чонгук не заставил себя ждать. В его движениях не было и тени романтики или нежности. Он навис над Чимином, обрушиваясь на него всей своей массой, придавливая хрупкое тело к матрасу. От него пахло одержимостью и грубой силой. — Ты думал, я буду с тобой ласков? — прорычал Чонгук, впиваясь зубами в чувствительную кожу на шее Чимина, намеренно оставляя там яркий, багровый след — метку, которую не скроет ни один грим. — Я не твой нежный продюсер. Я твой хозяин. Без какой-либо подготовки, игнорируя тихий всхлип омеги, Чонгук вошел в него одним резким, сокрушительным толчком. Чимин выгнулся в спине, впиваясь пальцами в простыни. Его мир взорвался острой болью, за которой последовало чувство полного, разрушительного заполнения. Чонгук начал двигаться — быстро, мощно и беспощадно. Каждый его толчок был направлен на то, чтобы доказать свое превосходство, чтобы заставить Чимина почувствовать каждую единицу его огромного веса и силы. Кровать скрипела под натиском этого зверя, а татуированные руки Чонгука крепко сжимали бедра Чимина, оставляя на бледной коже темные отпечатки пальцев. — Пожалуйста... Чонгук... помедленнее... — рыдал Чимин, захлебываясь слезами. Его голос дрожал, превращаясь в надрывные стоны. — Мне больно... прошу... Но Чонгук словно не слышал. Он был в трансе от собственного триумфа. Он видел, как разметались светлые волосы Чимина по черному шелку, как его тело содрогается от каждого удара, и это лишь подстегивало его темную страсть. Он брал его так, словно хотел выжечь свое имя внутри него, чтобы Чимин, даже вернувшись к Юнги, каждую секунду помнил, кому он принадлежит на самом деле. — Стони для меня, — приказал Чонгук, перехватывая руки Чимина и прижимая их над его головой. — Пусть твой Юнги знает, что в этой комнате ты принадлежишь только мне. Чимин задыхался, его сознание затуманивалось от боли и невыносимого стыда. Он надеялся, что это скоро закончится, но Чонгук только начинал. Для альфы это не было «одним разом» — это было началом долгого, мучительного плена для его маленького ангела. Утро в особняке Чонгука было холодным и безжалостным. Первые лучи солнца пробивались сквозь панорамные окна, освещая разбросанную одежду и измятые черные простыни. Чимин проснулся от резкого звука — шороха бумаги. Его тело ныло от вчерашней грубости, каждый сантиметр кожи горел от меток, оставленных зубами и пальцами Чонгука. Кое-как приподнявшись, омега увидел Чонгука. Альфа сидел в кресле, совершенно нагой, ничуть не стесняясь своей мощи и эрекции, которая всё еще не полностью сошла. В его руках был планшет, а на столе лежали свежие распечатки. Чимин присмотрелся, и его сердце пропустило удар. Это были новые снимки. Вчерашние. На них Чимин был запечатлен в самые постыдные моменты: его лицо, искаженное от боли и наслаждения, его тело, полностью открытое и беззащитное под татуированным тяжелым телом Чонгука. Те фотографии с поцелуем в спортзале теперь казались детской шалостью. Эти же снимки могли не просто испортить репутацию — они могли уничтожить его жизнь навсегда. — Ты... ты обещал! — вскрикнул Чимин. Забыв о боли и своей наготе, он сорвался с кровати. Его шатало, ноги подкашивались, но отчаяние придало сил. Он кинулся к столу, пытаясь схватить фотографии, чтобы разорвать их в клочья. — Удали! Немедленно удали это! Пожалуйста, Чонгук! — Чимин рыдал, его пальцы дрожали, когда он тянулся к кадрам своего позора. Но Чонгук был быстрее. Он легко перехватил запястья омеги одной рукой, сжимая их мертвой хваткой. На его губах играла ленивая, довольная улыбка. Он смотрел на Чимина с таким наслаждением, словно тот был редким трофеем, который он наконец-то добыл. — Тише, мой ангел, — пророкотал Чонгук. Его голос был полон триумфа. — Неужели ты правда думал, что я получу такой десерт и просто выброшу его? Одним мощным движением Чонгук дернул Чимина на себя, усаживая его к себе на колени. Контраст был ужасающим: бледный, дрожащий от рыданий Чимин и огромный, покрытый черными татуировками Чонгук, от которого исходил жар и запах обладания. — Я попробовал тебя, — Чонгук прижал Чимина спиной к своей каменной груди, заставляя его смотреть на снимки. — И теперь я официально заявляю: ты — мой наркотик. Я не удалю ни одного кадра. Напротив, я сделаю их еще больше. Чонгук обхватил шею Чимина ладонью, заставляя его откинуть голову назад. — Ты никуда не уйдешь от меня, Чимини. Ты будешь приходить сюда. Будешь делать всё, что я захочу. Ты будешь улыбаться своему Юнги, но ночью твои стоны будут принадлежать только этим стенам. Чимин закрыл лицо руками, понимая, что его надежда на спасение рухнула. Он не просто попал в ловушку — он стал собственностью человека, у которого не было сердца. Воздух на веранде был пропитан ароматом хвои и надвигающейся грозы, но Чимин чувствовал только удушающий запах альфы и собственный страх. Чонгук не дал ему даже прийти в себя после утреннего шока. Он вытащил его на открытый воздух, к массивному стулу у перил, и заставил встать на колени, прежде чем грубо развернуть и усадить сверху на свои бедра. Каждый вход Чонгука ощущался как пытка и растяжение до предела. Чимин впивался пальцами в его татуированные плечи, запрокидывая голову и издавая надрывные стоны. Он не мог привыкнуть к этой разрушительной мощи; его тело, привыкшее к ласке Юнги, буквально разрывалось под натиском Чонгука. — Слишком узкий... слишком тесный, — рычал Чонгук, впиваясь зубами в бледную шею Чимина, оставляя один багровый след за другим. В этот момент тишину веранды разрезала мелодия звонка. На экране телефона, лежащего на столике, высветилось фото: улыбающийся Юнги. Чимин замер, его сердце едва не остановилось от ужаса. — Юнги... нет... — прошептал он, пытаясь отстраниться, но Чонгук только крепче сжал его бедра, не прекращая мощных толчков. — Ответь ему, — приказал Чонгук, его глаза горели дьявольским огнем. Он взял телефон и вложил его в дрожащую руку Чимина. — Говори с ним. Пусть он услышит, как тебе «хорошо». Чонгук резко сменил темп, входя глубже и грубее. Чимин всхлипнул, нажимая на кнопку приема. — Чимини? Привет, малыш, — раздался в трубке мягкий, родной голос Юнги. — Я соскучился. У тебя всё хорошо? Голос какой-то странный... Чимин зажмурился, чувствуя, как Чонгук намеренно бьет в самую чувствительную точку. — Д-да... Юни... — Чимин закусил губу до крови, пытаясь сдержать стон. — Я просто... занимаюсь... в зале. Устал немного. — Я так люблю тебя, солнце, — нежно произнес Юнги. — Скоро буду дома. Слова «я люблю тебя» подействовали на Чонгука как красная тряпка на быка. Его лицо исказилось от ярости. Его выбешивало, что даже под ним, даже в этой унизительной позе, Чимин принадлежал другому душой. Чонгук перехватил телефон, прижимая его к уху Чимина, и вошел в него с такой силой, что омега не выдержал и громко, надрывно вскрикнул прямо в трубку. — Скажи ему, — прошипел Чонгук, возобновляя бешеный ритм, от которого стул под ними жалобно заскрипел. — Скажи, что ты любишь меня, а не этого старика. Скажи это, или я прямо сейчас отправлю ему наше видео! — Чимин? Что это за звук? — голос Юнги в трубке стал тревожным. — Чимин, ответь мне! Чимин метался между двумя огнями. Он плакал, задыхаясь от боли и ритмичных ударов, глядя на татуированного монстра, который разрушал его жизнь прямо сейчас. — Я... я... — Чимин едва не терял сознание, когда Чонгук заставил его выгнуться, доминируя над ним на глазах у всего леса. — Юнги, я... я тоже тебя люблю... Чонгук взревел от злости, услышав это признание другому. Он вырвал телефон и швырнул его в другой конец веранды, полностью отдаваясь своей ярости и похоти, вбивая Чимина в сиденье стула с утроенной силой, желая стереть любые мысли о Юнги из его головы. Ярость Чонгука была почти осязаемой. Его бесило, что даже в таком состоянии, когда Чимин был полностью во власти его тела, его сердце всё равно звало этого мягкотелого продюсера. — Любишь его? — прорычал Чонгук, резко разворачивая Чимина лицом к себе, прямо на ходу, не разрывая их болезненной близости. — После всего, что я с тобой сделал, ты смеешь произносить его имя? Чимин вскрикнул, когда его колени уперлись в жесткое сиденье стула. Он был разбит, его тело дрожало от изнеможения и невыносимого напора альфы. Слезы катились по лицу, смешиваясь с потом. — Он... он мой всё... — едва слышно прошептал Чимин, задыхаясь от очередного мощного толчка. Чонгук схватил его за горло, не сжимая до удушья, но заставляя смотреть прямо в свои черные, полные безумия глаза. Его татуированные пальцы казались раскаленным железом на нежной коже. — Теперь твое «всё» — это я, — отчеканил Чонгук. — Ты будешь вспоминать этот размер каждый раз, когда он попытается к тебе прикоснуться. Ты будешь чувствовать мою метку на своей шее, когда он будет целовать тебя. Я заполню тебя так, что для него внутри просто не останется места. Он начал двигаться еще быстрее, превращая акт в настоящую экзекуцию. Веранда оглашалась звуками ударов тел и прерывистыми, хриплыми стонами Чимина, который уже не понимал, где кончается боль и начинается шоковое наслаждение, навязанное животной природой омеги. Чонгук был слишком огромен, слишком силен, и Чимин чувствовал, как его сознание медленно сдается под этим натиском. Когда всё закончилось, Чонгук не отстранился. Он придавил Чимина к спинке стула, тяжело дыша ему в плечо. Его зубы снова впились в многострадальную шею омеги, закрепляя багровую метку владельца. — Ты вернешься к нему сегодня, — прошептал Чонгук, и в его голосе слышалась зловещая усмешка. — Но ты наденешь то, что я дам. И ты будешь молчать. Потому что если он узнает... — Чонгук кивнул в сторону разбитого телефона, — ...я уничтожу его первым. Не тебя, Чимин. Его. Своими руками. Чонгук поднялся, легко подхватив обмякшее тело Чимина на руки, словно тот ничего не весил. Он понес его в ванную, оставляя за собой шлейф из страха и разбитых надежд. Чимин смотрел на татуировки на груди Чонгука и понимал: Юнги в смертельной опасности. И единственный способ защитить любимого — это стать идеальной игрушкой для этого монстра.

***

Чимин входил в их с Юнги квартиру, чувствуя себя так, словно на него вылили тонну грязи. Тело ломило, а под высоким воротником водолазки горели метки Чонгука. Он еще не знал, что этот дом перестал быть его крепостью: пока он был в особняке, люди Чонгука установили скрытые камеры в каждой комнате. Юнги, измотанный командировкой и напуганный странным звонком, бросился к нему, едва открылась дверь. — Боже, Чимини! Ты где был? Почему отключился? — Юнги прижал его к себе, и Чимин невольно вскрикнул от боли в мышцах. — Эй, что случилось? Ты весь дрожишь. — Всё хорошо, Юни... просто перетренировался, — солгал Чимин, пряча лицо на плече альфы. Юнги, соскучившийся и любящий, начал осыпать его лицо и шею поцелуями. Он бережно касался его щек, целовал в лоб, спускался к ключицам, не понимая, почему Чимин так сильно сжимает кулаки и закрывает глаза.

***

Чонгук сидел в своем темном кабинете, окруженный экранами. На центральном мониторе в высоком разрешении была видна гостиная Чимина. Он видел, как Юнги прижимает к себе его омегу. Видел, как губы другого альфы касаются кожи, которую Чонгук еще утром помечал как свою. Стакан с виски в руке Чонгука треснул. Гнев, смешанный с животной ревностью, затопил его разум. Он не мог вынести вида того, как кто-то другой владеет вниманием Чимина. — Тварь... — прорычал Чонгук, швыряя остатки стакана в стену. Он схватил телефон. Чимин почувствовал вибрацию в кармане. Сердце ушло в пятки. — Подожди, Юни... мне нужно... менеджер звонит, — пролепетал он, вырываясь из теплых объятий. Он забежал в ванную и заперся, включив воду, чтобы создать шум. — Да? — шепотом ответил он. — Ты думаешь, я не вижу, как этот старик тебя лапает? — голос Чонгука в трубке был похож на змеиное шипение. — Я смотрю прямо на тебя, Чимин. Я вижу, как он целует тебя в шею. Хочешь, чтобы я прямо сейчас отправил ему видео, где ты стонешь под моим весом? Чимин в ужасе огляделся, ища камеру, но не нашел ничего, кроме своего бледного отражения. — Нет... пожалуйста, Чонгук, не надо! — взмолился омега. — Тогда слушай меня внимательно, — отчеканил Чонгук. — Если он коснется тебя еще раз ниже плеч, или если ты позволишь ему поцеловать тебя в губы — я уничтожу его студию к утру. Придумай что угодно: скажи, что болеешь, что тебе противно, что ты хочешь побыть один. Но если я увижу хоть одно его касание... ты знаешь, что будет. — Но он мой парень... он заподозрит... — плакал Чимин. — Плевать. Теперь твоя единственная задача — не давать ему себя трогать. Ты принадлежишь мне, Чимини. И я не делюсь своими игрушками. Выходи к нему и оттолкни его. Я смотрю. Чимин медленно положил телефон. Его трясло. Он вышел в гостиную, где Юнги уже приготовил чай и хотел снова обнять его за талию. — Юни... не надо, — Чимин резко отшатнулся, выставляя руки вперед. — Я... я плохо себя чувствую. У меня всё тело болит, не трогай меня, пожалуйста. Глаза Юнги наполнились болью и непониманием. А за тысячи километров оттуда, глядя в монитор, Чонгук хищно улыбнулся, потирая татуированные кулаки. Он побеждал. Он медленно, но верно разрушал их любовь, превращая жизнь Чимина в адское одиночество.

***

Утро началось для Чимина с очередного принуждения. Юнги еще спал, когда омега, глотая слезы, выскользнул из квартиры, чтобы сесть в уже знакомый черный автомобиль. Каждое мгновение пути он чувствовал на себе невидимый взгляд камер, установленных в его доме. Как только тяжелые двери загородного особняка закрылись за его спиной, пространство вокруг словно взорвалось. Чонгук не стал ждать ни секунды. Он буквально подлетел к Чимину, и омега не успел даже вскрикнуть, как мощные татуированные руки подхватили его под бедра, отрывая от пола. — Ты даже не представляешь, как я ждал этого момента, — прорычал Чонгук в самые губы Чимина, обжигая его своим тяжелым, нетерпеливым дыханием. — Видеть, как он дышит тебе в шею через монитор... я чуть не разнес там всё к чертям. Чонгук впился в него жадным, собственническим поцелуем, одновременно с этим сдирая с Чимина одежду прямо посреди огромной гостиной. Вещи летели в разные стороны: дорогая ткань рвалась под напором сильных пальцев альфы. Чонгуку было плевать на аккуратность — его вела первобытная, накопленная за ночь ревность и одержимость. — Эти часы были для меня адом, — хрипел Чонгук, прижимая нагое, хрупкое тело Чимина к своей твердой груди. — Я только и делал, что фантазировал, как снова вдавлю тебя в матрас. Как ты будешь умолять меня остановиться, пока я буду брать тебя снова и снова. Он опустил Чимина на мягкий ковер прямо в центре гостиной, нависая сверху огромной татуированной тенью. Его губы спустились ниже, к груди омеги. Чонгук действовал грубо, почти дико. Он захватил сосок Чимина губами, а затем начал тянуть его зубами, намеренно причиняя легкую боль, смешанную с острым удовольствием. — А-ах!.. Чонгук... — Чимин выгнулся, впиваясь пальцами в гору мышц на плечах альфы. Его тело, преданное собственной физиологией, начало откликаться. Громкие, надрывные стоны заполнили пустую гостиную. Чимин ненавидел себя за это, ненавидел Чонгука за его силу, но размер и мощь этого альфы подавляли любую волю. — Стони громче, ангел, — приказал Чонгук, не прекращая терзать нежную плоть. — Пусть стены запомнят, чей ты на самом деле. Сегодня я не дам тебе передохнуть ни минуты. Я вытрясу из тебя все мысли о нем. Чонгук резко раздвинул ноги Чимина, готовясь войти в него без предупреждения, его глаза горели тем самым опасным огнем, который обещал омеге долгие часы изнурительной и сладкой пытки. Чонгук не стал церемониться. Он вошел в Чимина одним мощным, сокрушительным толчком, заставив омегу вскрикнуть так громко, что звук отразился от высоких потолков гостиной. Чимин задыхался, его пальцы царапали татуированную кожу на спине Чонгука, оставляя красные полосы, но альфа этого даже не замечал — он был во власти первобытного ритма. — Смотри на меня! — приказал Чонгук, перехватывая лицо Чимина ладонью и заставляя его открыть затуманенные слезами глаза. — Ты чувствуешь, как глубоко я внутри? Никакой продюсер не сможет дать тебе этого. Никто не сможет владеть тобой так, как я. Чонгук наращивал темп, превращая каждый толчок в заявление о праве собственности. Его тело, покрытое сетью черных чернил, блестело от пота в свете утреннего солнца. Он был похож на хищника, который наконец-то зажал свою добычу в углу и не собирается ее отпускать. Чимин стонал, его голос срывался на хрип. Он ненавидел ту слабость, с которой его тело откликалось на эту грубую мощь. Чонгук специально замедлялся на мгновение, чтобы тут же войти с удвоенной силой, заставляя Чимина выгибаться дугой. — Пожалуйста... Чонгук... — Чимин задыхался, его голова металась по ковру. — Что «пожалуйста»? — ухмыльнулся Чонгук, припадая к его уху. — Пожалуйста, не останавливайся? Пожалуйста, сделай меня своим окончательно? Он снова приник к шее Чимина, кусая и засасывая кожу так сильно, что теперь под челюстью омеги красовалось огромное фиолетовое пятно — клеймо, которое невозможно будет скрыть даже самым плотным гримом. Когда пик близости накрыл их обоих, Чонгук с рычанием прижал Чимина к полу, вдавливая его в ворс ковра всем своим весом. Он тяжело дышал, чувствуя, как бьется сердце омеги под его ладонью. — Теперь иди в ванную, — прошептал Чонгук спустя несколько минут, его голос снова стал холодным и властным. — Приведи себя в порядок. Через час водитель отвезет тебя на репетицию. Но помни: если я увижу на камерах, что ты улыбаешься Юнги... я приду прямо в студию и покажу ему все записи этих дней. Ты меня понял? Чимин молча кивнул, не в силах даже подняться. Он чувствовал себя полностью опустошенным. Чонгук победил не только его тело, но и начал медленно отравлять его душу ревностью и страхом.

***

Зал для репетиций был залит холодным светом софитов. Чимин стоял в центре, тяжело дыша, пока музыка на мгновение затихла. Он знал, что в одном из углов под самым потолком установлена камера, через которую за ним наблюдает пара глаз, полных безумной одержимости. Вибрация телефона в кармане спортивных штанов заставила его вздрогнуть. Сообщение от «Ч»: «Твои бедра двигаются слишком красиво. Не забывай, кто их сжимал сегодня утром. Я всё еще чувствую твою гладкую кожу под своими пальцами. Танцуй для меня, ангел». Ярость вспыхнула в груди Чимина. Этот человек превратил его жизнь в персональный ад, лишил его сна и права на собственное тело. В какой-то момент в голове омеги что-то щелкнуло. Он решил, что больше не будет дрожать. Если Чонгук хочет смотреть — пусть смотрит, как Чимин ускользает из-под его контроля через танец. Музыка ворвалась в зал — мощный, агрессивный бит. Чимин начал двигаться. Но это не был танец айдола для фанатов. Это был танец сорвавшегося с цепи зверя. Он вкладывал в каждое движение свою ненависть, свою боль и свою сексуальность, словно бросая вызов камере. Его бедра двигались плавно и вызывающе, а взгляд был направлен куда угодно, только не в объектив. Чонгук сидел в кресле, сжимая в руке стакан, и не мог оторвать взгляда от огромного монитора. Его дыхание стало тяжелым. Увидев, как Чимин «забыл» о его существовании и отдался танцу с такой дикой страстью, альфа почувствовал, как внутри него всё закипает. Слюни буквально текли от вожделения; он хотел прямо сейчас оказаться там, сорвать с него эту одежду и впечатать в зеркальную стену. Но триумф сменился ледяной яростью в одну секунду. Главный хореограф — альфа с сомнительной репутацией, которого за глаза называли извращенцем — подошел к Чимину со спины, чтобы якобы «поправить линию корпуса». Его ладони бесцеремонно легли на талию Чимина, спускаясь чуть ниже, а пальцы с силой сжали ткань штанов. Чонгук увидел, как Чимин напрягся, но не оттолкнул его, продолжая слушать замечания. — Тварь... — прошипел Чонгук. Стакан в его руке разлетелся на мелкие осколки, порезав татуированную ладонь, но он не почувствовал боли. Кровь смешалась с остатками виски, капая на стол. Животное собственничество затопило разум. Тот факт, что кто-то другой смеет касаться кожи, которую Чонгук пометил своими зубами, сводил его с ума. Чимин пытался игриво улыбаться хореографу, надеясь, что Чонгук это видит и захлебывается от злости. Но когда липкие ладони тренера начали подниматься под майку, омеге стало по-настоящему страшно. В этот момент двери зала распахнулись с таким грохотом, что музыка оборвалась. На пороге стоял Чонгук. Его вид был пугающим: черная расстегнутая рубашка, из-под которой виднелись татуировки на груди, перебинтованная наспех рука, по которой сочилась кровь, и глаза, в которых полыхал пожар. Он не шел — он наступал. — Вон, — только одно слово, сказанное тихим, вибрирующим от ярости басом. — Простите? — заикнулся хореограф, убирая руки от Чимина. — Кто вы такой? У нас репетиция... Чонгук в мгновение ока преодолел расстояние и схватил тренера за грудки, приподнимая его над полом. — Если ты еще раз коснешься его своими грязными лапами, я сделаю так, что ты больше никогда не сможешь даже ложку держать. Вон отсюда. Все вон! Персонал в ужасе выбежал из зала. Чимин остался стоять один напротив тяжело дышащего гиганта. — Ты думал, это игра? — Чонгук обернулся к Чимину, закрывая дверь на замок. — Ты думал, что можешь позволять другим трогать себя, чтобы позлить меня? Он начал медленно надвигаться на Чимина, расстегивая ремень на своих брюках. — Сейчас я напомню тебе, чьи руки имеют право на это тело. И поверь, после этого ты даже смотреть в сторону других альф побоишься. Зеркальный зал наполнился звуками тяжелого дыхания и плотными ударами тел. Чонгук развернул Чимина лицом к огромному зеркалу, заставив его упереться ладонями в холодное стекло. Омега был вынужден смотреть на свое отражение: растрепанный, с горящими щеками и шеей, покрытой багровыми пятнами. Чонгук вошел в него сзади — резко, до самого конца, не давая времени на вдох. Чимин широко раскрыл рот в беззвучном крике, глядя в зеркало на то, как плоть огромного альфы полностью исчезает внутри него. Это зрелище пугало и одновременно вызывало запретный жар внизу живота. Как он, такой хрупкий, мог принимать эту сокрушительную мощь? Но тело омеги, ведомое инстинктами, предательски плавилось, отвечая на каждый грубый толчок волной тягучего наслаждения. — Смотри, — рычал Чонгук, припадая к его уху. — Смотри, как я тебя заполняю. Ты создан для меня. В этот момент ручка двери резко дернулась. Раздался знакомый голос: — Чимини? Ты тут? Я принес тебе обед, открывай. Чимин замер. Сердце забилось где-то в горле. Юнги. Его добрый, заботливый Юнги стоял всего в паре метров, отделенный лишь тонкой дверью, в то время как внутри Чимина двигался татуированный монстр. Чонгук, услышав голос соперника, лишь хищно оскалился. Вместо того чтобы остановиться, он вошел еще глубже, намеренно ударяя в самую чувствительную точку. Чимин закусил губу, чтобы не вскрикнуть, но из горла вырвался задушенный стон. — Ответь ему, — прошептал Чонгук, продолжая вбивать Чимина в зеркало. — Скажи, чтобы уходил. Чимин, дрожа всем телом и стараясь выровнять дыхание, из последних сил крикнул в сторону двери: — Ю-юни! Подожди... подожди меня на улице, пожалуйста! Я сейчас закончу... мне нужно доучить один танец. Это... это необходимо для моего сердца, я должен потренироваться в одиночестве! Иди, я скоро выйду! За дверью наступила тишина. Юнги нахмурился, чувствуя неладное. Голос Чимина звучал слишком прерывисто, слишком странно. — Точно всё хорошо? Ты какой-то запыхавшийся. Чонгук в этот момент сделал резкий, сокрушительный толчок, и Чимин не выдержал, громко охнув. — Да! Просто... сложный элемент! Иди, Юнги, прошу! — Ладно... жду в машине, — послышались удаляющиеся шаги Юнги. Как только звук шагов стих, Чонгук схватил Чимина за волосы, заставляя его голову откинуться назад. — «Для сердца», значит? — издевательски повторил альфа. — Твое сердце сейчас бьется только потому, что я позволяю ему это делать. Он развернул Чимина и, подхватив его под бедра, прижал к зеркалу. Холод стекла обжег спину омеги, а жар Чонгука выжег всё остальное. Альфа начал двигаться в бешеном, животном ритме, решив довести Чимина до полного изнеможения, чтобы тот даже стоять не мог, когда выйдет к своему «любимому» Юнги. — Сегодня ты не выйдешь отсюда, пока не забудешь, как его зовут, — прохрипел Чонгук, впиваясь в губы Чимина глубоким, властным поцелуем. Зал репетиций превратился в место абсолютного грехопадения. Чонгук уселся на широкий тренировочный стул перед зеркалом, по-хозяйски развалившись, и рывком усадил Чимина сверху на свои бедра, лицом к себе. — Танцуй, — прорычал Чонгук, его голос вибрировал от животной страсти. — Ты так старался для этих камер и тренера. Теперь танцуй на моем члене. Покажи, как сильно ты этого хочешь. Он с силой шлепнул Чимина по белой, раскрасневшейся попе, оставляя на ней яркий след своей тяжелой ладони. Громкий звук хлопка эхом разнесся по пустому залу, смешиваясь со всхлипом омеги. Чимин, окончательно потерявший связь с реальностью, обхватил шею Чонгука руками, впиваясь пальцами в его татуированные плечи. Чимин начал двигаться. Сначала медленно, со стоном привыкая к сокрушительному размеру, который, казалось, заполнял его до самого горла. Он приподнимался и снова опускался, ловя ритм, который задавал Чонгук своими резкими толчками тазом навстречу. — Ах-х... Чонгук... — Чимин запрокинул голову, его светлые волосы намокли от пота. Он двигался на нем так, как не танцевал ни на одной сцене мира. Это был танец капитуляции. Чонгук снова ударил его по попе, подстегивая темп, и Чимин начал двигаться быстрее, срываясь на громкие, несвязные стоны. Он чувствовал каждую венку, каждую пульсацию внутри себя. — Глубже, Чимини... — хрипел Чонгук, сжимая талию омеги так сильно, что на ней наверняка останутся синяки. — Вот так. Смотри на себя в зеркало. Смотри, как ты скачешь на мне, пока твой парень ждет тебя на улице. Чимин смотрел. Он видел в отражении свою хрупкую фигуру, буквально насаженную на огромного, покрытого черными татуировками альфу. Это было порочно, грязно и невыносимо остро. Его стоны становились всё громче, он уже не мог контролировать себя, полностью отдаваясь этой безумной скачке. Чонгук резко перехватил его инициативу, обхватив за бедра и начав вбивать его в стул с такой силой, что Чимин едва не терял сознание от интенсивности ощущений. Каждый удар Чонгука отдавался во всем теле Чимина, заставляя его содрогаться в экстазе, который граничил с агонией. В этот момент Чимин окончательно сломался. Он перестал бороться, перестал думать о Юнги. В этом зеркальном зале, под тяжелыми ударами татуированного тела, он был просто омегой, чья единственная цель — выдержать эту сокрушительную мощь.

***

Спустя час воздух в зале стал невыносимо тяжелым и горячим. Чимин, чьи ноги дрожали так сильно, что он едва мог стоять, медленно и мучительно натягивал на себя одежду. Каждое движение причиняло дискомфорт: его тело, привыкшее к деликатности, теперь горело от грубых прикосновений и невероятного размера Чонгука. Чимин чувствовал на себе тяжелый, немигающий взгляд. Чонгук сидел на том же стуле, совершенно не заботясь о том, чтобы одеться. Он смотрел на омегу с пугающей одержимостью, словно хищник, который только что пообедал, но уже планирует следующую охоту. В его глазах не было ни капли раскаяния — только триумф. — Почему ты... почему ты так сидишь? — едва слышно прошептал Чимин, застегивая дрожащими пальцами куртку. — Юнги ждет на улице. Мне нужно идти. Чонгук медленно поднялся. Его массивное, татуированное тело в свете ламп выглядело еще более угрожающим. Он подошел к Чимину вплотную, заставляя того вжаться в зеркальную стену. Сильные руки альфы по-хозяйски опустились вниз, нагло и властно лаская раскрасневшуюся попу омеги, которую он всего десять минут назад беспощадно наказывал. — Иди, — прохрипел Чонгук, обжигая ухо Чимина своим дыханием. — Иди к своему продюсеру. Ешь его обед, улыбайся ему. Но не расслабляйся. Чонгук сжал пальцы, заставляя Чимина тихо охнуть от неожиданности. — Сегодня ночью я снова попробую тебя. Я уже придумал, как это сделать. Неважно, что Юнги будет в соседней комнате или в той же кровати. Я найду способ прийти к тебе. Ты теперь — моя потребность, Чимини. Чимин хотел возразить, закричать, что это безумие, но Чонгук резко перехватил его лицо ладонью и впился в губы глубоким, властным поцелуем, забирая весь воздух. Это было клеймо. Теперь, даже когда Чимин сядет в машину к Юнги, он будет чувствовать вкус Чонгука на своих губах. — Жди меня ночью, — бросил Чонгук, отстраняясь. Чимин, пошатываясь, вышел из зала. На улице его ждал Юнги. Когда омега сел в машину, Юнги обеспокоенно посмотрел на него: — Боже, Чимин, ты бледный как полотно. Твой тренер совсем тебя загонял? Почему ты так странно садишься? — Да... — Чимин отвел взгляд, чувствуя, как внутри всё сжимается от ужаса. — Очень тяжелая хореография. Просто отвези меня домой, Юни. Я хочу... просто лечь. Он смотрел в окно, а в кармане уже завибрировал телефон. Сообщение от «Ч»: «Оставь окно в ванной приоткрытым. Я скоро буду». Чимин понял: эта ночь станет началом конца его прежней жизни. Чонгук не собирался делиться — он собирался забрать его прямо из-под носа у Юнги.

***

Вечер в квартире Юнги и Чимина был пропитан наэлектризованной тишиной. Юнги, чувствуя, что с его омегой что-то не так, старался быть максимально нежным. Он приготовил легкий ужин, но Чимин едва прикоснулся к еде, его взгляд то и дело косился на телефон. — Солнце, ты совсем не ешь, — Юнги подошел сзади, кладя руки на плечи Чимина. — Давай я сделаю тебе массаж? Ты весь как натянутая струна. Чимин вздрогнул. Каждое касание Юнги теперь вызывало у него вспышки воспоминаний о грубой силе Чонгука. — Нет, Юни... я просто очень хочу спать. Пойду приму душ и лягу. В ванной Чимин долго стоял под ледяной водой, пытаясь смыть с себя запах чужого альфы, но багровые метки на бедрах и шее не исчезали. Дрожащими руками он подошел к окну и, согласно приказу, оставил его приоткрытым. Страх сковывал горло: Чонгук был безумцем, способным на всё. Около двух часов ночи, когда Юнги уже крепко спал в их общей спальне, в ванной раздался тихий шорох. Чимин, сидевший на краю кровати в другой комнате (он соврал Юнги, что у него бессонница, чтобы не ложиться рядом), замер. Дверь медленно открылась. Из тени коридора вышел Чонгук. Он был в черном худи, капюшон скрывал лицо, но его массивная фигура и аура опасности были узнаваемы мгновенно. Чонгук прошел в комнату бесшумно, как хищник. Он не произнес ни слова, просто подошел к Чимину и схватил его за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Ты послушный мальчик, — прошептал Чонгук. Его глаза в темноте сверкали одержимостью. — Знаешь, как меня заводит то, что твой альфа спит за стенкой? Чонгук резко толкнул Чимина на кровать, накрывая его своим тяжелым телом. Он начал раздеваться, не сводя взгляда с перепуганного омеги. Когда он остался полностью нагим, его татуировки в лунном свете казались зловещими тенями. — Тише... — Чонгук накрыл рот Чимина ладонью, когда тот попытался всхлипнуть. — Если ты издашь хоть звук, я пойду в ту комнату и закончу с Юнги прямо сейчас. Ты ведь этого не хочешь? Чонгук вошел в него без предисловий, глубоко и властно. Чимин впился зубами в подушку, чтобы сдержать стон, который рвался наружу. Это было безумие — заниматься сексом с шантажистом, пока твой любимый человек спит в нескольких метрах. Ритм Чонгука был беспощадным. Он двигался грубо, каждый раз ударяя тазом о бедра Чимина, специально создавая шум, от которого у омеги замирало сердце. Чонгук наслаждался этим риском. Он ласкал соски Чимина, кусал его плечи, оставляя новые клейма прямо поверх старых. — Ты мой... — хрипел Чонгук, ускоряясь. — Слышишь? Даже здесь, в его доме, ты принимаешь меня. В какой-то момент за стеной послышался шорох и голос Юнги, сонного и растерянного: — Чимин? Ты там? С кем ты разговариваешь? Чимин похолодел. Чонгук замер на секунду, хищно улыбнулся и, вместо того чтобы спрятаться, сделал самый мощный и глубокий толчок за всю ночь. — Ответь ему... — прошипел Чонгук, продолжая двигаться внутри Чимина. — Скажи, что тебе просто приснился страшный сон. — Ю-юни... — голос Чимина сорвался, он задыхался от ощущений. — Всё хорошо... спи... я просто... уронил книгу. Скоро приду... Юнги что-то пробормотал и затих. Чонгук, раззадоренный близостью провала, довел Чимина до предела, вжимая его в матрас и заставляя содрогаться в беззвучном, мучительном экстазе. Уходя через окно так же незаметно, как и пришел, Чонгук обернулся: — Это было только начало, ангел. Завтра жду тебя в офисе. У нас будет длинный день. Чимин остался лежать в темноте, чувствуя, как внутри него всё горит, а его прежняя жизнь окончательно превращается в пепел.

***

В офисе царила суета, которую Чимин обычно любил, но сегодня каждый звук отдавался в его голове набатом. Когда он вошел в кабинет директора, Бан Шихёк буквально светился от счастья. На столе лежал новый контракт, а логотип «Jeon Group» на титульном листе казался Чимину черным клеймом. — Чимин-а, это невероятно! — Бан Шихёк всплеснул руками. — Такая огромная корпорация, как «Jeon Group», решила стать нашим главным спонсором и партнером. Это билет в высшую лигу для всех нас! Директор пододвинул бумаги к Чимину, но тот не мог отвести взгляда от двери. В этот момент она открылась. В кабинет вошел человек в безупречно сидящем черном костюме. Без худи и спортивной одежды он выглядел еще более пугающим. Элегантность лишь подчеркивала его скрытую мощь. Весь город говорил о Чон Чонгуке как о самом молодом и опасном миллиардере, и теперь Чимин осознал всю глубину своей пропасти: его преследователь и есть этот всемогущий человек. — Господин Чон, — Шихёк поклонился, — знакомьтесь, это наше сокровище, Пак Чимин. Чонгук медленно перевел взгляд на Чимина. В его глазах не было и тени того безумия, что Чимин видел ночью, — только холодный, профессиональный расчет, за которым скрывалось торжество. Он протянул руку для рукопожатия. — Наслышан, — низким, бархатным голосом произнес Чонгук. — Я уверен, наше сотрудничество будет... крайне тесным. Чимин коснулся его ладони, и его прошибло током. Чонгук слегка сжал его пальцы — ровно настолько, чтобы напомнить о силе, с которой он сжимал его бедра несколько часов назад. — Чимин, — Бан Шихёк мягко положил руку на плечо омеги, — господин Чон проявил к тебе особый интерес. Ты теперь — лицо нашего совместного проекта. Я прошу тебя, относись к нему с высшим почтением. Делай всё, что он скажет. Его удовлетворение — залог нашего будущего. Директор говорил это с улыбкой, но Чимин слышал в этих словах приговор. Даже его наставник, сам того не зная, толкал его в руки монстра. Шихёк чувствовал интерес Чонгука, но принимал его за обычное деловое покровительство. — Конечно, директор, — прошептал Чимин, опуская глаза. — Прекрасно, — Чонгук поправил манжету, под которой скрывались татуировки. — Тогда я хотел бы обсудить детали контракта с Чимином наедине в моем кабинете. У нас много работы... и очень мало времени. Когда Бан Шихёк вышел, оставив их одних, Чонгук медленно подошел к Чимину и запер дверь. Он наклонился к самому его уху, вдыхая аромат омеги. — Ну что, ангел? Теперь ты не просто моя игрушка. Теперь я официально владею не только твоим телом, но и твоей карьерой, твоей компанией и твоим будущим. Один мой звонок — и Юнги лишится студии. Один мой кивок — и ты на вершине мира. Выбирай, как сильно ты хочешь мне угодить сегодня. Чимин прислонился к столу, чувствуя, как стены офиса сжимаются вокруг него. Ему действительно было не спастись. Чонгук купил весь его мир, чтобы превратить его в свою личную золотую клетку.

***

Чонгук медленно обвел взглядом свой новый, роскошный кабинет в головном офисе. Его глаза остановились на массивном столе из темного дуба, стоявшем в центре комнаты. Он подошел к нему, провел ладонью по гладкой поверхности и обернулся к Чимину с хищной, многозначительной усмешкой. — Как думаешь, Чимини, этот стол выдержит твой вес и мой напор? — его голос прозвучал как раскат грома в тишине кабинета. — Потому что я планирую трахать тебя здесь очень часто. Прямо в разгар рабочего дня, пока за дверью твои коллеги будут обсуждать графики. Чимин хотел что-то возразить, но слова застряли в горле. Чонгук подошел вплотную, рывком подхватил его и усадил на край стола. Омега почувствовал холод дерева кожей бедер, в то время как жар Чонгука обжигал его спереди. — Давай проверим его на прочность прямо сейчас, — прошептал альфа, нетерпеливо расстегивая ремень. Он не стал раздевать Чимина полностью, лишь грубо сдернул с него белье и раздвинул ноги. Чонгук был слишком взвинчен властью, которую он только что официально закрепил контрактом. Он вошел в Чимина одним мощным движением, заполняя его до предела. — Ах-х... Чонгук! — Чимин запрокинул голову, впиваясь пальцами в края дубового стола. Звук его стона смешался с приглушенным скрипом дорогой мебели. Чонгук начал двигаться — быстро, глубоко, без капли жалости. Его костюм всё еще был на нем, что создавало странный, пугающий контраст между деловой обстановкой и животной страстью, царившей в комнате. — Стони тише, ангел, — приказал Чонгук, прижимая Чимина к столу и входя в него еще яростнее. — Или ты хочешь, чтобы твой директор зашел и увидел, как его «сокровище» принимает меня на рабочем месте? Чимин закусил губу, захлебываясь от ощущений. Стол слегка вздрагивал под их весом, подтверждая свою надежность, а Чонгук лишь увеличивал темп, доказывая омеге, что теперь каждый метр этого здания, каждая минута его времени и каждый его вздох принадлежат корпорации «Jeon Group» и лично её владельцу. Чимин понимал: этот стол станет свидетелем его окончательного падения, и пути назад больше нет. Чонгук не просто проверял мебель — он окончательно ломал волю своего ангела.

***

Час спустя кабинет выглядел безупречно — Чонгук обладал пугающей способностью мгновенно приводить всё в порядок. Он сидел в своем кожаном кресле, сложив руки в замок, с видом абсолютно невинного и серьезного бизнесмена. Только едва заметный блеск в глазах выдавал его триумф. Чимин же сидел напротив, вцепившись пальцами в края контракта. Его губа была прикушена до крови, а в глазах застыла пустота. Внутри него всё еще горело от присутствия Чонгука, а ноги под столом подкашивались, но он заставил себя выпрямить спину, когда в дверь постучал Бан Шихёк. — Проходите, директор, — спокойным, властным голосом произнес Чонгук. — Мы как раз закончили обсуждение стратегии продвижения. Шихёк вошел, сияя от гордости. — И каков план, господин Чон? Чонгук перевел взгляд на Чимина, и тот невольно вздрогнул. — Мы начнем с глобального доминирования. Я уже договорился о контрактах с крупнейшими мировыми брендами. Dior, Chanel, Tiffany & Co. Для имиджа и стиля — Gentle Monster. И, конечно, — Чонгук сделал паузу, его голос стал на тон ниже, — эксклюзивная кампания для Calvin Klein. Съемки нижнего белья подчеркнут его... природные данные. Директор едва не запрыгал от восторга. — О боже, это же невероятный масштаб! Чимин-а, ты слышишь? Это уровень, о котором мечтает каждый артист в мире! Господин Чон, вы правы, Чимин — наш самый ценный артист. Он справится на все сто процентов, я в этом не сомневаюсь. Чимин медленно поднялся. Каждое движение отдавалось болью, напоминая о том, что происходило на этом самом столе всего несколько минут назад. Мысль о съемках в белье для Calvin Klein под присмотром Чонгука заставила его сердце сжаться от ужаса — он понимал, что Чонгук будет лично присутствовать на сете и контролировать каждый сантиметр его обнаженной кожи. — Я пойду, — тихо сказал Чимин, поправляя воротник, чтобы скрыть новые метки. — Меня ждут бренды... и работа. — Ступай, Чимини, — улыбнулся Бан Шихёк. — Теперь ты в надежных руках. Когда Чимин вышел, Чонгук проводил его взглядом и откинулся на спинку кресла. Его улыбка была холодной и обещающей. Он знал, что впереди — съемки в Кельвинах, где Чимин будет стоять перед ним практически нагим, под прицелом сотен вспышек, и принадлежать ему больше, чем когда-либо. — Он действительно справится, директор, — произнес Чонгук, едва сдерживая собственнический смешок. — Я лично прослежу, чтобы он выложился на полную.

***

Первый кампейн с Tiffany & Co. произвел эффект разорвавшейся бомбы. Чимин на экранах выглядел божественно: на нем не было ничего, кроме идеально скроенного черного костюма на голое тело, а бриллианты на его шее и запястьях сияли в такт его изящным движениям. Он кружился перед камерой, танцевал, и каждый его жест был пропитан «тихой роскошью» и невинным соблазном. Мир сошел с ума. Коллекции, которые он рекламировал, сметали с полок за считанные минуты. Но главным покупателем был сам Чонгук. Он скупил самые эксклюзивные украшения на миллионы долларов, заявив Чимину, что тот рекламирует всё это только для его глаз. В загородном доме Прошло три часа с тех пор, как они заперлись в спальне особняка. Воздух в комнате был тяжелым от запаха секса и пота. Чимин, полностью изможденный, продолжал двигаться на Чонгуке, его тело работало на пределе возможностей. Он стонал, задыхаясь, чувствуя, как татуированные руки альфы намертво впились в его бедра. На пике изнурительного марафона Чонгук с глухим рычанием подался навстречу, кончая глубоко внутрь Чимина. Омега обмяк, падая на широкую, горячую грудь альфы. Его сердце бешено колотилось, а по телу пробегала дрожь. Чонгук крепко обнял его, прижимая к себе, словно самую дорогую добычу. Его пальцы лениво перебирали светлые волосы Чимина, а губы касались его виска. — Ты был шикарен в той рекламе, — прошептал Чонгук, его голос был низким и властным. — Но смотреть, как ты двигаешься на мне, в миллион раз лучше, чем любой ролик для Tiffany. Чимин тяжело дышал, не в силах даже пошевелиться. Он чувствовал, как Чонгук собственнически поглаживает его спину, на которой всё еще виднелись следы его пальцев. — Завтра у нас съемки для Gentle Monster, — продолжал Чонгук, и в его голосе послышались стальные нотки. — Я хочу, чтобы ты выглядел дерзко. Но самое интересное начнется через две недели. Calvin Klein. Чонгук приподнял лицо Чимина за подбородок, заставляя его посмотреть в свои темные, полные одержимости глаза. — На этих съемках я буду присутствовать лично от начала до конца. На тебе не будет почти никакой одежды, Чимини. Только белье. Я буду контролировать каждый кадр, каждого фотографа. И я буду смотреть на твою кожу — на каждую метку, которую я оставил и оставлю к тому времени. Все увидят модель, а я буду видеть свою собственность. Чимин закрыл глаза, понимая, что через две недели его ждет самое большое испытание. Чонгук не просто продвигал его карьеру — он выставлял свой трофей напоказ всему миру, оставляя право прикасаться к нему только себе. — Спи, ангел, — приказал Чонгук, накрывая их обоих одеялом. — Тебе нужны силы. Завтра я снова заберу их все.

***

На съемочной площадке Gentle Monster царила атмосфера высокого стиля и холодного металла. Чимин выглядел невероятно: кожаные элементы, авангардные очки, дерзкий взгляд — он был воплощением опасного искушения. Вокруг сновали стаффы и модели, шепотом обсуждая последние новости. — Вы слышали? Говорят, Чонгук выкупает контрольный пакет акций HYBE, чтобы лично заниматься продвижением Чимина... — Боже, ему всего тридцать, он самый завидный холостяк страны. Если бы он хоть раз посмотрел на меня, я бы жизнь отдала. Вот бы он на ком-нибудь из нас женился! Чимин, поправляя дужки очков, лишь горько усмехнулся про себя. Эти девушки мечтали о принце, не зная, что за фасадом идеального мужчины скрывается одержимый зверь, который каждую ночь превращает его жизнь в изнурительный марафон обладания. «Заберите его себе, — думал Чимин. — Увезите его на другой край света, пока он окончательно меня не сломал». Внезапно в павильоне стало оживленнее. Юнги, выкроив час между записями в студии, пришел навестить своего парня. Он буквально светился от гордости, видя Чимина в этом дерзком образе. — Моя звезда! — Юнги подхватил Чимина на руки, приподнимая и кружа его в воздухе. — Боже, ты выглядишь просто нереально. Чимин замер от ужаса, его сердце забилось в бешеном ритме. Он знал, что камеры Чонгука наверняка спрятаны и здесь, или кто-то из охраны уже докладывает боссу о каждом шаге. — Юни... отпусти, здесь люди... — прошептал Чимин, пытаясь отстраниться. Но Юнги, соскучившись по теплу своего омеги, не слушал. Он нежно прижал Чимина к себе, осыпая его лицо поцелуями: в лоб, в раскрасневшиеся щечки, а затем накрыл его губы долгим, полным любви поцелуем. — Я так скучал, малыш. Ты постоянно пропадаешь на этих съемках, я почти забыл вкус твоих губ, — Юнги прижал его еще крепче, не замечая, как Чимин бледнеет. — Ты лучший во всем, мой прекрасный парень. Я так счастлив, что ты у меня есть. Чимин чувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он нежно любил Юнги, но сейчас каждое его касание казалось смертным приговором. Он кожей чувствовал невидимый взгляд Чонгука. Он знал: расплата за этот публичный поцелуй будет жестокой. Его попе сегодня не позавидуешь — Чонгук не простит Юнги этого «покушения» на свою собственность. — Пожалуйста, Юни, иди... мне нужно работать, — Чимин наконец смог вырваться, его руки дрожали. Юнги, улыбнувшись и помахав на прощание, ушел, оставив Чимина один на один с нарастающим чувством катастрофы. В этот же момент телефон в кармане куртки завибрировал. Сообщение от «Ч»: «Пять секунд поцелуя. Десять поцелуев в щеки. Три круга на его руках. Я всё посчитал, ангел. Сегодня ночью мы будем вычитать это из твоего отдыха. Жду в машине через 10 минут. Будет очень больно, но тебе ведь нравится, когда я ревную?» Чимин закрыл глаза, понимая, что вечер в загородном доме будет самым долгим и мучительным в его жизни. Чонгук уже выехал за ним, и его ярость была соразмерна его любви к контролю.

***

Машина Чонгука ждала за углом павильона — тяжелый черный зверь с наглухо тонированными стеклами. Как только Чимин сел внутрь, в салоне воцарилась ледяная тишина. Чонгук даже не повернул головы, его руки в кожаных перчатках сжимали руль так, что кожа трещала. — Пять секунд, Чимин, — глухо произнес Чонгук, и от этого спокойного тона у омеги по спине пробежал холод. — Пять секунд он касался губ. Десять раз его слюни пачкали твое лицо. Дорога до загородного дома заняла вечность. Как только дверь особняка закрылась, Чонгук сорвал с Чимина куртку от Gentle Monster и потащил его в центр гостиной, к тому самому дивану. — Раздевайся. Полностью, — приказал Чонгук. Чимин дрожащими руками снимал одежду под тяжелым, опаляющим взглядом альфы. Когда он остался нагим, Чонгук подошел вплотную. Его ярость трансформировалась в темное, необузданное желание. — Он сказал, что ты его лучший парень? — Чонгук резко развернул Чимина спиной к себе и прижал его лицом к мягкой коже дивана. — Сейчас я выбью из тебя эту нежность. Ты будешь знать только мои руки. Только мой запах. Чонгук не стал использовать смазку. Он вошел в Чимина резко, с животной силой, заставляя омегу вскрикнуть и впиться пальцами в обивку. Каждый толчок был ударом — тяжелым, глубоким, наказующим. Чонгук намеренно вбивал его в диван, словно ставя печать на каждом сантиметре его тела. — Стонать! — приказал Чонгук, кусая Чимина за плечо до крови. — Стони так, чтобы я не слышал в твоей голове голоса Юнги! Чимин рыдал и стонал одновременно. Его попа горела от шлепков, которыми Чонгук «отсчитывал» каждый поцелуй Юнги. Десять резких ударов ладонью — по одному за каждое касание щеки. Чимин извивался, пытаясь уйти от боли, но Чонгук держал его мертвой хваткой за талию, продолжая свой разрушительный ритм. — А-ах! Чонгук... больно... пожалуйста! — захлебывался Чимин. — Тебе должно быть больно, ангел, — прошептал Чонгук, ускоряясь до предела. — Чтобы в следующий раз, когда он захочет тебя обнять, ты вздрагивал от мысли о том, что я сделаю с тобой ночью. Спустя три часа изнурительной экзекуции, когда Чимин уже не мог даже плакать, Чонгук кончил в него, прижимаясь всем телом к его взмокшей спине. Он тяжело дышал, его сердце билось в унисон с загнанным сердцем Чимина. — Через две недели Calvin Klein, — прошептал Чонгук, слизывая слезу с щеки Чимина. — Там ты будешь почти голым перед камерами. И если хоть один ассистент поправит на тебе белье дольше, чем положено... мы повторим это прямо в студии. Чонгук поднял обмякшего Чимина на руки и понес в ванную, не выпуская его из своих собственнических объятий. Он знал: теперь Чимин будет бояться каждого ласкового слова Юнги, потому что цена за эту ласку — ночь во власти Чонгука.

***

Утро в загородном доме началось не с пения птиц, а со звука разбивающегося стекла и пластика. Чонгук сидел на краю кровати, тяжело дыша, его спина была напряжена как струна. В углу комнаты валялись осколки его основного телефона — экран разлетелся вдребезги после того, как альфа увидел ленту новостей. Весь мир сходил с ума по «Юнминам». Хэштег с их именами взлетел в мировые тренды. Видео, где Юнги кружит Чимина в павильоне Gentle Monster и нежно целует его, набрало 6 миллионов лайков всего за несколько часов. Комментарии были пропитаны обожанием: «Идеальная пара!», «Король сцены и его гениальный продюсер», «Когда свадьба? Они светятся от любви!». Для Чонгука каждый этот лайк был как пощечина. Каждый комментарий о «счастье» Чимина с другим мужчиной выжигал его изнутри. Чимин резко вздрогнул и проснулся от грохота. Он увидел широкую спину Чонгука и почувствовал, как воздух в комнате стал густым от яярости альфы. Чимин инстинктивно сжался под одеялом, подтягивая колени к груди. Он знал этот затылок, эти напряженные плечи — Чонгук был на грани взрыва. Чонгук достал из прикроватной тумбочки второй, «рабочий» телефон и набрал номер, не оборачиваясь к Чимину. Его голос был ледяным, лишенным всяких эмоций, что пугало еще сильнее. — Слушай меня внимательно, — отчеканил он в трубку. — В сети гуляет видео с Чимином и этим... Юнги. Удалить всё. Зачистить каждый ресурс, каждую фан-страницу, каждую гифку с поцелуем. Если через час я найду хоть один скриншот этого момента в открытом доступе — ты и вся твоя команда будете искать новую работу на улице. Понял? Выполняй. Он сбросил вызов и медленно, пугающе медленно повернулся к кровати. Чимин смотрел на него широко распахнутыми глазами, в которых плескался первобытный страх. — Проснулся? — Чонгук поднялся и подошел к кровати, нависая над Чимином как темная грозовая туча. — Шесть миллионов человек думают, что ты принадлежишь ему. Половина интернета просит вас пожениться. Он схватил Чимина за лодыжку и рывком подтянул его к краю кровати. — Значит, им нравятся «романтичные моменты»? Им нравится смотреть на твое счастливое лицо? — Чонгук наклонился так низко, что их носы соприкоснулись. — Сегодня я сделаю так, чтобы ты даже во сне не смел улыбаться ему. Ты будешь плакать от моего имени, Пак Чимин. Чонгук сорвал с себя футболку, обнажая татуированную грудь, которая ходила ходуном от яростного дыхания. — Еда приедет через тридцать минут. У нас как раз есть время, чтобы я показал тебе, чьи поцелуи на самом деле имеют значение. И поверь, после этого ты будешь бояться даже смотреть в сторону Юнги, не то что позволять ему себя кружить. Чимин зажмурился, понимая, что гнев Чонгука сегодня не знает границ. Каждая секунда того «счастливого» видео теперь оборачивалась для него часом искупления в руках этого одержимого монстра.

***

Комната была пропитана запахом пота, тяжелого парфюма Чонгука и отчаяния. После пяти часов изнурительного марафона, который больше походил на экзекуцию, чем на секс, Чимин лежал на смятых простынях, не в силах даже прикрыть свою наготу. Его тело дрожало от переутомления, а кожа горела от бесчисленных меток, которые Чонгук оставлял на нем с особой жестокостью, словно стирая следы вчерашних поцелуев Юнги. Чонгук, напротив, выглядел пугающе бодрым. Он стоял у окна, застегивая пуговицы на свежей рубашке, и его голос звучал как приговор. — Пять часов, Чимин. Ровно столько мне понадобилось, чтобы выбить из тебя вкус того поцелуя, — Чонгук обернулся, его взгляд был холодным и решительным. — Я больше не намерен делить тебя ни с кем. Тем более с этим продюсером. Он подошел к кровати и бросил перед Чимином планшет. На экране были пустые страницы фан-аккаунтов и системные сообщения об удалении видео. — Твоих «Юнминов» больше не существует. Я стер их из сети за час. Теперь я сотру его из твоей жизни. У тебя есть выбор до завтрашнего утра. Либо ты делаешь официальное заявление о расставании с Юнги — скажешь, что карьера и контракты с мировыми брендами требуют от тебя статуса одиночки... либо завтра Юнги проснется главным фигурантом скандала с наркотиками или финансовыми махинациями. Я уничтожу его карьеру так, что он больше никогда не коснется клавиш рояля. Чимин закрыл лицо руками, и его плечи затряслись от рыданий. Горькие слезы капали на подушку. — За что ты так со мной?.. — всхлипнул Чимин, его голос сорвался на крик. — Мы... мы вообще не должны были видеться после той первой ночи! Это должна была быть ошибка! А теперь... теперь ты каждый день трахаешь меня до потери сознания, ты запер меня в этой клетке! Ты монстр, Чонгук! Чонгук резко схватил Чимина за волосы, заставляя его поднять голову и посмотреть ему в глаза. В черных зрачках альфы полыхнуло опасное пламя. — Я же предупреждал тебя в ту самую ночь, ангел, — прошептал Чонгук, обжигая его своим дыханием. — Я сказал: как только я попробую тебя, я тебя больше не отпущу. Ты думаешь, я просто случайный прохожий? Чонгук хищно улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любого гнева. — Я следил за каждым твоим шагом два года подряд. Я твой самый одержимый фанат. Я знаю, во сколько ты просыпаешься, какой кофе пьешь и как ты стонешь, когда думаешь, что тебя никто не слышит. Я купил эту компанию, я купил эти бренды — я купил всё, чтобы ты наконец-то принадлежал только мне. И Юнги в этой схеме лишний. Он отпустил волосы Чимина и равнодушно поправил манжеты. — Выбирай, Чимин. Его будущее или твоя покорность. Но помни: если выберешь его карьеру — сегодня ночью я приду к тебе снова. И на этот раз я не буду таким «нежным». Чимин сжался в комок, понимая, что капкан захлопнулся окончательно. У него не было выхода. Чтобы спасти Юнги от полного краха, ему придется собственноручно разбить ему сердце на глазах у всего мира, оставшись один на один с этим одержимым монстром, который не остановится ни перед чем.

***

Ночь в квартире Чимина была наполнена тяжелым, тягучим ожиданием. После угроз Чонгука каждый звук за дверью казался Чимину началом конца. Он лежал в темноте, свернувшись калабом, когда услышал, как в замке поворачивается ключ. Юнги вошел тихо, выглядя измотанным и осунувшимся. Увидев Чимина, он не стал включать свет, лишь присел на край кровати, нащупав руку омеги. — Чимини... ты спишь? — его голос был хриплым от усталости. — Ты совсем пропал на этих съемках и встречах. Я прихожу — тебя нет, я ухожу — ты еще спишь. Нам нужно хотя бы немного времени друг для друга, малыш. Я скучаю по тебе так, что сердце болит. Юнги попытался притянуть его к себе для поцелуя, но Чимин мягко, почти незаметно отстранился. Внутри всё кричало от боли: он помнил предупреждение Чонгука. Каждое нежное касание Юнги сейчас было шагом к его гибели. — Юни... — прошептал Чимин, и его голос дрогнул. — Давай в эту ночь... просто поспим в обнимку? Я так устал от вспышек и камер. Просто обними меня и не отпускай до утра. Пожалуйста. Юнги вздохнул, в этом вздохе было столько любви и понимания, что Чимину захотелось закричать. — Конечно, солнце. Как скажешь. Главное, что ты рядом. Альфа разделся и лег позади Чимина, крепко прижимая его к своей груди. Его руки сомкнулись на талии омеги — бережно, без той собственнической грубости, к которой Чимина приучил Чонгук. Юнги уткнулся носом в затылок Чимина, вдыхая его запах, и вскоре его дыхание стало ровным и глубоким. Он уснул, чувствуя себя в безопасности рядом со своим любимым. Но для Чимина сон так и не пришел. Всю ночь он лежал неподвижно, боясь даже вздохнуть лишний раз, чтобы не потревожить сон Юнги. Он осторожно повернулся в кольце его рук и долго, до рези в глазах, всматривался в черты лица своего альфы, освещенные лишь бледным светом луны. Чимин смотрел на спокойное лицо Юнги и понимал: это, возможно, их последняя спокойная ночь. Перед глазами стоял холодный взгляд Чонгука и его ультиматум. Завтра ему придется сказать слова, которые уничтожат Юнги. Ему придется притвориться холодным и расчетливым, заявить на весь мир, что карьера важнее любви. «Прости меня, Юни...» — беззвучно плакал Чимин, не позволяя слезам упасть на лицо спящего. — «Я делаю это, чтобы ты мог и дальше писать свою музыку. Чтобы он не раздавил тебя». Он прижался лбом к плечу Юнги, запоминая это тепло, зная, что через несколько часов за ним приедет черная машина, и его снова заберут в мир, где нет места нежности — только одержимость, боль и бесконечная власть Чон Чонгука.

***

Утро наступило слишком быстро. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь шторы, казался Чимину ледяным. Юнги все еще спал, его рука собственнически, но нежно покоилась на талии Чимина. Омега аккуратно, миллиметр за миллиметром, выскользнул из объятий, чувствуя, как сердце разрывается от каждого дюйма физического отдаления. Он заварил Юнги его любимый крепкий кофе, стараясь не греметь посудой. Руки дрожали. На кухонном столе завибрировал телефон. Экран высветил короткое сообщение без имени отправителя, но Чимин знал этот почерк: > *«3 часа до пресс-конференции. Машина будет у твоего подъезда через 15 минут. Если ты задержишься хоть на секунду — Юнги не доедет до студии без проблем с полицией. Выбирай».* > Чимин зажмурился, сглатывая комок в горле. Он оставил чашку кофе на тумбочке рядом со спящим Юнги и прикоснулся губами к его лбу — мимолетно, как крыло бабочки. Это было его безмолвное «прощай». ### Пресс-конференция Зал был забит репортерами. Вспышки камер слепили, создавая иллюзию праздника, хотя для Чимина это были похороны его души. В первом ряду, в тени, сидел Чонгук. Его безупречный костюм, холодная поза и хищный взгляд контролировали каждый вдох Чимина. Чимин подошел к микрофону. Его голос, обычно мелодичный и мягкий, сейчас звучал как заученный текст робота. — Я собрал вас здесь, чтобы сделать важное заявление относительно моей личной жизни, — начал он, чувствуя, как внутри всё каменеет. — В свете моих новых мировых контрактов с Dior, Tiffany и Calvin Klein, я принял решение полностью сосредоточиться на карьере. Мои отношения с Мин Юнги... прекращены. Это было моим личным решением. Мои амбиции и профессиональный рост не оставляют места для личных привязанностей. Прошу не беспокоить господина Мина и уважать мой выбор. В зале поднялся гул. Репортеры перебивали друг друга вопросами, но Чимин больше не слышал их. Он смотрел в одну точку — в глаза Чонгука. Тот едва заметно кивнул, и на его губах заиграла зловещая, удовлетворенная улыбка. За кулисами как только Чимин зашел в гримерку, за ним захлопнулась дверь. Чонгук уже был там. Он схватил Чимина за плечи и с силой вжал в стену, нависая над ним всем своим массивным телом. — Ты был великолепен, ангел, — прошептал Чонгук, вдыхая запах слез и отчаяния, исходивший от омеги. — Каждое слово... я почти поверил, что ты такой же холодный и расчетливый, как я. — Ты уничтожил меня... — прохрипел Чимин, не в силах поднять глаз. — Ты доволен? Я разбил ему сердце. — Я доволен тем, что теперь в твоем мире нет никого, кроме меня, — Чонгук грубо схватил его за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Ты спас его музыку, Чимини. Радуйся. А теперь... — он рывком развернул Чимина к столу с зеркалами, — покажи мне, как сильно ты благодарен за его безопасность. Чонгук начал расстегивать ремень, его дыхание участилось. — Завтра съемки Calvin Klein. Весь мир увидит твое тело, но только я буду знать, как оно содрогается под моими толчками прямо сейчас. Стони, Чимин. Стони так, чтобы я чувствовал твою полную покорность. Чимин закрыл глаза, подставляя шею под укусы монстра. Юнги где-то там, в своей студии, наверняка смотрел этот эфир. И это была единственная мысль, которая помогала Чимину не сойти с ума, пока Чонгук снова забирал его себе — грубо, властно и окончательно.

***

Студия была залита ослепительно белым светом софитов. В центре, на циклораме, стоял Чимин. На нем было только облегающее белье Calvin Klein глубокого синего цвета. Этот оттенок идеально подчеркивал фарфоровую бледность его кожи. Тренированное тело танцора выглядело безупречно: рельефный пресс, узкая талия и округлые, крепкие бедра, очерченные эластичной тканью, приковывали взгляды всех присутствующих. Чимин двигался плавно, профессионально меняя позы под щелчки затвора камеры. Он выглядел уверенным и соблазнительным, но внутри него все сжималось от ужаса. В темном углу студии, словно хищник в засаде, сидел Чонгук. Он не сводил глаз с Чимина. Его взгляд, тяжелый и маслянистый, медленно скользил по обнаженному телу омеги. Чонгук не думал о контрактах или продажах. В его голове прокручивались совершенно другие сценарии. Он анализировал каждый изгиб тела Чимина, прикидывая, в какой позе он будет трахать его сегодня ночью после съемок, чтобы заставить его кричать от наслаждения и боли, стирая из памяти взгляды других альф. — Потрясающе! Чимин-ши, вы великолепны! — воскликнул главный фотограф, альфа, не скрывая своего восхищения. — Посмотрите на эту линию бедра! Просто божественно! Вокруг послышался одобрительный шепот других сотрудников-альф. Чонгук почувствовал, как внутри него закипает глухая, звериная ярость. Каждое слово похвалы в адрес его собственности от чужого мужчины было как удар хлыстом. В какой-то момент фотограф решил подправить позу Чимина. — Чимин-ши, немного доверните корпус... вот так, — он сделал шаг вперед и протянул руку, намереваясь коснуться узкой талии омеги, чтобы направить его. В студии мгновенно воцарилась гробовая тишина. Послышался низкий, вибрирующий рык, от которого у всех присутствующих мурашки побежали по коже. Чонгук резко поднялся с кресла, и его аура доминанта накрыла помещение, подавляя волю остальных альф. — НЕ КАСАТЬСЯ! — рявкнул Чонгук. Его голос прозвучал как смертный приговор. — Объясняй словами, издалека. Если твои грязные лапы еще раз потянутся к нему, ты больше никогда не сможешь держать камеру. Понял? Фотограф замер на месте, его лицо побледнело. Все сотрудники были в шоке. — Но... Господин Чон, это же работа... так быстрее и точнее... — пролепетал он. — Мне плевать, — Чонгук медленно подошел к циклораме, вставая между фотографом и Чимином, собственнически закрывая омегу своим телом. — Работай языком, а не руками. Чимин — лицо бренда, а не твоя игрушка. Еще одно касание — и съемка окончена, а ты уволен без выходного пособия. Чимин стоял позади Чонгука, зажмурив глаза и обхватив себя руками за плечи. Его трясло. Синее белье, которое должно было принести ему успех, теперь казалось ему клеймом раба. Он понимал, что безумная ревность Чонгука достигла своего пика. Это собственничество душило его сильнее, чем любая одежда. «Я убьюсь... я просто сойду с ума от этого...» — билась в голове единственная мысль. Он знал, что расплата за этот рабочий момент будет жестокой, и сегодня ночью в загородном доме Чонгук докажет ему, чьи руки имеют единственное право касаться этой идеальной талии.

***

Ночь в загородном особняке была наполнена звуками ударов плоти о плоть и сбивчивым дыханием. Чонгук прижал Чимина к панорамному окну, выходящему в темный сад, заставляя омегу смотреть на свое обнаженное отражение, едва прикрытое синим шелком халата, который альфа сорвал лишь наполовину. — Ты слишком сильно их привлекаешь, — прорычал Чонгук, сминая пальцами бедра Чимина так, что на них мгновенно проступали багровые пятна. — Я видел, как они на тебя пялились. Как этот никчемный фотограф пускал слюни на твою талию. Знаешь, о чем я думал? О том, что мне стоит аннулировать контракт с Calvin Klein. Я не хочу, чтобы весь мир видел то, что принадлежит только мне. — Ты... ты сумасшедший! — выдохнул Чимин, откидывая голову назад и упираясь лбом в холодное стекло. — Это работа... это успех... — Ты — мой успех, — отрезал Чонгук. Он вошел в него без предупреждения, одним мощным, сокрушительным толчком, заставляя Чимина выгнуться дугой. Омега вскрикнул, его пальцы судорожно вцепились в широкие плечи альфы. Чонгук двигался грубо, вкладывая в каждый выпад всю свою ярость и собственничество. — Чей ты? Скажи это! — требовал он, вбивая Чимина в стекло. — Твой... ах-х... Чонгук, глубоко... слишком глубоко! — Чимин терял связь с реальностью. Несмотря на боль и страх, его тело предательски отзывалось на эту животную мощь. Он чувствовал, как огромный член альфы заполняет его до самого предела, заставляя внутренности плавиться. В порыве неконтролируемого экстаза Чимин вскинул руки и глубоко, до крови, вонзил ногти в татуированную спину Чонгука, оставляя длинные рваные полосы. Чонгук лишь довольно ухмыльнулся, почувствовав эту вспышку боли. Для него это было лучшим доказательством того, что Чимин сдается. — Смотри, как тебе это нравится, — прошептал Чонгук, перехватывая руки Чимина и прижимая их к стеклу над его головой. — Ты полюбил мой член больше, чем его нежные слова, верно? Ты хочешь этого грубого ритма. Он наращивал темп, превращая наказание в безумную пляску страсти. В пустом загородном доме эхом отдавались громкие, хриплые стоны Чимина, который уже не мог скрывать, что эта болезненная одержимость Чонгука стала для него единственным источником жизни. Чонгук двигался всё яростнее, наслаждаясь тем, как Чимин содрогается под ним, окончательно признавая власть своего безумного фаната.

***

Под утро Чонгук не дал Чимину уснуть. Он перенес измотанного омегу из спальни в огромную ванную комнату, где зеркала были от пола до потолка. Чимин едва держался на ногах, его кожа была покрыта багровыми отметинами и глубокими засосами — Чонгук намеренно «перекрывал» те участки тела, которые вчера попадали в объектив камеры Calvin Klein. — Посмотри на себя, — прошептал Чонгук, обнимая Чимина сзади и заставляя его смотреть в зеркало. — Ты видишь эти пятна? Завтра на репетиции все будут знать, что ты провел ночь не в одиночестве. Твой директор, твои танцоры... они будут видеть мою подпись на твоей коже. Чонгук медленно опустил руки ниже, бесцеремонно раздвигая бедра Чимина и снова входя в него — на этот раз медленно, тягуче, заставляя омегу чувствовать каждый миллиметр своего размера. — Ах-х... Чонгук, хватит... я больше не могу... — Чимин всхлипнул, цепляясь за края раковины. Его пальцы побелели от напряжения. — Ты сможешь всё, что я захочу, — отрезал Чонгук, ускоряя темп. — Ты мой самый ценный актив. Моя личная коллекция. Он развернул Чимина боком к зеркалу, чтобы тот видел, как глубоко и грубо альфа вбивается в его податливое тело. Чимин стонал, его голос сорвался на хрип, но он не мог перестать смотреть. Чонгук был прав — Чимин стал зависим от этой разрушительной силы. Его тело, приученное к дисциплине танца, теперь идеально подстраивалось под ритм монстра. В порыве острой, граничащей с безумием страсти, Чимин снова вскинул руки и с силой провел ногтями по спине Чонгука, добавляя новые кровавые полосы к тем, что оставил ночью. Он застонал так громко, что звук отразился от кафельных стен, и это был стон абсолютного поражения. Чонгук улыбнулся — хищно и победоносно. Он чувствовал, как Чимин пульсирует вокруг него, принимая его полностью. — Завтра я куплю тебе кольцо, — прошептал Чонгук, прижимаясь к его уху, пока их тела содрогались в финальном экстазе. — Не Tiffany. Моё собственное. С гравировкой внутри. Чтобы ты помнил, чей ты, даже когда я не внутри тебя. Когда всё закончилось, Чонгук оставил Чимина лежать на холодном полу ванной, накинув на него свое полотенце. — Спи два часа. Потом машина отвезет тебя в агентство. И не забудь надеть водолазку с высоким горлом. Я не хочу, чтобы кто-то, кроме меня, любовался плодами моей ночной работы. Чимин закрыл глаза, вдыхая запах Чонгука, который теперь пропитал его насквозь. Он был раздавлен, заклеймен и полностью лишен воли, но глубоко внутри он понимал: он больше не может представить свою жизнь без этого грубого, одержимого мужчины, который разрушил его мир, чтобы построить на его обломках свой собственный.

***

Пять месяцев превратили жизнь Чимина в бесконечный цикл изнурительной страсти и тотального подчинения. Он больше не сопротивлялся — он стал частью этой одержимости. Чонгук «пробовал» его на вкус в самолетах, в гримерках мировых столиц и в каждом уголке своего огромного офиса, приучая тело омеги откликаться только на его прикосновения. Сегодня кабинет Чонгука на верхнем этаже небоскреба «Jeon Group» был заперт на все замки. Стены здесь были оснащены самой современной звукоизоляцией — Чонгук лично позаботился о том, чтобы крики его ангела не покинули пределов этих стен. Чимин сидел сверху на Чонгуке, широко расставив ноги на кожаном диване. Его движения стали профессиональными, точными: он знал каждый угол, под которым член альфы заставлял его тело содрогаться в экстазе. Он двигался быстро, вызывающе, вбивая себя в пах Чонгука, а его светлые волосы, ставшие чуть длиннее, разметались по лицу. — Смотри на меня, — прохрипел Чонгук, сжимая талию Чимина так, что пальцы почти смыкались. — Пять месяцев, Чимин... и ты всё еще не насытился мной. Чимин запрокинул голову, из его горла вырвался громкий, несвязный стон. Его кожа была буквально «расписана» Чонгуком: под воротником рубашки, на внутренней стороне бедер, на запястьях — везде красовались багровые метки, старые и совсем свежие. — Ещё... — выдохнул Чимин, срываясь на хреп. — Чонгук, глубже... Прошу, не жалей меня! Грубее! Эти слова стали для Чонгука спусковым крючком. Он резко перехватил инициативу, обхватив бедра Чимина и начав с бешеной силой вбивать его в спинку дивана. Кожа скрипела под их телами, а Чимин впился пальцами в плечи альфы, чувствуя, как его внутренности буквально выворачивает от невероятного размера и темпа. — Ты просишь грубее? — Чонгук хищно улыбнулся, кусая Чимина за ключицу. — Ты стал настоящим наркоманом моей силы, ангел. Тебе мало просто секса, тебе нужно, чтобы я владел каждой твоей клеткой. Чонгук вошел в него до самого упора, заставляя Чимина захлебнуться криком, который тут же утонул в звукоизолирующих панелях стен. В этом кабинете, над спящим городом, Чимин окончательно признал: он больше не пленник обстоятельств. Он добровольный пленник этого монстра, чья грубость стала для него единственным способом чувствовать себя живым. — Ты мой... — рычал Чонгук, доводя их обоих до пика. — На этом диване, в этом офисе, в этой жизни. Навсегда. Чимин лишь сильнее сжал ноги на его пояснице, принимая каждый сокрушительный толчок как высшую награду за свою преданность. Он был полностью заклеймен, сломлен и счастлив в своем безумии.

***

Чимин стоял перед зеркалом в кабинете Чонгука, застегивая пуговицы на рубашке, стараясь скрыть свежие багровые пятна на шее. Его голос слегка дрожал, когда он заговорил о планах: — Чонгук, через два дня у меня показ в Париже. Это важный выход для Dior, я должен лететь туда на примерку и финальный прогон. Чонгук, сидевший в кресле с расстегнутой ширинкой и наблюдавший за каждым движением своего омеги, недовольно нахмурился. Он поднялся, подошел к Чимину со спины и по-хозяйски обхватил его за талию, притягивая к себе. — Один день? — прошептал Чонгук, вжимаясь пахом в ягодицы Чимина. — Ты представляешь, как мой член будет выть от нехватки твоего тепла целые сутки? Это физически невозможно. Мы летим вместе. Мой частный джет уже заправлен. Чимин резко обернулся, упираясь ладонями в его твердую грудь: — Нет! Чонгук, пожалуйста, только не в самолете! Ты помнишь наш мировой тур четыре месяца назад? Мы летели двадцать часов, и ты не выпускал меня из рук ни на минуту. Весь экипаж, стюарды... они все слышали! Мои стоны разносились по всему салону, мне до сих пор стыдно смотреть людям в глаза. Я хочу долететь спокойно. Чонгук лишь хищно улыбнулся, и в его глазах вспыхнул тот самый блеск одержимого фаната, который не знает границ. Он приподнял Чимина за бедра, заставляя его обвить ногами свою талию. — Ангел мой, ты забываешь одну простую вещь, — Чонгук прикусил мочку его уха, обжигая дыханием. — Ты принадлежишь мне. В воздухе, на земле и в Париже. Если я захочу трахать тебя на высоте десяти тысяч метров под крики стюардесс — я это сделаю. Ты не имеешь права мне отказывать. Чонгук поудобнее перехватил его тело, чувствуя, как Чимин невольно подается навстречу его жару. — Мы полетим моим самолетом. И я обещаю... — Чонгук сделал глубокий, властный выпад тазом, — ...что в этот раз они услышат еще больше. Париж увидит твою красоту, но только я буду знать, как ты содрогаешься от каждого моего толчка над облаками. Чимин закрыл глаза, понимая, что его протесты бесполезны. Чонгук не просто летел с ним — он вез свою самую дорогую коллекцию в мировое турне, и это небо снова должно было стать свидетелем их безумной, громкой и беспощадной страсти.

***

Париж встретил их прохладным утром, но для Чимина последние десять часов в частном джете были настоящим адом и раем одновременно. Чонгук не смыкал глаз, буквально «дегустируя» каждый сантиметр тела своего омеги на высоте десяти тысяч метров. Когда шасси коснулись взлетной полосы, Чимин чувствовал себя полностью опустошенным, а его ноги предательски дрожали. Как только они оказались в роскошном люксе отеля, Чимин решительно отстранился, поправляя воротник, чтобы скрыть свежие следы зубов на ключице. — Всё, Чонгук, хватит! — голос Чимина звучал строго, хотя в глазах всё еще плескалась недавняя страсть. — Ты мучил меня десять часов подряд. Я и так еле стою. Сейчас я еду в штаб-квартиру Dior. У нас примерка, обсуждение финального образа и проходка. Пожалуйста, не касайся меня больше. Мне нужно сосредоточиться на работе. Чонгук, выглядящий на удивление бодрым и хищным после бессонной ночи, медленно подошел к нему. Он не стал спорить, лишь собственнически притянул Чимина за талию и впился в его губы глубоким, властным поцелуем, заставляя омегу на секунду забыть, как дышать. — Иди, мой ангел, — прошептал Чонгук, отрываясь от его губ. — Но не надейся, что я оставлю тебя одного. Я буду там, в первом ряду. Я буду смотреть, как весь мир восхищается тобой, зная, что всего несколько часов назад ты кричал от удовольствия под моим телом. Я буду ждать тебя сразу после финального выхода. Чимин быстро кивнул и буквально выбежал из номера, боясь, что Чонгук передумает. Сев в машину Dior, он наконец-то выдохнул. Впереди было пять часов относительной свободы. Пять часов, когда он мог быть просто моделью, профессионалом, а не «собственностью» одержимого миллиардера. В ателье Dior его встретили как короля. Дизайнеры порхали вокруг него, восхищаясь его грацией и тем, как идеально сидит на нем кутюрный наряд. Чимин с упоением включился в процесс: примерки, шпильки, обсуждение походки. Он наслаждался этим коротким глотком воздуха, хотя каждый раз, когда чья-то рука случайно касалась его талии, он невольно вздрагивал, вспоминая тяжелые ладони Чонгука. «Пять часов безопасности», — думал Чимин, глядя на себя в зеркало.

***

Атмосфера в Гран-Пале была наэлектризована. Чонгук стоял в VIP-ложе, окруженный элитой мирового бизнеса и моды. Он выглядел безупречно в своем кастомном костюме, держа бокал дорогого шампанского с видом человека, который владеет не только акциями компаний, но и судьбами людей. — Этот показ станет историческим, — фальшиво улыбаясь, произнес один из французских медиамагнатов. — Dior превзошли себя, заполучив Пак Чимина. Рядом стоящий бизнесмен, известный своими скандальными интригами, прищурился, глядя на подиум: — О да, Чимин... Он безумно прекрасен. А главное — теперь он свободен. Весь мир видел то заявление пять месяцев назад. Бедный Мин Юнги, говорят, он до сих пор не выходит из студии и буквально убивается по нему. Но для такого бриллианта, как Чимин, нужна оправа подороже. Думаю, сегодня многие попытаются выразить ему свое восхищение лично. Чонгук едва заметно ухмыльнулся, пригубив напиток. Внутри него полыхнуло темное, торжествующее пламя. «Свободен?» — пронеслось в его голове. Он вспомнил, как всего несколько часов назад в самолете этот «свободный» омега умолял его о пощаде, срывая голос и выкрикивая имя Чонгука в экстазе. Он знал каждый изгиб этого тела, каждую родинку, которую сейчас скрывал дорогой шелк Dior. — Свобода — понятие относительное, — холодным тоном произнес Чонгук, заставив собеседников притихнуть. В этот момент с улицы донесся мощный, вибрирующий гул. Тысячи фанатов, собравшихся у входа, скандировали одно имя: «ПАК ЧИМИН! ПАК ЧИМИН!». Стены исторического здания, казалось, подрагивали от этой коллективной любви. Чонгук подошел к окну, глядя на море людей с плакатами и камерами. Его челюсть сжалась. Он чувствовал, как ревность, словно яд, разливается по венам. Весь мир обожал Чимина, весь мир хотел хотя бы взгляда этого ангела. Но Чонгук знал: когда погаснут софиты и закроются двери отеля, этот «идол миллионов» будет принадлежать только ему. — Начинается, — прошептал Чонгук, когда свет в зале начал гаснуть. Он сел в первом ряду, прямо у края подиума. Его взгляд был прикован к выходу моделей. Он ждал момента, когда Чимин выйдет под свет прожекторов, чтобы поймать его взгляд и напомнить одним лишь видом: сколько бы людей ни выкрикивали его имя на улице, ночью он будет шептать только одно — «Чонгук». Ревность жгла его изнутри, и он уже планировал, как «накажет» Чимина за каждый восторженный крик толпы сегодня вечером. Париж должен был увидеть триумф модели, а Чонгук — покорность своего ангела.

***

Когда Чимин вышел на подиум, в зале на мгновение воцарилась гробовая тишина, которая тут же взорвалась шквалом аплодисментов и вспышек. Он выглядел как падший ангел в «черном вайбе»: на нем был кожаный костюм Dior, надетый на голое тело. Отсутствие рубашки открывало вид на его безупречный пресс и кубики живота, которые ритмично двигались в такт его дыханию. Волосы были уложены с «мокрым» эффектом, будто он только что вышел из душа после бурной ночи, а на шее была повязана тонкая черная лента. Она должна была быть элегантным аксессуаром, но под определенным углом света все видели то, что она пыталась скрыть — багровые, сочные засосы Чонгука, которые подчеркивали его статус «занятого». Каждый шаг Чимина сопровождался звоном эксклюзивных ожерелий, спускавшихся к его груди. Но самым одурманивающим был его запах. Сладкий, густой аромат омеги стал настолько интенсивным, что стало ясно — его течка начнется с минуты на минуту. У бизнесменов в первом ряду буквально отвисли челюсти. — Боже, он нереален... Этот запах... он сводит с ума, — шептали лидеры крупных корпораций, не в силах отвести глаз от его бедер, обтянутых кожей. Чонгук, сидевший всего в метре от прохода, побелел от ярости и желания. Его кулаки сжались так, что костяшки побелели. Видеть, как сотни похотливых глаз пожирают тело его ангела, чувствовать, как аромат течки Чимина заполняет зал, привлекая каждого альфу в радиусе километра — это было выше его сил. Когда Чимин проходил мимо него, он на секунду замедлил шаг и бросил на Чонгука самоуверенный, дерзкий взгляд, в котором читалось: «Смотри, чего они все хотят, но владеешь только ты». Чонгук едва сдержался, чтобы не вскочить, не набросить на него свой пиджак и не унести прочь из этого зала. Он хотел похитить его прямо сейчас, спрятать в самом темном подвале Парижа, чтобы никто и никогда не смел смотреть на его пресс и вдыхать аромат его приближающейся течки. — Он просто совершенство, — восторженно произнес французский политик рядом с Чонгуком. Чонгук обернулся к нему с таким ледяным и убийственным взглядом, что тот мгновенно замолчал. «Наслаждайтесь последними минутами, — думал Чонгук, буравя взглядом спину уходящего Чимина. — Через десять минут этот показ закончится, и я запру его в отеле так крепко, что он забудет, как выглядит солнечный свет. В эту течку он будет знать только мой вкус». Как только Чимин скрылся за кулисами, Чонгук, не дожидаясь финала, резко поднялся и направился прямиком в гримерку, сметая охрану на своем пути. Начиналась его личная охота. За кулисами царил хаос: модели переодевались, стилисты бегали с отпаривателями, а дизайнеры обнимались, празднуя триумф. Но как только в дверях показалась массивная фигура Чонгука, разговоры мгновенно стихли. От него исходила такая аура первобытной угрозы и доминирования, что даже охрана Dior попятилась назад. Чонгук нашел Чимина в дальнем углу гримерки. Омега тяжело дышал, прислонившись к стене; кожаный пиджак был расстегнут, а аромат течки вокруг него стал настолько плотным, что у всех альф в комнате начали темнеть глаза. — **Вон. Все. Вон,** — низкий, рокочущий голос Чонгука заставил людей вздрогнуть. — Но господин Чон, у нас еще финальный выход... — начал было главный координатор, но Чонгук лишь на секунду перевел на него взгляд, и тот замолчал, поспешно уводя персонал. Дверь захлопнулась с тяжелым щелчком. Чонгук в два шага преодолел расстояние до Чимина и рывком вжал его в стену, хватая за горло — не больно, но властно, заставляя смотреть на себя. — Ты хоть понимаешь, что ты наделал? — прорычал Чонгук, вдыхая его сводящий с ума запах. — Ты выставил себя напоказ перед этими стервятниками в момент, когда твое тело требует узла. Ты дразнил их моим клеймом на своей шее. — Тебе же... тебе же нравится, когда они завидуют, — выдохнул Чимин, его глаза подернулись влажной дымкой начала течки. Он коснулся ладонью пресса Чонгука, чувствуя, как того колотит от ревности. — Они смотрели, но они знают, что я... твой. — Ты даже не представляешь, насколько ты «мой», — Чонгук сорвал с него ленту с шеи и впился в его губы поцелуем, который больше походил на укус. Он не стал ждать возвращения в отель. Чонгук одним движением расстегнул кожаные штаны Чимина и развернул его спиной к большому зеркалу, в котором еще отражались огни подиума. — Смотри на себя, — приказал Чонгук, входя в него глубоко и резко, без капли подготовки. — Ты — икона моды, лицо Dior, мечта миллионов... и ты сейчас содрогаешься от одного моего толчка прямо здесь, на куче дорогой одежды. Чимин вскрикнул, его ладони ударились о зеркало, оставляя влажные следы. Кожаный костюм скрипел, смешиваясь со звуками сочного соития. Чонгук двигался беспощадно, вбивая Чимина в его собственное отражение. Каждый выпад был ответом на те восторженные взгляды бизнесменов, на те крики фанатов на улице. — Твоя течка... она пахнет только мной, — шептал Чонгук, кусая его за плечо и добавляя новые метки к тем, что уже видели все. — Я заберу тебя отсюда. Мы улетаем сейчас же. Никаких афтерпати, никаких интервью. Только ты, я и эта течка, в которой я не дам тебе просохнуть ни на секунду. Чимин лишь стонал, захлебываясь в ощущениях. Его тело, измученное показом и возбуждением, принимало Чонгука как единственное спасение. В этом темном углу гримерки в Париже он окончательно понял: его слава — это лишь красивая обертка для его золотой клетки, ключи от которой Чонгук никогда не выпустит из рук.

***

За кулисами еще витал тяжелый аромат течки Чимина, когда Чонгук, поправив костюм и сохраняя внешнее хладнокровие, вышел в зал. Его лицо было непроницаемым, но в глазах все еще полыхал темный огонь. Он должен был официально закрыть мероприятие как главный инвестор, но то, что он услышал в VIP-зоне, заставило его кровь мгновенно закипеть. Группа влиятельных бизнесменов и политиков, попивая шампанское, развязно смеялась. Они не заметили подошедшего Чонгука и продолжали обсуждать увиденное. — Вы слышали эти звуки из гримерки? — ухмыльнулся один из них, поправляя дорогие часы. — Чимин стонал так сладко, что у меня искры из глаз посыпались. — Да все и так знали, что Чонгук купил ту компанию только ради того, чтобы затащить этого ангела в постель, — поддакнул другой, оглядываясь по сторонам. — Наверняка наш «золотой мальчик» раздвигает ноги перед каждым, кто предложит чек покрупнее. Черт, я бы и сам не прочь попробовать его на вкус прямо сейчас. Такой омега в течке — это же просто подарок... Мир для Чонгука в ту же секунду окрасился в багровый цвет. Последняя капля упала в чашу его безумного собственничества. — ЗАКРОЙТЕ СВОИ ГРЯЗНЫЕ РТЫ! — взревел Чонгук, и этот голос, полный первобытной ярости, заставил музыку в зале захлебнуться. Он сорвался с места, как хищник. Первый удар пришелся точно в челюсть бизнесмену, который только что рассуждал о «вкусе» Чимина. Послышался хруст костей, и мужчина отлетел, снося декорации и столы с напитками. Зал погрузился в хаос. Чонгук был страшен: его кулаки методично и жестоко превращали лица «элиты» в кровавое месиво. Он не просто бил — он уничтожал любого, кто посмел осквернить Чимина своим словом или помыслом. Люди с криками бросились к выходам, переворачивая стулья. Охрана пыталась вмешаться, но Чонгук, охваченный яростью демона, раскидывал их в стороны, словно тряпичных кукол. — Еще раз... — прорычал Чонгук, хватая за шкирку следующего наглеца и впечатывая его лицом в мраморную колонну. — Еще раз хоть один из вас посмеет сказать о нем что-то грязное... я вырву ваши языки и скормлю их собакам! Он стоял посреди разгромленного зала, тяжело дыша, с разбитыми в кровь костяшками пальцев. Его взгляд метался по залу, и никто не смел поднять на него глаз. — ОН МОЙ! — выкрикнул он так, что задрожали стекла. — Мой омега! Моя жизнь! И если кто-то из вас еще раз посмотрит на него дольше секунды — считайте, что вы уже мертвы! В этот момент из гримерки, кутаясь в длинное черное пальто Чонгука, вышел напуганный Чимин. Увидев этот погром и окровавленного, страшного в своей ревности альфу, он замер. Чонгук мгновенно обернулся к нему, и его взгляд тут же смягчился, но в нем все еще читалась опасная одержимость. Он подошел к Чимину, не обращая внимания на стоны избитых людей вокруг, и накрыл его плечи своими руками, закрывая от остатков толпы. — Мы уезжаем, — отрезал Чонгук, увлекая Чимина к черному выходу. — Никто больше не увидит тебя сегодня. И никогда больше они не посмеют открыть рот в твоем присутствии. В ту ночь Париж запомнил не только великий показ Dior, но и безумие Чон Чонгука, который ради своего омеги был готов сжечь весь мир дотла.

***

В салоне бронированного внедорожника пахло кожей, порохом и тяжелым мускусом Чонгука. Машина неслась по ночным улицам Парижа, а Чимин никак не мог успокоиться. Его трясло — то ли от начинающейся течки, то ли от пережитого ужаса. Он судорожно схватил руку Чонгука, пытаясь рассмотреть разбитые, окровавленные костяшки. — Зачем?! Зачем ты это сделал, Чонгук? — почти кричал Чимин, и слезы брызнули из его глаз. — Ты понимаешь, что завтра об этом будет трубить каждая газета? Весь мир видел, как мы ушли вместе. Ты фактически объявил войну всей элите! Теперь каждый знает, что я... что я твоя вещь! Чонгук, не обращая внимания на боль в руке, властно обхватил лицо Чимина ладонями. Его пальцы, испачканные чужой кровью, оставили красные следы на нежных щеках омеги. Он притянул его к себе так близко, что их дыхание смешалось. — Ты не вещь, Чимин. Ты мой омега, — его голос вибрировал от сдерживаемой страсти. — До конца моих дней, до последнего вздоха. Ни одна мразь в этом мире не смеет даже думать о тебе в таком тоне. Я выбью зубы любому, кто решит, что на тебя можно смотреть как на товар. — Если бы ты сдерживал свой член! — в отчаянии выкрикнул Чимин, пытаясь оттолкнуть его тяжелые руки. — Если бы ты не трахнул меня в той гримерке десять минут назад, они бы ничего не услышали! Они бы не подумали ничего такого! Ты сам спровоцировал их своими стонами и моим запахом! Чонгук лишь хищно прищурился, в его взгляде не было ни капли раскаяния. — Эти подонки привыкли, что в этом бизнесе всё продается. Они привыкли покупать омег пачками и трахать их прямо на банкетных столах. Они судили по себе, Чимин. Но они ошиблись в одном... Чимин горько усмехнулся, отворачиваясь к окну, где мелькали огни Эйфелевой башни. — Ошиблись? А чем ты лучше? Ты ведь тоже меня купил. Сначала компанию, потом контракты. Ты, наверное, через половину омег в Корее так прошел, используя свою власть и деньги. Я просто очередной в твоем списке «трофеев». Чонгук резко дернул его за плечо, заставляя снова смотреть в глаза. Его лицо исказилось от какой-то болезненной искренности. — Никогда не смей сравнивать себя с ними, — прохрипел он. — Да, я жесткий. Да, я одержим тобой. Но ты — единственный омега, к которому я прикасаюсь с любовью. Единственный, чье имя я шепчу, когда схожу с ума от желания. Все остальные для меня — мусор, пустое место, серые тени. Я ждал тебя два года не для того, чтобы ты был «одним из». Ты — всё, что у меня есть. И я скорее сожгу этот Париж до основания, чем позволю тебе усомниться в том, что ты для меня — целый мир. Он прижался своим лбом к лбу Чимина, и его дыхание стало прерывистым. — Твоя течка начинается, ангел. И эту неделю мы проведем так, чтобы ты навсегда забыл, что в этом мире существует кто-то, кроме меня. Только я. Глубоко внутри тебя. Снова и снова. Чимин всхлипнул, закрывая глаза. Он ненавидел этого демона, но его тело, охваченное жаром течки, уже предательски плавилось в руках Чонгука, признавая своего единственного хозяина. В салоне автомобиля повисла тяжелая, наэлектризованная тишина, но на этот раз она не была пугающей. Чимин, глядя на разбитые руки Чонгука и слушая его хриплое признание, внезапно почувствовал, как стена, которую он строил пять месяцев, окончательно рухнула. Жажда течки смешалась с каким-то отчаянным принятием — он больше не хотел бороться. Впервые за всё время Чимин сам подался вперед. Его ладони легли на широкие плечи альфы, и он накрыл губы Чонгука своими — мягко, но с той самой жаждой, которая сжигала его изнутри. Чонгук на мгновение замер от шока, его сердце пропустило удар, а затем он ответил на поцелуй с такой радостью и неистовой страстью, будто ждал этого всю свою жизнь. Они прибыли к уединенному дому, спрятанному глубоко в лесах под Парижем. Здесь не было папарацци, не было бизнесменов — только шум ветра в кронах деревьев и двое одержимых друг другом людей. Как только дверь дома захлопнулась, Чонгук подхватил Чимина за бедра, прижимая его спиной к прохладной деревянной стене. Чимин обхватил его талию ногами, не разрывая поцелуя. Его пальцы, охваченные лихорадкой, начали неловко и быстро расстегивать пуговицы на рубашке Чонгука, отрывая их с мясом. — Чонгук... — выдохнул Чимин в его шею, оставляя на ней яркие, горячие метки своими губами и зубами. — Пожалуйста... сейчас... Аромат омеги стал настолько густым и сладким, что у Чонгука помутилось в голове. Он чувствовал, как Чимин дрожит всем телом, как его кожа пылает от жара течки. — Тише, мой ангел... не торопись, — прохрипел Чонгук, стараясь сдержать зверя внутри себя, чтобы насладиться каждым мгновением этой первой добровольной близости. — Я хочу прочувствовать тебя каждой клеточкой. У нас впереди вся неделя. Я получу тебя целиком, обещаю... — Как «не торопись»?! — Чимин почти простонал, кусая его за плечо и извиваясь в его руках. — Я мучаюсь, Чонгук! Моя течка... она требует тебя! Глубоко... прямо сейчас! Чимин вцепился в его волосы, заставляя Чонгука поднять голову и посмотреть в свои затуманенные, полные мольбы глаза. — Ты сам сделал меня таким... — прошептал Чимин, плавясь от близости альфы. — Ты приучил мое тело к себе. Так не заставляй меня ждать! Чонгук издал низкий, гортанный рык. Видеть Чимина таким — жаждущим, активным, просящим именно его — было высшей наградой за его двухлетнюю одержимость. Он рывком понес его в сторону огромной кровати, стоявшей посреди комнаты. — Ты прав, — выдохнул Чонгук, бросая его на мягкие подушки и нависая сверху. — Больше никакого ожидания. Сегодня ты узнаешь, что значит быть омегой Чон Чонгука в полную силу. Ты просил грубее? Ты просил сейчас? Получай. Чонгук больше не сдерживался — он вошел в Чимина одним мощным, сокрушительным толчком, заполняя его до самого предела. Чимин выгнулся в его руках, впиваясь пальцами в измятые простыни, и его первый крик прорезал тишину комнаты, полный боли, смешанной с запредельным удовольствием. — Да... так... Чонгук, еще! — задыхаясь, кричал Чимин, откидывая голову назад. — Еще глубже! Чонгук рычал, словно раненый зверь, его движения стали рваными и тяжелыми. Он вбивался в податливое тело омеги, чувствуя, как течка Чимина обволакивает его изнутри, заставляя терять рассудок. Каждый выпад был глубоким и точным, выбивая из Чимина новые, всё более громкие крики. — Ты просил этого пять месяцев, — прохрипел Чонгук, хватая Чимина за бедра и притягивая их к себе еще плотнее, чтобы войти на невозможную глубину. — Ты хотел чувствовать меня всего. Смотри, как твое тело плавится под моим весом! Чимин уже не соображал, где кончается его тело и начинается Чонгук. Он чувствовал, как внутри него всё пульсирует от неистового ритма альфы. Стены дома словно вибрировали от их страсти. Чимин царапал спину Чонгука, оставляя глубокие борозды, и умолял не останавливаться, требуя еще больше этой грубой, всепоглощающей силы. В эту ночь в лесу не было правил. Была только первобытная течка, сокрушительная мощь Чонгука и Чимин, который наконец-то перестал бежать от своей одержимости, полностью растворяясь в каждом глубоком толчке своего хозяина.

***

Рассвет едва коснулся верхушек деревьев за окном, окрашивая комнату в нежно-голубые тона. В доме стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием Чонгука. Они провели в безумном сплетении тел всю ночь, и альфа, полностью истощенный и удовлетворенный, провалился в тяжелый сон всего час назад. Но течка Чимина не знала пощады. Новая волна жара, еще более мощная и тягучая, накрыла его тело, заставляя внутренности пульсировать от невыносимого зуда. Чимин открыл затуманенные глаза и посмотрел на спящего Чонгука. Его лицо в предутреннем свете казалось спокойным, почти мирным, если не считать следов от ногтей на его плечах. Чимин не выдержал. Он осторожно прильнул к губам Чонгука, оставляя невесомый, влажный поцелуй, а затем медленно высвободился из его крепких объятий. Скинув остатки простыни, он посмотрел вниз: Чонгук даже во сне реагировал на его запах. Дрожащими от возбуждения руками Чимин направил горячую плоть альфы и, закусив губу до крови, медленно насадился сверху. Боль была резкой, но удовольствие, последовавшее за ней, оказалось во сто крат сильнее. Омега начал двигаться в быстром, рваном темпе, выгибая спину. Его пальцы судорожно сжали собственные соски, доставляя себе еще больше остроты. — А-ах... боже... — сорвалось с губ Чимина. Его стоны становились всё громче, заполняя комнату звуками нескрываемой жажды. Чонгук резко открыл глаза. Сон мгновенно улетучился, когда он увидел над собой Чимина: растрепанного, с пылающими щеками и обезумевшим от течки взглядом. Альфа протянул руки, перехватывая Чимина за талию, его зрачки расширились от вида этой добровольной одержимости. Чимин сразу же припал к его губам, прерывисто дыша прямо в рот Чонгука: — Трахни меня... — умолял он, срываясь на хрип. — Пожалуйста, Чонгук... сильнее! Еще глубже! Я хочу твой узел... заполни меня до самого края, чтобы я не мог дышать ничем, кроме тебя! Чонгук издал низкий, вибрирующий рык. Это было последнее, что Чимин услышал перед тем, как альфа резко перевернул его под себя, впечатывая в матрас. — Ты сам об этом попросил, ангел, — выдохнул Чонгук, и его движения стали сокрушительными. Он вошел настолько глубоко, что Чимин на мгновение онемел, а затем закричал, чувствуя, как основание члена альфы начинает медленно раздуваться внутри него. Узел Чонгука стал финальным аккордом этой ночи — он намертво сцепил их тела, не оставляя Чимину ни шанса на побег, заполняя всё его существо горячим семенем и первобытной, властной любовью. Узел Чонгука распирал Чимина изнутри, создавая ощущение невыносимой, граничащей с безумием полноты. Омега задыхался, его тело содрогалось в затяжном, мучительно-сладком оргазме, который, казалось, никогда не закончится. Он чувствовал, как каждая пульсация внутри него отзывается в самом сердце, намертво привязывая его к этому мужчине. — Чонгук... — всхлипывал Чимин, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, вдыхая запах пота, крови и победы. — Слишком... слишком много... Чонгук не выпускал его. Он крепко прижимал Чимина к себе, их потные тела слиплись в одно целое. Альфа тяжело дышал, его зубы осторожно, но собственнически прикусывали загривок Чимина, прямо над тем местом, где должна была быть метка. — Теперь ты точно никуда не уйдешь, — прохрипел Чонгук, чувствуя, как узел медленно начинает спадать, но всё еще прочно удерживает их. — Ты чувствуешь это? Моё семя в тебе, мой запах на тебе. Ты пропитался мной до самых костей. Чимин не отвечал, он лишь бессильно перебирал пальцами волосы на затылке Чонгука. Его течка, подстегнутая узлом, на мгновение утихла, сменившись блаженной негой. В этой хижине, посреди сонного леса, он впервые почувствовал себя в безопасности, несмотря на всю грубость и безумие их связи. — Я хочу... чтобы это никогда не заканчивалось, — прошептал Чимин, закрывая глаза. — Твое безумие... оно стало моим. Чонгук улыбнулся — на этот раз не хищно, а почти нежно, хотя в его глазах всё еще горел огонь фанатичной преданности. Он перевернул их на бок, не разрывая сцепки, и накрыл Чимина одеялом, защищая от прохладного утреннего воздуха. — У нас еще шесть дней течки, ангел, — пообещал он, целуя Чимина в кончик носа. — И я заставлю тебя умолять об узле еще сотни раз. Ты будешь знать только мои руки, мой член и мою любовь. Чимин заснул в его руках, чувствуя себя полностью захваченным, заклейменным и, вопреки всему, самым желанным омегой в этом мире. А Чонгук продолжал бодрствовать, охраняя сон своего сокровища и уже планируя, как он будет брать его снова, как только Чимин откроет глаза.

***

Прошло еще три дня, и дом в лесу превратился в настоящий алтарь одержимости. Воздух в спальне был настолько густым от аромата течки и мускуса, что казался осязаемым. Чимин больше не походил на того утонченного айдола с подиума — его губы были искусаны, на теле не осталось живого места от багровых меток, а в глазах горел первобытный, голодный огонь, который разжег в нем Чонгук. Вечером четвертого дня Чонгуку стало мало просто кровати. Он вытащил Чимина в центр комнаты и заставил его встать на колени перед огромным зеркалом. — Смотри на себя, — прорычал Чонгук, хватая Чимина за волосы и заставляя его задрать голову. — Посмотри, во что я тебя превратил. Ты просил грубее? Ты хотел чувствовать себя моей вещью? Чимин лишь хрипло застонал, извиваясь под его тяжелой хваткой. Его течка достигла своего пика, превращая каждую секунду без Чонгука в пытку. — Да... — выдохнул он, впиваясь ногтями в собственные бедра. — Хочу... Чонгук, уничтожь меня... Чонгук не стал медлить. Он вошел в него сзади, без всякой подготовки, резким и жестоким толчком, от которого Чимин ударился ладонями о зеркало. Звук удара плоти о плоть эхом разнесся по комнате. Чонгук двигался беспощадно, с животной яростью, вбивая Чимина в его собственное отражение. — Ты мой! Только мой! — Чонгук сорвался на рык, его движения стали настолько быстрыми и мощными, что Чимин едва успевал хватать ртом воздух. — Никто в Париже, ни один альфа в мире не увидит тебя таким. Ты будешь скулить под моим телом, пока не охрипнешь! Чимин кричал, его голос сорвался на хрип, но он требовал еще. Он сам толкался назад, навстречу каждому удару, желая, чтобы Чонгук пронзил его насквозь. Когда узел снова начал раздуваться внутри него, Чимин забился в конвульсиях, его пальцы оставили длинные влажные полосы на зеркальной поверхности. — Трахни... как животное... — умолял Чимин, захлебываясь в экстазе. — Чонгук, узел... я хочу чувствовать, как ты расширяешься во мне! Чонгук схватил его за шею, прижимая к зеркалу так сильно, что по стеклу пошла тонкая трещина. Он вбился в него в последний раз, и узел сцепил их в мертвой хватке. Чимин выгнулся дугой, его крик утонул в глубоком, властном поцелуе альфы. В это мгновение, когда их тела были скованы, а семя Чонгука заполняло Чимина до предела, мир перестал существовать. Была только эта грубая, разрушительная страсть, в которой Чимин окончательно перестал быть человеком, превратившись в живое воплощение одержимости Чонгука.

***

После двух часов тяжелого, беспамятного сна Чимин снова почувствовал, как внутри разгорается пожар. Течка не давала передышки; она требовала новой порции Чонгука, его жара и его власти. Омега осторожно высвободился из собственнических объятий спящего альфы и откинул тяжелое одеяло. Взгляд Чимина упал на пах Чонгука. Даже в расслабленном состоянии альфа выглядел внушительно. Поддавшись первобытному инстинкту и желанию, которое заглушало стыд, Чимин начал осторожно ласкать его рукой, чувствуя, как плоть под пальцами мгновенно наливается сталью. Забыв о страхе, Чимин опустился ниже. Он сначала коснулся самой верхушки губами, а затем, широко открыв рот, начал медленно заглатывать его. Это был его первый раз, но инстинкты течки вели его лучше любого учителя. Он старался вобрать в себя всё до самого основания, чувствуя, как горло растягивается под напором массивного органа. Чимин усердно работал языком, глотая и причмокивая, полностью сосредоточившись на своей задаче. От этих влажных и жадных звуков Чонгук проснулся мгновенно. Его низкий, вибрирующий стон разрезал тишину спальни. Увидев Чимина, который самозабвенно ласкал его ртом, Чонгук окончательно потерял контроль. — Боже, Чимини... — прохрипел он, его голос был пропитан животным удовольствием. Чонгук не стал просто лежать. Он резко сел, его рука по-хозяйски вплелась в светлые волосы Чимина, крепко сжимая их. Это не была ласка — это был захват. Он начал диктовать свой ритм, силой толкаясь в самый зев, заставляя омегу глотать на предельной глубине. — Пей меня, мой ангел... глотай всё до капли, — рычал Чонгук, заставляя Чимина захлебываться от напора. — Ты ведь этого хочешь? Хочешь чувствовать мою сущность каждой клеточкой своего существа? Чимин мычал, из его глаз брызнули слезы от глубины проникновения, но он не пытался отстраниться. Напротив, он прижимался еще плотнее, принимая Чонгука так глубоко, как только позволяло его тело. Чонгук стонал так громко, что его голос вибрировал в грудной клетке Чимина. Когда предел был достигнут, альфа с силой вдавил голову Чимина в свой пах, изливаясь прямо в его горло мощными, горячими толчками. Чимин не отстранился. Он глотал всё, до последней капли, подтверждая свою полную, абсолютную преданность своему хозяину. Чонгук тяжело дышал, всё еще сжимая его волосы, и смотрел на своего омегу с такой безумной гордостью и страстью, что стало ясно: эта течка изменила их навсегда. Чимин сглотнул всё до последней капли, слизывая остатки с губ и глядя на Чонгука потемневшими, безумными от течки глазами. В нем не осталось ни капли стыда — только голод, который стал его новой религией. Он тут же насадился сверху, чувствуя, как Чонгук всё еще пульсирует внутри него, и начал двигаться, разрывая тишину дома влажными звуками и всхлипами. — Еще... Чонгук, я хочу еще! — Чимин плакал, слезы катились по его щекам и падали на грудь альфы. — Трахни меня так глубоко, как только можешь. Я хочу, чтобы ты вывернул меня наизнанку! Чонгук тяжело дышал, пытаясь прийти в себя после орального финала, но Чимин не давал ему передышки. Он впился ногтями в плечи альфы, и в его голосе проскользнула опасная, провокационная нотка: — Если ты сейчас же не возьмешь меня по-настоящему... если ты не заполнишь меня снова... я уйду. Я пойду к тем бизнесменам в Париже. Они хотели меня попробовать, помнишь? Я позволю им всё, Чонгук... Мир в глазах Чонгука мгновенно почернел. Эта фраза, сказанная в разгар течки, подействовала на него хуже любого яда. Его ревность, и без того граничащая с безумием, вспыхнула с новой, разрушительной силой. — **ЧТО ТЫ СКАЗАЛ?!** — взревел Чонгук. Он рывком перевернул Чимина, впечатывая его лицом в подушки и фиксируя его бедра в максимально уязвимом положении. Его руки тряслись от ярости. — Ты никуда не пойдешь! Ты сдохнешь здесь, под моим телом, прежде чем кто-то другой хотя бы коснется края твоей одежды! — Чонгук вошел в него настолько мощно и глубоко, что у Чимина перехватило дыхание, а из горла вырвался задушенный крик. Чонгук двигался как одержимый демон, превращая каждое движение в акт абсолютного владения. Он вбивался в Чимина с такой силой, что кровать ходила ходуном, а Чимин лишь рыдал и выкрикивал его имя, наслаждаясь этой вспышкой ярости, которую сам же и вызвал. — Я убью любого, кто посмотрит на тебя! — рычал Чонгук, кусая его за загривок. — Ты мой! Ты принадлежишь мне до каждой капли крови! Он не жалел его. Каждый толчок был ответом на угрозу Чимина, наказанием за его слова и доказательством его неоспоримой власти. Чимин стонал и плакал, чувствуя, как узел Чонгука снова начинает раздуваться внутри, запечатывая его тело, его душу и его дерзкий язык в этой лесной хижине навсегда. Чонгук не просто трахал его — он выжигал в нем само воспоминание о других альфах, делая Чимина своим окончательно и бесповоротно.

***

Шестой день течки превратил сознание Чимина в сплошной туман из жара и бесконечного наслаждения. Он очнулся в огромной мраморной ванной, наполненной остывающей водой, но холод камня лишь приятно контрастировал с его пылающей кожей. Чонгук не отпускал его даже во сне — они спали прямо там, в сплетении рук и ног, после того как полночи провели, исследуя каждый уголок этого пространства. Как только Чимин пошевелился, чувствуя внутри себя тяжелое присутствие альфы, течка вспыхнула с новой силой. Он прижался спиной к холодному бортику ванной, раздвигая бедра еще шире и провоцируя Чонгука на пробуждение. — Чонгук-а… — выдохнул Чимин, его голос был настолько сорван за эти дни, что превратился в эротичный шепот. — Проснись… Нам нужно было прийти сюда раньше. Чонгук открыл глаза, мгновенно приходя в состояние боевой готовности. Его руки, всё еще исцарапанные Чимином, собственнически легли на талию омеги. — Тебе нравится здесь? — прохрипел альфа, медленно начиная движение. — Здесь… ах-х… здесь ты входишь так глубоко, — Чимин запрокинул голову, и его стоны эхом отразились от кафельных стен, усиливаясь в несколько раз. — Мрамор такой скользкий… ты заходишь до самого предела. Пожалуйста, не останавливайся. Трахни меня прямо об этот бортик, я хочу чувствовать, как ты достаешь до моего сердца. Чонгук рывком приподнял его, прижимая к стене, и вошел сокрушительным толчком. Звук удара и плеск воды смешались с громким, полным восторга криком Чимина. — Я буду трахать тебя везде, где ты захочешь, — рычал Чонгук, вбивая его в холодный камень. — В ванной, на подиуме, в небе — ты везде будешь чувствовать меня на этой глубине. Потому что ты — моя личная бездна, и я никогда не перестану заполнять тебя собой. Чимин закрыл глаза, растворяясь в звуках собственных стонов и мощных ритмах Чонгука. Шестой день подходил к концу, но он знал: впереди еще целая вечность их безумной, безграничной одержимости. Стены ванной комнаты, казалось, дрожали от напряжения. Чонгук, тяжело дыша, впился пальцами в бедра Чимина, оставляя на них свежие красные отпечатки. Его движения стали максимально быстрыми и резкими, достигая той самой критической глубины, о которой только что просил омега. — Чимин... всё в тебя... — прорычал Чонгук, его голос сорвался на животный хрип. В следующее мгновение альфу пробила мощная судорога. Он замер, намертво вжимаясь в тело Чимина, и начал изливаться в него густыми, горячими толчками. Чимин выгнулся дугой, его пальцы судорожно заскребли по мокрому мрамору. Из его горла вырвался долгий, захлебывающийся стон, переходящий в тихий плач от запредельного наслаждения. Он чувствовал каждую волну, которой Чонгук заполнял его нутро, чувствовал, как его собственная течка наконец-то получает то, ради чего она сжигала его все эти дни. — Ах-х... Чонгук-а... — Чимин бессильно уронил голову на плечо альфы, продолжая мелко подрагивать в его руках. — Так много... я чувствую, как ты пульсируешь во мне... Чонгук не отстранился ни на миллиметр. Он продолжал удерживать Чимина, прижимая его к себе так крепко, будто боялся, что тот может раствориться в воздухе. Он целовал его потную шею, вдыхая аромат их общего финала, который заполнил всю комнату. — Ты полон мной, — прошептал Чонгук в самое ухо омеге, и в его голосе звучало торжество. — Теперь ты действительно принадлежишь мне целиком. Каждой каплей, что сейчас внутри тебя. Чимин лишь сладко стонал в ответ, не в силах пошевелить даже пальцем. Шестой день течки заканчивался в этой ванной, оставляя их обоих на грани полного истощения и абсолютного, безумного счастья.

***

Седьмой день встретил Чимина мертвой тишиной огромной гостиной. Он открыл глаза и не сразу понял, где находится. Холодный паркет гостиной вместо мягкой кровати, панорамные окна, через которые пробивался безжалостный утренний свет, и липкое, тяжелое ощущение во всем теле. Чимин попытался пошевелиться, но осознание реальности ударило его под дых. Он лежал на полу, полностью обнаженный, а его кожа была покрыта подсохшими следами их безумия. Но самое пугающее было сзади — Чонгук, даже во сне не отпускавший свою добычу, крепко обнимал его со спины, и Чимин всё еще чувствовал его внутри себя, тяжелого и властного даже в забытьи. С трудом, сдерживая всхлип и превозмогая дрожь в коленях, Чимин осторожно высвободился из железной хватки рук Чонгука. Он буквально выполз из этих объятий, чувствуя, как внутри всё горит от бесконечных часов близости. Отойдя к окну, он в ужасе оглядел комнату: перевернутая мебель, разбитая ваза, клочья одежды Dior, разбросанные по всему полу. Его взгляд упал на свое отражение в стекле — искусанные губы, шея, превращенная в сплошной багровый синяк, и глаза, в которых еще вчера плескалось безумие. — Боже... что я наделал? — прошептал Чимин, обхватывая себя руками за плечи. — Это был не я... это не мог быть я. Он начал бредить, расхаживая по комнате и хватаясь за голову. Воспоминания всплывали обрывками: как он сам насаживался на Чонгука, как умолял быть еще жестче, как манипулировал его ревностью, упоминая других альф, лишь бы получить еще один сокрушительный удар. — Это сущность омеги... это гормоны, — твердил он себе, пытаясь найти оправдание. — Мой монстр внутри проснулся и требовал боли... требовал его. Чимин смотрел на спящего Чонгука, который даже сейчас выглядел как прекрасный и опасный хищник. Он осознал страшную истину: за эти шесть дней течки он не просто «принимал» своего монстра — он позволил Чонгуку полностью разрушить границы его личности. Он сам просил этого ада, сам звал своего мучителя на самую глубину. И теперь, когда туман течки начал рассеиваться, Чимин с ужасом понимал, что та часть его души, которая когда-то была свободной, навсегда осталась там, на полу этой гостиной, под властью Чон Чонгука. Чонгук медленно открыл глаза, и на его губах сразу заиграла та самая хищная, торжествующая улыбка. Он потянулся всем телом, словно огромный кот, не чувствуя ни капли усталости после шести дней беспрерывного безумия. Заметив дрожащего Чимина у окна, он приподнялся на локтях, ничуть не смущаясь своей наготы. — Ну что ты там стоишь, ангел мой? — прохрипел Чонгук, и его голос был пропитан самодовольством. — Иди ко мне. Я чувствую, что готов к сто девяносто второму... или какому там по счету раунду. Мое тело всё еще хочет тебя. Чимин вздрогнул, вжимаясь спиной в холодное стекло. Его лицо исказилось от ужаса и стыда. — Нет! Не подходи! — закричал он, срываясь на хреп. — Ты... ты животное! Ты трахал меня шесть дней, не зная жалости! Ты видел, что я не в себе, что я горю, и ты просто пользовался этим, уничтожая меня! Ты не человек, Чонгук, ты настоящий демон! Чонгук тихо рассмеялся, вставая с пола. Он медленно двинулся к Чимину, его взгляд был прикован к меткам на теле омеги, которые он сам и оставил. — О, неужели наш «правильный» Чимин вернулся? — Чонгук остановился в шаге от него, опаляя жаром своего тела. — А кто вчера умолял меня быть грубее? Кто плакал и говорил, что пойдет к другим, если я не возьму его прямо здесь, на полу? Это ведь ты сам насаживался на меня, Чимин. Ты сам требовал, чтобы я не жалел тебя. Чонгук наклонился к самому уху Чимина, понижая голос до опасного шепота: — А как ты усердно учился сосать мой член... Я даже не ожидал, что ты так быстро схватишь суть. Ты глотал всё до капли, как самая послушная... — ЗАМОЛЧИ! ЗАТКНИСЬ! — взревел Чимин, закрывая уши руками и зажмуриваясь. — Заткнись, не смей этого говорить! Это была течка! Это был не я! — Это был ты, — жестко отрезал Чонгук, хватая его за запястья и силой отрывая их от головы. — Твоя омежья сущность — это и есть ты. Ты можешь сколько угодно кричать и строить из себя недотрогу, но мы оба знаем правду. Ты любишь, когда я причиняю тебе боль. Ты любишь принадлежать мне. И сколько бы ты ни злился сейчас, через час ты снова будешь скулить под моим узлом, потому что твой «монстр» внутри знает своего хозяина. Чимин задыхался от ярости и бессилия, глядя в эти темные, одержимые глаза. Он хотел ударить Чонгука, хотел убежать, но его собственное тело, вопреки крикам разума, предательски отозвалось на близость альфы, напоминая о том, что седьмой день течки еще не закончен. Чонгук не собирался отступать. Он видел, как Чимин дрожит, как его зрачки расширяются от смеси ужаса и невольного возбуждения, которое всё ещё тлело в его крови. Чонгук резко сократил расстояние, вжимая Чимина в панорамное окно так, что прохладное стекло обожгло спину омеги. — Ты хочешь, чтобы я замолчал? — Чонгук перехватил обе руки Чимина одной рукой над его головой. — Хорошо. Я не буду говорить. Я буду показывать. Чимин забился в его хватке, пытаясь ударить его коленями, но Чонгук был как гранитная скала. Он навалился всем весом, заставляя Чимина затихнуть. — Отпусти меня! Я ненавижу тебя! Ты превратил меня в грязь! — Чимин рыдал, но его тело уже само выгибалось навстречу альфе. — Грязь? Нет, Чимин-а, — Чонгук прикусил его за шею, прямо в том месте, где пульсировала вена. — Ты просто стал честным. Ты шесть дней жил так, как всегда хотело твое тело. И сейчас, когда ты кричишь на меня, ты хочешь только одного — чтобы я снова взял тебя так сильно, чтобы ты забыл свое имя. Чонгук резко развернул его спиной к себе, прижимая лицом к стеклу. Чимин видел в отражении свое измученное, помеченное засосами лицо и Чонгука, который стоял позади него, как хищник над добычей. — Смотри на себя! — приказал Чонгук, входя в него без предупреждения, на сухую, заставляя Чимина вскрикнуть от резкой вспышки боли и наслаждения. — Твой «монстр» не спит. Он здесь. Он требует продолжения. Чимин вцепился пальцами в раму окна, его крики бились о стекло. Чонгук двигался рвано, жестко, наказывая его за каждое слово протеста. Каждый толчок был напоминанием о том, кто здесь главный. — Ты... ты чудовище... — хрипел Чимин, захлебываясь слезами, но его бедра уже сами начали двигаться в такт движениям Чонгука. — Я твое чудовище, — прорычал Чонгук, кусая его за плечо. — И ты никогда не отмоешься от моего запаха. Можешь ненавидеть меня днем, но ночью ты всегда будешь умолять о моем члене. Чимин окончательно сломался под этим напором. Его крики протеста превратились в надрывные стоны. Он снова тонул в этой бездне, понимая, что Чонгук прав — его сущность омеги была сильнее его гордости. Седьмой день течки превратился в окончательную капитуляцию: Чимин обмяк в руках Чонгука, принимая каждый удар, каждую вспышку боли как заслуженную кару и единственно возможное удовольствие. Чонгук чувствовал его покорность и лишь усилил темп, желая оставить на Чимине такие глубокие следы, чтобы даже через месяц он вздрагивал, вспоминая этот рассвет в Париже.

***

Прошло семь дней, но мир за пределами их лесного убежища не просто не утих — он буквально полыхал. Когда течка окончательно отступила, оставив после себя лишь саднящую пустоту и метки на теле, Чимин впервые взял в руки планшет. Его пальцы дрожали, когда он открыл ленту новостей. Первое, что он увидел — то самое видео из Гран-Пале. Качество было зернистым, снятым на чей-то телефон, но ярость Чонгука была видна отчетливо. На записи Чонгук, словно разъяренный демон, втаптывал в пол тех самых бизнесменов, а его рык: **«ОН МОЙ!»** — эхом разносился по залу. Чимин листал дальше, и его лицо бледнело с каждой секундой: * Слитые кадры их поцелуя у машины — страстного, собственнического, где Чонгук буквально вжимает Чимина в дверцу. * Фотографии их прибытия в загородный дом, сделанные с дрона: Чонгук несет Чимина на руках, и даже на расстоянии видно, как омега жмется к его груди. * Заголовки мировых СМИ: *«Кровавый показ Dior: Чон Чонгук объявил Пак Чимина своей собственностью»*, *«Конец свободы Чимина: кадры из тайного убежища»*. Чимин поднял глаза на Чонгука, который сидел в кресле напротив, спокойно попивая кофе и наблюдая за реакцией своего омеги. — Ты... ты не удалил это? — голос Чимина сорвался. — Чонгук, ты мог заблокировать все эти видео за одну минуту! У тебя достаточно власти, чтобы стереть это из интернета! Почему они всё еще там? Чонгук поставил чашку на стол и медленно улыбнулся — это была холодная, расчетливая улыбка победителя. — А зачем мне это удалять, Чимин-а? — вкрадчиво спросил он. — Я хочу, чтобы каждый альфа на этой планете, когда видит твое лицо на билборде, вспоминал те звуки из моей гримерки. Я хочу, чтобы они знали: ты помечен, ты занят, и цена за взгляд на тебя — их жизни. Чонгук встал и подошел к Чимину, забирая планшет из его ослабевших рук. — Но больше всего, — Чонгук наклонился к его лицу, — я хочу, чтобы это увидел Мин Юнги. Я знаю, что он смотрит. Я знаю, что он видит, как ты прогибаешься под моим весом, как ты целуешь мои окровавленные кулаки. Я хочу сломать его окончательно. Хочу, чтобы он понял: пока он «убивается» по тебе в своей студии, я владею тобой каждой ночью. Ты больше не его воспоминание. Ты моя реальность. Чимин смотрел на экран, где на зацикленном видео Чонгук властно притягивал его за шею для поцелуя. Он понял: Чонгук намеренно выставил их страсть на обозрение всему миру, превратив Чимина в трофей, выставленный в витрине. Это была не просто защита — это была публичная казнь его прошлой жизни и окончательное разрушение надежд Юнги. — Ты монстр... — прошептал Чимин, чувствуя, как по щеке катится слеза. — Я твой монстр, — поправил его Чонгук, целуя его в макушку. — И теперь об этом знает весь мир. Посмотри, Чимин: ты на первых полосах. Ты — самая желанная омега мира, которая принадлежит самому опасному альфе. Разве это не идеальный финал? Чимин отбросил планшет в сторону, и звук удара пластика о ковер прозвучал как выстрел в гнетущей тишине комнаты. Он поднялся на ноги, его тело всё еще болело, напоминая о каждом движении Чонгука, но в глазах теперь горела холодная, отчаянная ярость. — Ты думаешь, что победил? — голос Чимина дрожал, но он не отводил взгляда. — Думаешь, если ты пометил моё тело и выставил нашу грязь на всеобщее обозрение, то ты владеешь мной? Ты монстр, Чонгук. Настоящее, бездушное чудовище. Чонгук лишь приподнял бровь, сохраняя пугающее спокойствие, которое бесило Чимина еще больше. — Ты никогда не получишь того, чего хочешь на самом деле, — продолжал Чимин, делая шаг вперед, почти вплотную к альфе. — Ты можешь запереть меня в этом доме, можешь сломать Юнги, можешь заставить весь мир верить, что я твоя собственность. Но я никогда не полюблю тебя. Слышишь? **Никогда.** Чимин горько усмехнулся, глядя в темные, непроницаемые глаза Чонгука. — Знаешь, что будет дальше? Ты поиграешься со мной, пока тебе не надоест эта «непокорность». Пока вкус моей боли не станет для тебя пресным. А потом ты просто выбросишь меня, как надоевшую игрушку, как ты выбрасывал всех остальных. Ты не умеешь любить, Чонгук. Ты умеешь только жрать и разрушать. И когда ты останешься один в своей пустой империи, ты поймешь, что всё, что у тебя было — это лишь оболочка омеги, которую ты сам же и растоптал. Чонгук медленно поднялся с кресла, нависая над Чимином своей массивной фигурой. Он протянул руку и аккуратно, почти нежно заправил прядь светлых волос Чимина за ухо, но его глаза оставались ледяными. — Поиграюсь и выброшу? — переспросил он тихим, вкрадчивым голосом. — Чимин-а, ты так ничего и не понял. Я ждал тебя два года. Я уничтожал конкурентов, скупал компании и ломал жизни не ради того, чтобы «поиграться». Игрушки меняют, а сокровища прячут в сейф, ключ от которого проглатывают. Он резко сжал челюсть Чимина, заставляя его смотреть прямо на себя. — Мне не нужна твоя любовь в том виде, в котором ты её дарил Юнги — сопливую и нежную. Мне нужна твоя одержимость. Я хочу, чтобы ты ненавидел меня так сильно, чтобы не мог думать ни о ком другом. Ненависть — это тоже связь, и она покрепче любой любви. И если ты думаешь, что я тебя выброшу... — Чонгук придвинулся к его губам, обдавая жарким дыханием. — Запомни: из моей клетки выходят только вперед ногами. Ты будешь моей «игрушкой» до самого последнего вдоха. И тебе это понравится. Мы оба знаем, что твой «монстр» внутри уже скучает по моим рукам. Чимин хотел плюнуть ему в лицо, но тело снова предательски вздрогнуло от этой близости, подтверждая страшные слова альфы. Он был в ловушке, и стены этой ловушки были построены из его собственного желания.

***

Прошло два месяца, но в жизни Чимина ничего не изменилось, кроме того, что стены его клетки расширились до размеров танцевального зала. Он тренировался до изнеможения, пытаясь в танце забыть о тяжелом взгляде Чонгука, который неизменно сидел в первом ряду. Альфа наблюдал за каждым движением, за каждой каплей пота на шее омеги, и это внимание душило. В тот день Чимин танцевал особенно страстно. Его тело, ставшее за время жизни с Чонгуком более гибким и отзывчивым, двигалось в ритме, который сводил альфу с ума. Чонгук не выдержал. Он резко поднялся, прерывая репетицию, и на глазах у всех танцоров схватил Чимина за руку, потащив в сторону гримерок. — Чонгук, нет... люди смотрят! — пытался протестовать Чимин, но его голос дрожал. Как только дверь гримерки захлопнулась, Чонгук вжал его в стол перед зеркалом. Он был груб, его терпение лопнуло. Он трахал Чимина так сильно, что грим и флаконы с парфюмом падали на пол, разбиваясь вдребезги. Чимин кричал и стонал, запрокидывая голову, и его голос разносился по коридорам через тонкие стены. За дверью, в коридоре, столпились коллеги-омеги. Они слышали каждый всхлип, каждый глухой удар плоти. — Вы слышите это? — шепотом произнесла одна из танцовщиц, прижимая ладонь к губам. — Чонгук ради него скупил всю нашу студию, все контракты. Он просто одержим им. Говорят, он берет его по пять раз в день, где угодно — хоть в машине, хоть в кабинете. — Чимин плачет от боли, — вздохнул другой омега, в глазах которого читалась не жалость, а зависть. — Если бы Чонгук смотрел на меня так... если бы он трахал меня с такой страстью, я бы не плакал. Я бы стонал от высшего наслаждения. Иметь такого альфу — это же мечта. Но не все были настроены так романтично. Самая амбициозная омега группы, поджав губы, ядовито произнесла: — Ой, да ладно вам. Вы действительно верите в эти слезы? Чимин сам его соблазнил. Вы посмотрите, как он крутит бедрами перед ним. Каждый день он пропадает в кабинете Чонгука в офисе. Думаете, они там графики обсуждают? Нет, он просто торгует своим телом ради выгоды, чтобы быть примой, чтобы Чонгук заваливал его подарками и властью. Он знает, на какие рычаги давить, и просто использует одержимость Чонгука, чтобы подняться выше всех нас. Чимин слышал эти голоса через щель в двери, когда Чонгук в очередной раз вбивался в него, доводя до изнеможения. Он плакал, потому что никто не понимал: эта «выгода» была его проклятием. Он был не примой, он был пленником, чьи стоны коллеги принимали за триумф, а синяки на бедрах — за знаки любви. Чонгук, услышав шепот за дверью, лишь ухмыльнулся и вошел еще глубже, заставляя Чимина выкрикнуть его имя так громко, чтобы у всех в коридоре окончательно перехватило дыхание. Он хотел, чтобы они знали: Чимин принадлежит ему, и цена этой принадлежности — полное разрушение. Чонгук слышал каждое слово за дверью. Его слух, обостренный инстинктами до предела, улавливал ядовитый шепот омег, обсуждавших «выгоду» Чимина. Это не злило его — это приносило ему извращенное удовольствие. Он хотел, чтобы мир считал Чимина его послушной куклой, пропадающей в кабинетах ради секса и власти. Это делало Чимина еще более изолированным, еще более *его*. — Слышишь их, ангел? — прохрипел Чонгук, хватая Чимина за подбородок и заставляя его смотреть в зеркало на свое покрасневшее от слез и экстаза лицо. — Они думают, ты здесь ради денег. Они думают, ты продаешь себя. Расскажи им, как сильно ты «наслаждаешься» своей выгодой... Чонгук резко перевернул его, заставляя упереться руками в холодную поверхность стола, и вошел одним сокрушительным движением, выбивая из Чимина громкий, надрывный крик, который заставил омег в коридоре вздрогнуть и замолчать. — Громче, Чимин! Пусть они слышат, как твой хозяин берет свое! — Чонгук двигался беспощадно, его движения были рваными и тяжелыми. Он не просто трахал его, он вколачивал в Чимина осознание того, что за дверью нет спасения, нет сочувствия — только зависть и сплетни. Чимин кусал губы до крови, пытаясь сдержать всхлипы. Он чувствовал, как под напором Чонгука по столу разлетаются его эскизы и рабочие тетради. Каждый толчок отзывался острой болью, переходящей в тягучее, постыдное удовольствие, от которого он не мог сбежать. — Я... я ненавижу тебя... — выдавил Чимин, задыхаясь. — Они правы... ты монстр... — Ненавидь, — ухмыльнулся Чонгук, прижимаясь всем телом к его мокрой спине и доводя темп до безумного. — Но завтра ты снова придешь в мой кабинет. И снова раздвинешь ноги. Потому что без этой «грязи», Чимин-а, ты уже не сможешь дышать. Ты привык к моим рукам. Ты привык к этой боли. За дверью омеги начали расходиться, притихшие и подавленные той первобытной мощью, что доносилась из гримерки. А внутри Чонгук продолжал выжигать в Чимине всё человеческое, оставляя только инстинкты. Когда он наконец кончил, заполняя омегу горячим семенем, он не отстранился. Он остался внутри, тяжело дыша Чимину в шею. — Завтра в офисе, в три часа, — отрезал Чонгук, поправляя одежду, пока Чимин бессильно лежал на столе. — Не опаздывай. У нас много «выгодных» дел. Он вышел, оставив Чимина одного в разгромленной гримерке, под прицелом сотен невидимых глаз, которые теперь видели в нем лишь дорогую подстилку великого Чон Чонгука. Чимин закрыл лицо руками, понимая, что его клетка захлопнулась окончательно, и ключ от неё Чонгук давно выбросил.

***

Ночная тишина загородного дома была нарушена резким звуком. Чимин, бледный как полотно, едва успел выпутаться из тяжелых объятий спящего Чонгука и бросился в ванную. Его тело сотрясали спазмы, желудок выворачивало наизнанку, а холодный пот застилал глаза. Чонгук проснулся мгновенно. Он застал Чимина сидящим на полу у унитаза — обессиленного, дрожащего, с влажными от слез ресницами. Альфа присел рядом, его рука легла на спину Чимина, но на этот раз в жесте не было привычной грубости, только странная, пугающая сосредоточенность. — Уже третий раз за утро, Чимин-а, — голос Чонгука прозвучал низко и глухо. Он заглянул в лицо омеги, и в его глазах вспыхнул опасный, торжествующий огонек. — Течка закончилась два месяца назад. Мы не пропустили ни одного дня. Я узловал тебя десятки раз. Чимин замер, его сердце пропустило удар. Тошнота снова подкатила к горлу, но на этот раз от дикого, парализующего страха. — Нет... нет, это просто отравление... — прошептал он, пытаясь отодвинуться от Чонгука. — Я просто переутомился на тренировках... Чонгук медленно протянул руку и накрыл ладонью еще плоский живот Чимина. Его пальцы собственнически сжались. — Ты залетел, Чимин-а? — вкрадчиво спросил он, и на его губах появилась медленная, пугающая улыбка. — Мой щенок внутри тебя? Это ведь объясняет всё: и твою слабость, и этот запах, который стал еще слаще. — **НЕТ! ТОЛЬКО НЕ ЭТО!** — Чимин сорвался на крик, отталкивая руку Чонгука. — Пожалуйста, скажи, что это неправда! Я не могу... я не хочу быть связанным с тобой еще и так! Это ловушка, Чонгук, это окончательная смерть для меня! Он забился в угол ванной комнаты, прижимая колени к груди, будто пытаясь защитить себя от того, что уже происходило внутри него. — Ты не понимаешь... — рыдал Чимин, закрывая лицо руками. — Если там ребенок... я никогда не смогу уйти. Ты привяжешь меня к себе навсегда. Я стану просто инкубатором для твоего наследника! Чонгук поднялся во весь рост, нависая над ним. В его взгляде больше не было ревности или злости — там было абсолютное, маниакальное удовлетворение. — Уйти? Ты и так никуда бы не ушел, — отрезал Чонгук. — Но теперь... теперь ты принадлежишь мне на биологическом уровне. Каждая клетка твоего тела теперь работает на нас. Он подхватил дрожащего Чимина на руки, несмотря на его слабые попытки вырваться, и понес обратно в постель. — Завтра приедет врач. Но я и так знаю ответ. Ты носишь мое продолжение, Чимин-а. И теперь я буду беречь тебя еще жестче. Ты больше не сделаешь ни шага без моего разрешения. Чимин уткнулся лицом в подушку, захлебываясь беззвучными рыданиями. Его самый страшный кошмар стал реальностью: Чонгук победил окончательно, запечатав его судьбу внутри его собственного тела. Чимин сидел на краю кровати, судорожно сжимая руками свой живот, будто пытаясь физически отрицать то, что происходило внутри. Его пальцы впивались в кожу, а в глазах застыл немой ужас. — Это не может быть... — шептал он, качая頭ой. — Это ошибка. Это просто стресс, Чонгук. Это не ребёнок, слышишь? Я не мог... мы не могли... Чонгук подошел к нему со спины, медленно и уверенно, как хищник, который окончательно загнал добычу в угол. Он опустился на колени позади Чимина, обхватывая его руками и накрывая его ладони своими, прижимая их к животу омеги. — Хватит обманывать себя, Чимин-а, — прохрипел Чонгук ему прямо в ухо, обдавая горячим дыханием. — Вспомни ту неделю в лесу. Вспомни, сколько раз я кончал в тебя до краев. Я заливал тебя литрами, Чимин. Каждую ночь, каждое утро. Чимин попытался вырваться, но хватка Чонгука была стальной. — Ты сам умолял меня об этом, — продолжал альфа, и в его голосе прозвучало жестокое торжество. — Ты плакал, извивался под моим узлом и кричал: «Кончи в меня!». Ты сам просил заполнить тебя до самого предела. Твоя омежья природа взяла свое, и теперь ты носишь плод этого безумия. — Я был не в себе! — вскрикнул Чимин, оборачиваясь к нему с полными слез глазами. — Это была течка, ты сам это знаешь! Ты воспользовался моей слабостью! — Слабостью? — Чонгук усмехнулся, притягивая его лицо к своему. — Нет, это была твоя истинная сущность. Ты хотел быть помеченным мной. Ты хотел, чтобы я оставил в тебе свой след. И теперь этот след растет внутри тебя. Чонгук провел ладонью по животу Чимина, и на этот раз его движение было пугающе нежным, что пугало Чимина больше, чем любая грубость. — Теперь пути назад нет. Ты можешь ненавидеть меня, можешь кричать, но ты родишь этого щенка. Моего наследника. И с этого момента ты не просто мой омега... ты часть моей крови. Я запру тебя в этом доме, окружу лучшими врачами, и ты не сделаешь ни вздоха без моего контроля. Ты хотел глубины, Чимин? Вот она. Ты привязан ко мне на девять месяцев... и на всю оставшуюся жизнь. Чимин бессильно уронил голову на плечо Чонгука, захлебываясь рыданиями. Его собственные слова, сказанные в бреду течки, теперь стали его приговором. Он действительно просил об этом, он сам открыл ворота своего ада, и теперь Чонгук был единственным, кто владел ключами от его тела и души. Чимин резко вскочил с кровати, несмотря на головокружение, и закричал, глядя на Чонгука с нескрываемым отвращением. — Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? У меня контракты, мировое турне, съемки! Я на пике карьеры, Чонгук! Мне не нужен этот ребенок! Мне не нужно ничего, что связывало бы меня с тобой навсегда! Это разрушит мою жизнь, мою фигуру, мой танец! Эти слова ударили по Чонгуку сильнее любого физического оскорбления. Его лицо мгновенно окаменело, а глаза превратились в два черных провала, в которых закипала первобытная ярость. Он медленно поднялся, и аура доминирующего альфы заполнила комнату так плотно, что Чимину стало трудно дышать. — Твоя карьера? Твои танцы? — Чонгук сделал шаг вперед, и Чимин попятился, пока не уперся в стену. — Ты действительно думаешь, что после всего, что между нами было, меня волнует твой Dior или твои сцены? Чонгук ударил ладонью по стене прямо над головой Чимина, заставив того вздрогнуть. — Ты называешь моего ребенка «этим»? — прорычал он, и его голос вибрировал от едва сдерживаемого гнева. — Ты говоришь, что наше продолжение — это то, что тебе «не нужно»? Ты настолько ненавидишь меня, что готов ненавидеть и плоть от плоти моей? Чимин хотел что-то возразить, но Чонгук грубо схватил его за подбородок, заставляя смотреть прямо в свои безумные глаза. — Слушай меня внимательно, — процедил альфа сквозь зубы. — С этого дня твоя карьера закончена. Танцы, подиумы, фанаты — всё это в прошлом. Твоя единственная работа теперь — беречь то, что я вложил в тебя. Если я услышу еще хоть одно слово о том, что этот ребенок тебе мешает... если ты хотя бы подумаешь о том, чтобы причинить ему вред... Чонгук придвинулся вплотную, его голос стал ледяным шепотом, от которого по спине Чимина побежали мурашки: — Я уничтожу всё, что ты любишь. Я сожгу твою студию, я засужу твоих агентов, я сделаю так, что твое имя будет запрещено произносить в этой индустрии. Ты будешь сидеть здесь, в этом доме, под замком, и твоим единственным миром буду я и наш ребенок. Ты сам звал монстра, Чимин. Теперь не жалуйся, что он сожрал твою свободу. Чимин смотрел на него, задыхаясь от слез. Он понял, что совершил роковую ошибку. Своим отрицанием он не просто разозлил Чонгука — он превратил его из одержимого любовника в беспощадного тюремщика, для которого теперь не существовало ничего, кроме наследника в животе омеги. Его мечты о сцене рассыпались в прах, оставшись по ту сторону золотой клетки, которую Чонгук захлопнул с оглушительным грохотом.

***

Врач закончил осмотр, вытирая руки и собирая инструменты в сумку. Он бросил короткий взгляд на УЗИ-монитор и повернулся к Чонгуку, который всё это время стоял над душой, словно надзиратель. — Поздравляю. Срок совсем небольшой, около недели, но плод закрепился очень крепко, — произнёс врач спокойным, профессиональным тоном. — Для такого раннего срока показатели на удивление стабильные. Чонгук, услышав это, расплылся в широкой, торжествующей улыбке. Это не была улыбка счастливого отца — это была гримаса победителя, захватившего последний бастион. — Слышал, Чимин-а? Крепкий. Весь в отца, — Чонгук посмотрел на омегу, и в его глазах блеснуло безумие. — Я сотворил настоящее чудо. Кто бы мог подумать, что кумир миллионов, недосягаемый ангел, будет носить внутри мою кровь... Моё семя оказалось сильнее твоей гордости. Чимин сидел на кушетке, чувствуя, как внутри всё леденеет. Слова врача о том, что ребёнок «крепкий», прозвучали для него как окончательный приговор. Этот крошечный комочек жизни стал последним кирпичом в стене его тюрьмы. Теперь он не просто любовник — он сосуд. Живая собственность, которую никогда не выпустят на волю. Врач, заметив бледность и дрожь Чимина, подошёл ближе. Он проявил простую человеческую заботу и, помогая Чимину подняться, осторожно придержал его за талию. — Берегите себя, — тихо сказал доктор, глядя Чимину в глаза с сочувствием. — Такой прекрасный ангел заслуживает покоя и абсолютной безопасности в такой период. Постарайтесь не нервничать. Мир в комнате мгновенно взорвался. Чонгук, увидев чужие руки на теле своего омеги, сорвался с места. Его рык был настолько мощным, что, казалось, стёкла в окнах завибрировали. — **УБРАЛ РУКИ!** — взревел Чонгук, рывком отпихивая врача в сторону и загребая Чимина под себя. — Не смей касаться его! Только я имею право трогать эту кожу! Только я имею право его поддерживать! Чонгук сжал талию Чимина так сильно, что тот вскрикнул, его пальцы почти сошлись на животе омеги. Альфа тяжело дышал, глядя на испуганного врача как на смертника. — Ты закончил свою работу? Проваливай! — прорычал он. — Если я ещё раз увижу, что ты или кто-то другой проявляет к нему «заботу», я вырву эти руки с корнем. Он — мой. И всё, что внутри него, принадлежит только мне. Врач, побледнев, поспешно покинул комнату. Чимин остался один на один с Чонгуком, чувствуя, как его собственническая хватка становится всё теснее. Теперь Чонгук будет охранять его не только как омегу, но и как священный ларец со своим сокровищем, и эта «защита» обещала быть страшнее любого плена.

***

Прошел месяц. Юнги, который всё это время готовил план побега, ворвался в загородный дом, словно тень из прошлого. Ему удалось подкараулить Чонгука и, воспользовавшись моментом, оглушить его тяжелым ударом. Пока альфа лежал без сознания на полу гостиной, Юнги схватил Чимина за руку, пытаясь увлечь его к выходу. — Быстрее, Чимин! Машина ждет, у нас есть билеты в другую страну. Он больше никогда тебя не найдет, — лихорадочно шептал Юнги, таща его за собой. Но Чимин замер. Его ноги словно налились свинцом. Вместо того чтобы бежать к свободе, он оглянулся на лежащего Чонгука. Внутри него возникло странное, пугающее чувство — какая-то невидимая нить, тянущаяся от его живота к этому монстру на полу, не давала сделать шаг. — Я... я не могу, Юнги, — прошептал Чимин, дрожа всем телом. — Что-то не так. Я словно прирос к этому месту. — Это стокгольмский синдром, Чимин! — Юнги сорвался на крик, больно сжимая его запястье. — Он запугал тебя до смерти, он сломал твою волю! Это не ты хочешь остаться, это твой страх говорит за тебя. Очнись! Чимин зарыдал, прижимая свободную руку к животу, который уже начал едва заметно округляться. — Юнги, я... я беременный. У нас будет ребенок. Юнги замер на мгновение, его лицо исказилось от ярости и отвращения. Он посмотрел на живот Чимина так, будто там была смертельная опухоль. — Ничего, — отрезал Юнги с пугающей холодностью. — Как только пересечем границу, я найду лучшую клинику. Ты сделаешь аборт. Мы вытравим эту тварь из тебя, сотрем всё, что он в тебя вложил. Ты начнешь новую жизнь, чистым. Мы забудем этот кошмар. Чимин в ужасе отшатнулся от Юнги, вырывая руку. Он смотрел на своего бывшего возлюбленного и не узнавал его. Жестокость, с которой Юнги предложил убить живое существо внутри него, ударила сильнее, чем любая грубость Чонгука. — Что с тобой случилось? — закричал Чимин, пятясь назад, ближе к бессознательному телу Чонгука. — Ты... ты говоришь об убийстве! Ты стал таким же жестоким, как он! Ты хочешь лишить меня выбора точно так же, как это делал Чонгук! В этот момент Чимин понял страшную вещь: Юнги пришел не спасать его личность, он пришел «очистить» свой трофей. Для Юнги ребенок был мусором, который нужно выбросить. В то время как Чонгук, при всей своей одержимости, боготворил каждую клетку этого плода. — Ты не заберешь меня, — выдохнул Чимин, загораживая собой Чонгука. — Уходи, Юнги. Уходи, пока он не проснулся. Я боюсь тебя не меньше, чем его. Юнги рывком вытащил из-за пояса пистолет, и холодный блеск металла в тусклом свете гостиной заставил Чимина похолодеть. Дуло было направлено не на Чонгука, а куда-то в пустоту, но рука Юнги, сжимавшая рукоять, ходила ходуном от ярости и отчаяния. — Ты сошел с ума! — сорвался на крик Юнги, снова хватая Чимина за плечо и пытаясь тащить его к выходу. — Этот ублюдок промыл тебе мозги! Какая разница, что внутри тебя? Мы сотрем это! Ты снова будешь свободным, ты снова будешь моим Чимином. Мы начнем новую жизнь, я всё исправлю! Чимин забился в его хватке, и в этот момент воздух в комнате внезапно изменился. Он стал густым, наэлектризованным и невыносимо сладким. Тот самый аромат, который преследовал Чимина в лесу, который сводил его с ума во время течки, вспыхнул с невероятной силой, заполняя всё пространство. Это был запах кедра и грозы — запах Чонгука, но теперь он ощущался по-другому. Он больше не пугал. Он отзывался в каждой клетке тела Чимина первобытным зовом. — Уходи, Юнги! — закричал Чимин, и его голос больше не дрожал. — Ты не понимаешь... я не принадлежу тебе. И я не принадлежу ему! Я свой собственный! Но я не могу уйти... случилась истинность, Юнги! Ты чувствуешь этот запах? Он — мой истинный. Это природа, против которой я бессилен! Юнги замер, его лицо побледнело. Запах истинной пары был настолько мощным, что отрицать его было невозможно. Это была биологическая печать, которую нельзя было стереть или отменить. В этот момент Чонгук, тяжело дыша, начал подниматься с пола. Он вытер кровь с разбитой брови, и его глаза, теперь полностью черные от пробудившейся альфа-сущности, уставились на Юнги. В его взгляде не было страха перед пистолетом — только презрение. — Видишь это, Мин Юнги? — прохрипел Чонгук, медленно вставая в полный рост. Его голос вибрировал от низкого, утробного рыка. — Вот одна из причин, почему Чимин — мой. Ты можешь наставить на меня хоть десяток пушек, но ты никогда не разорвешь то, что создано самой природой. Чонгук сделал шаг вперед, закрывая Чимина своей массивной фигурой, и аромат кедра стал почти осязаемым, подавляя волю любого другого альфы в комнате. — Ты хотел «очистить» его? Хотел убить моего щенка? — Чонгук оскалился в страшной улыбке. — Ты просто жалкий подражатель. Ты пришел с оружием, потому что у тебя нет ничего другого. А у него внутри — моя кровь. В его легких — мой запах. Он останется здесь, потому что его тело само выбрало своего хозяина. Убирайся, пока я не заставил тебя сожрать этот пистолет. Чимин стоял позади Чонгука, и, к своему собственному ужасу, он чувствовал себя в безопасности. Истинность, о которой он так боялся даже думать, окончательно захлопнула ловушку, превращая его ненависть к Чонгуку в нечто неразрывное и фатальное. Чонгук не стал дожидаться, пока Юнги нажмет на курок. С молниеносной скоростью, доступной только истинному альфе в состоянии берсерка, он сократил дистанцию. Один мощный удар выбил пистолет из рук Юнги, а в следующее мгновение Чонгук уже сжимал оружие сам. — Ты хотел забрать его? Ты хотел убить моего наследника? — голос Чонгука звучал как скрежет металла. — Ты ничтожество, которое посмело коснуться того, что принадлежит богу. Чимин застыл, не в силах пошевелить ни мускулом. Он видел, как палец Чонгука нажимает на спуск. **Громкий хлопок.** Тело Юнги рухнуло на ковер, и багровая лужа начала стремительно растекаться по дорогому ворсу. Чонгук даже не моргнул. Он обернулся к Чимину, его лицо было забрызгано каплями крови, а в глазах горело безумное пламя ревности. — Я не верю... — прорычал он, подходя к дрожащему омеге. — Я не верю, что ты, мой ангел, был парнем этого куска мяса. Ты, предназначенный мне самой природой, позволял этому мусору касаться тебя? Чимин смотрел на остекленевшие глаза Юнги, и мир вокруг него начал вращаться с безумной скоростью. Ужас, осознание безвозвратной потери и запах крови смешались в удушливый коктейль. Его ноги подкосились, в глазах потемнело, и он начал заваливаться назад. Чонгук среагировал мгновенно. Он отбросил пистолет и подхватил обмякшее тело Чимина на руки, прижимая его к своей груди так крепко, будто хотел вжать его внутрь себя. — Охрана! — взревел он, и его крик эхом разнесся по всему дому. В гостиную ворвались люди в черном. Они замерли при виде мертвого Юнги и своего господина, чей вид внушал первобытный трепет. — Как вы позволили этому мусору войти в дом?! — Чонгук посмотрел на начальника охраны взглядом, сулящим медленную смерть. — Вы пропустили убийцу к моей беременной омеге! Если с ним или с ребенком что-то случится, я лично сниму с вас кожу. Он бережно поправил голову Чимина на своем плече, игнорируя то, что руки омеги были испачканы кровью Юнги. — Уберите это, — он кивком указал на тело. — Похороните его там, где ни одна живая душа не найдет. Чтобы даже имени его не осталось в этом мире. Сотрите его из истории. Теперь для Чимина существую только я. Чонгук понес Чимина вверх по лестнице в их спальню. Он знал, что когда омега проснется, он будет ненавидеть его еще сильнее, но теперь эта ненависть будет единственным, что связывает его с реальностью. Юнги больше не существовало. Мира за пределами этого дома больше не существовало. Только Чонгук, Чимин и их общая кровь, пульсирующая в тишине.

***

Чонгук сидел на краю кровати, бережно держа обмякшую ладонь Чимина в своих руках. Рядом на шелковом покрывале стояла чаша с теплой водой. Он с почти религиозным трепетом проводил влажной тканью по тонким пальцам омеги, смывая красные пятна — всё, что осталось от Юнги. Когда кожа снова стала чистой, Чонгук начал целовать каждый кончик пальца, каждую косточку, вдыхая его аромат. — Ты мой, — шептал он в тишину спальни, не отрывая взгляда от бледного лица. — Природа это, истинность или просто моя воля — неважно. Ты мой официально. Перед законом, перед богом и перед моей яростью. Больше никто не посмеет встать между нами. Чимин издал слабый стон и медленно открыл глаза. Голова раскалывалась, словно внутри черепа бились тысячи молотов. Память возвращалась вспышками: выстрел, кровь на ковре, холодные глаза Юнги. Он почувствовал губы Чонгука на своей руке и попытался отдернуть её, но альфа сжал пальцы крепче, не позволяя уйти. — Проснулся, ангел мой, — Чонгук улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли раскаяния за содеянное. Чимин смотрел в потолок, чувствуя, как по щекам снова катятся слезы. У него не было сил кричать или вырываться. Пустота внутри стала такой огромной, что поглотила даже страх. — Я устал... — голос Чимина был едва слышным шелестом. — Я так устал повторять, какой ты монстр, Чонгук. Каждое твоё слово, каждый твой жест пропитаны смертью и насилием. Ты убил его на моих глазах... Ты убил человека, который когда-то был мне дорог, и ты сидишь здесь, целуя мои руки, будто ничего не произошло. Чимин повернул голову, глядя на альфу с бесконечной усталостью. — Ты думаешь, что если ты стер его из мира, ты стер его из моей памяти? Ты не просто монстр. Ты черная дыра, которая пожирает всё светлое вокруг. И самое страшное, что я теперь тоже часть этой темноты. Из-за тебя, из-за этого ребенка... я гнию вместе с тобой в этом доме. Чонгук не разозлился. Он лишь придвинулся ближе, обхватывая лицо Чимина ладонями и заставляя его смотреть прямо на себя. — Тогда гни вместе со мной, — отрезал он, и в его голосе прозвучала пугающая нежность. — Если я монстр, то ты — сердце этого монстра. Без тебя я не дышу, Чимин. Да, я убил его. И убью любого другого. Можешь ненавидеть меня, можешь презирать, но ты будешь делать это в моей постели. Ты устал говорить? Тогда молчи. Просто живи. Ради меня. Ради щенка. А грехи я возьму на себя — мне не привыкать. Он снова приник к губам Чимина, забирая его протест и слезы, окончательно и бесповоротно запечатывая их общую судьбу в стенах этого дома, где запах крови теперь навсегда смешался с ароматом дорогого парфюма и истинности.

***

Спустя несколько дней Чимин проснулся не от тяжелого дыхания Чонгука, а от мягкого шороха. Молодая горничная, стараясь не смотреть Чимину в глаза, поставила на край кровати большую белоснежную коробку, перевязанную шелковой лентой. — Господин просил вас надеть это, — прошептала она и быстро вышла. Внутри оказалась одежда, которая была полной противоположностью тому аду, что Чимин пережил в последнее время. Белый кашемировый свитер, невероятно мягкий и пушистый, словно облако, и такие же нежные, свободные брюки. Ткань ласкала кожу, скрывая синяки, которые уже начали бледнеть. Охрана доставила его в одно из самых живописных мест, которое только можно было представить: частная терраса на холме, откуда открывался вид на залитый солнцем океан. В центре террасы стоял Чонгук. В дорогом костюме, с уложенными волосами — он выглядел как мужчина с обложки, идеальный и статный. Когда Чимин вышел в центр площадки, он заметил, что всё вокруг усыпано миллионами лепестков роз. Аромат цветов был настолько густым, что кружилась голова. Чонгук медленно подошел к нему, и внезапно, на глазах у замершей в отдалении охраны, этот властный мужчина опустился на одно колено. — Чимин, — голос Чонгука дрожал от непривычного волнения. — Я ждал этого момента два года. С того самого дня, как впервые увидел твое лицо на экране. Тогда я поклялся себе, что ты будешь моим. Я ломал жизни, строил империи и шел по головам, лишь бы добраться до тебя. Он открыл бархатную коробочку, где сверкал бриллиант редкой чистоты. — Я люблю тебя до безумства. Ты — мой воздух, моя одержимость и моя жизнь. Я хочу, чтобы ты стал моим мужем официально. До самой старости, до последнего вздоха. Ты согласен связать свою судьбу со мной навсегда? Чимин стоял неподвижно. Он смотрел на этого человека, который всего неделю назад застрелил его прошлое, а теперь предлагал «счастливое» будущее. Внутри него была пустота. Он не сказал ни слова, не кивнул, не улыбнулся. Его молчание было громче любого крика. Чонгук, не дождавшись ответа, сам взял холодную руку Чимина. Его лицо не изменилось — он просто надел кольцо на безымянный палец омеги, плотно сжав его фалангу. — Я согласен, — твердо произнес Чонгук за них двоих, поднимаясь с колен и собственнически притягивая Чимина к себе за талию. — Теперь ты официально мой муж. Чимин наконец поднял на него глаза, в которых застыла горькая ирония. — Почему ты даже не подождал моего ответа? — тихо спросил он, глядя на сверкающий камень на своем пальце. — Тебе действительно так важно было спросить, если ты всё равно решил всё сам? Чонгук лишь коснулся губами его лба, вдыхая запах его кожи. — Твое согласие было предрешено в тот день, когда ты родился моим истинным, Чимин-а. Ты можешь молчать сколько угодно, но это кольцо больше никогда не покинет твою руку. Ты — мой муж, и это единственная правда, которая имеет значение. Под дождем из розовых лепестков, на глазах у всего мира, Чонгук запечатал этот «союз» долгим поцелуем, в то время как Чимин просто закрыл глаза, чувствуя, как золотые оковы на его пальце становятся тяжелее с каждой секундой.

***

Двери конференц-зала распахнулись, и Чимин на мгновение ослеп от сотен вспышек. В комнате яблоку негде было упасть: десятки камер, направленные объективы и жадные до сенсаций журналисты, которые замерли в ожидании. Чонгук, сохраняя на лице маску властного спокойствия, осторожно подвел Чимина к центральному столу. Он сам отодвинул стул, помогая мужу сесть, и сразу же переплел свои пальцы с его ладонью, демонстрируя всем массивное кольцо на пальце омеги. Как только загорелись красные индикаторы записи, Чонгук заговорил, и его голос разнесся по залу, не терпя возражений. — Мы собрали вас, чтобы сделать официальное заявление, — начал Чонгук, его рука собственнически легла на живот Чимина. — Мой муж, Пак Чимин, временно уходит из индустрии и завершает свою карьеру на неопределенный срок. У нас начинается новая жизнь. Чимин беременен. Зал взорвался гулом голосов и щелчками затворов. Журналисты переглядывались в шоке. Чимин сидел неподвижно, его лицо было бледным, но рука Чонгука сжимала его ладонь так крепко, что у него не было шанса даже дрогнуть. — Он ставит карьеру на паузу, — продолжал Чонгук, глядя прямо в объектив главной камеры. — Теперь его единственной заботой буду я и наш малыш. Его безопасность и здоровье — мой главный приоритет. Один из журналистов, перекрикивая остальных, вытянул микрофон: — Господин Чон! Как так случилось? Вы всю жизнь были завидным холостяком, избегали любых привязанностей, и вдруг — такая молниеносная женитьба? В чем секрет? Чонгук на мгновение повернулся к Чимину, и в его взгляде промелькнула та самая пугающая одержимость, которую он теперь даже не пытался скрывать от публики. — Чимин — это не просто секрет. Это мой омега, мой муж, моя жизнь и моя единственная любовь, — твердо произнес он. — Он будет со мной до самой смерти. И я хочу подчеркнуть: даже если бы судьба не связала нас истинностью, я бы всё равно нашел способ сделать его своим мужем. Я бы добился его любыми путями. Зал притих от такой откровенности. Чонгук встал, прерывая любые дальнейшие вопросы. Он не позволил Чимину идти самому — он подхватил его на руки прямо перед камерами, демонстрируя всему миру, что этот «ангел» больше не принадлежит сцене. — Моему мужу нужен покой, — отрезал Чонгук. Под прицелом сотен линз он вынес Чимина из зала. Тот просто закрыл глаза, уткнувшись в плечо альфы. Прямой эфир продолжался, и миллионы людей по всему миру видели этот финал: великий артист исчезал в тени своего властного мужа, уходя в золотую клетку, из которой, как обещал Чонгук, не было выхода до самой смерти. Социальные сети буквально пылали. Хэштеги с именами Чонгука и Чимина возглавили мировые тренды в течение десяти минут после завершения трансляции. Кадры, где Чонгук уносит Чимина на руках, разлетелись на мемы, арты и аналитические разборы. Мнения разделились на два лагеря, и комментарии под постами напоминали поле битвы. **## Шторм в комментариях** * **@Golden_Hunter:** «Вы видели взгляд Чонгука? Самый жестокий холостяк Азии наконец-то нашел себе омегу, достойную его уровня. Это выглядит как сцена из фильма про мафию. Они будут вместе всю жизнь, потому что от такого альфы просто не уходят». * **@Jiminie_Fan_Crying:** «Мой кумир... Неужели это конец карьеры? Он выглядел таким бледным. Кажется, Чонгук просто запер его в этой золотой клетке. Чимин, моргни, если ты в заложниках!» * **@Reality_Check_99:** «Да ладно вам, всё же очевидно. Чимин просто залетел от богатого альфы, и теперь они играют роль счастливой семьи, чтобы спасти репутацию. Обычный залет, который превратили в "великую любовь" ради прессы». * **@Alpha_Logic:** «Посмотрите на даты! Тот показ Dior, потом исчезновение... Очевидно, что Чонгук всё спланировал. Он сделал всё, чтобы Чимин залетел, чтобы у него не осталось выбора, кроме как уйти со сцены и принадлежать только ему. Это не любовь, это стратегический захват». ### **Внутри загородного дома** Чимин листал ленту, сидя на диване, пока Чонгук стоял у окна и разговаривал по телефону, отдавая приказы об удалении особо грязных комментариев. — Они всё понимают, — тихо сказал Чимин, не поднимая глаз. — Чонгук, они пишут, что ты специально это сделал. Что ты заставил меня... Чонгук закончил разговор и обернулся. Он подошел к Чимину, забрал телефон и отбросил его в сторону. — Пусть пишут, что хотят, — его голос был спокойным и тяжелым. — Какая разница, что думает толпа? Главное — результат. Ты здесь, ты со мной, и у нас будет ребенок. Если они называют это "захватом", пусть так. Главное, что теперь ни один Мин Юнги и ни один фанат не сможет до тебя дотронуться. Он присел рядом и накрыл ладонью живот Чимина, чувствуя, как внутри него теплится новая жизнь. — Я действительно сделал всё, чтобы ты залетел, Чимин-а. И я бы сделал это снова. Потому что только так я могу быть уверен, что ты никогда не исчезнешь из моей жизни. Ты — моя самая удачная инвестиция и моя самая большая страсть. И теперь весь мир официально признал это. Чимин смотрел на экран телевизора, где всё еще крутили повтор их пресс-конференции. Он видел свою покорность со стороны и понимал: для всего мира он — счастливый избранник самого могущественного человека, а для себя самого — пленник, чьи цепи выкованы из истинности и крови.

Чонгук притянул Чимина к себе, заставляя его сесть на свои колени. Его ладони жадно скользили по мягкому кашемиру белого свитера, сминая дорогую ткань. Он зарылся лицом в шею омеги, вдыхая его аромат, который теперь, из-за беременности, стал еще более густым и дурманящим. — Я соскучился, — прохрипел Чонгук, оставляя влажный след от поцелуя за ухом Чимина. — Эта одежда... ты в ней выглядишь таким невинным, что мне хочется сорвать её с тебя немедленно. Я хочу тебя, Чимин-а. Чимин попытался упереться руками в его грудь, но его сопротивление было вялым. Он чувствовал, как от близости альфы внизу живота начинает тянуть привычным жаром. — Ты безумен, Чонгук, — выдохнул Чимин, качая головой. — С тех пор, как всё это началось... не было ни дня, чтобы ты не трахал меня. Тебе мало? Ты только что объявил всему миру о моей беременности, а теперь снова думаешь только об этом. Чонгук не ответил словами. Он начал медленно расстегивать пуговицы на своей рубашке, не сводя с Чимина темного, горящего взгляда. — На этот раз мы будем нежными, — прошептал он, стягивая с себя одежду и демонстрируя свои татуированные плечи и мощный торс. — Малыш должен привыкать к отцу. Пусть он почувствует меня... узнает мой ритм, когда я буду внутри его папы. Это укрепит нашу связь. Чимин покраснел до корней волос, пораженный тем, насколько бесстыдными могут быть слова этого человека. — Ты одержим сексом, — пробормотал он, закрывая лицо руками. — Это просто болезнь какая-то. Чонгук перехватил его запястья и заставил посмотреть на себя. Он издевательски ухмыльнулся, притягивая Чимина еще ближе, так что их бедра соприкоснулись. — Я одержим не сексом, Чимин-а. Я одержим *тобой*. Каждым твоим стоном, каждым изгибом, — он наклонился и прикусил мочку его уха, переходя на шепот, от которого у омеги подкосились ноги. — А твоя попа... боже, чего она только стоит. После того как ты забеременел, она стала еще аппетитнее. Я готов проводить часы, просто глядя на то, как она подрагивает под моими толчками. Он повалил Чимина на мягкие простыни, нависая сверху и начиная медленно задирать белый пушистый свитер. — Сегодня ты не будешь плакать от боли, — пообещал Чонгук, целуя его в живот, прямо над тем местом, где зародилась новая жизнь. — Сегодня ты будешь плакать только от того, как сильно ты меня хочешь. Чимин не успел возразить. Он снова тонул в этой одержимости, понимая, что в этой комнате, за закрытыми дверями, он навсегда останется единственным божеством, которому поклоняется этот жестокий монстр. Чимин почувствовал, как по телу прошла знакомая дрожь, а внизу живота скопилось невыносимое, тягучее напряжение. Против воли, его тело, приученное к постоянной близости с Чонгуком, само начало искать контакта. Запах истинного альфы, ставшего теперь его мужем, окончательно лишил его воли. — Чонгук... — Чимин запнулся, чувствуя, как горят щеки, но руки сами вцепились в крепкие плечи альфы, притягивая его ближе. — Пожалуйста... я не могу больше. Сделай это. Чонгук замер, на его губах заиграла торжествующая, почти хищная улыбка. Он наслаждался этим моментом — тем, как его гордый, непокорный ангел сам ломается под весом собственного желания. — Что «это», Чимин-а? — вкрадчиво переспросил он, намеренно медля. — Скажи это вслух. Попроси своего мужа так, как ты умеешь. Чимин закусил губу, его глаза затуманились от подступающей влаги. Он подался вперед, притираясь своим возбуждением к бедру Чонгука, и выдохнул ему прямо в губы: — Возьми меня... сейчас же. Наполни меня... мне нужно чувствовать тебя внутри. Пожалуйста, Чонгук-а... Чонгук издал низкий, утробный рык. Он больше не сдерживался. Одним движением он избавил Чимина от мягких белых штанов, обнажая его стройные бедра. Он развел его ноги в стороны, устраиваясь между ними, и Чимин вскрикнул от первого же прикосновения горячей кожи к коже. — Ты сам этого хотел, — прошептал Чонгук, входя в него медленно, но с такой глубиной, что у Чимина перехватило дыхание. — Ты чувствуешь, как тесно? Это всё для меня. Только для меня. Чонгук сдержал обещание быть нежным, но его нежность была тяжелой и властной. Он двигался плавно, растягивая каждое мгновение, заставляя Чимина выгибаться в его руках и громко стонать, вскидывая голову. Каждое движение было направлено на то, чтобы доставить омеге максимальное удовольствие, доводя его до грани безумия. — Слышишь, как ты звучишь? — Чонгук целовал его в ключицы, пока их тела сталкивались в ритме, который теперь был их общим. — Ты просишь еще, ты хочешь больше... Наш малыш чувствует, как сильно его папа любит своего монстра. Чимин уже не мог спорить. Он впивался ногтями в спину Чонгука, оставляя на ней красные следы, и плакал — на этот раз не от боли или страха, а от того, что его тело предало его окончательно, отдавшись этому человеку без остатка. В этой спальне, скрытой от камер и фанатов, Чимин признал свое поражение: он был одержим своим тюремщиком так же сильно, как тот был одержим им. Когда они вместе достигли пика, Чимин вцепился в Чонгука, выкрикивая его имя, а альфа до последнего удерживал его, заполняя собой и своей истинностью, закрепляя их союз еще крепче, чем любое кольцо на пальце.

***

Прошло пять месяцев, и за это время мир вокруг них будто сузился до размеров их поместья на побережье. Чонгуку было мало: несмотря на то что живот Чимина стал заметно округлым, его аппетит к своему омеге только рос. Он не мог насытиться ни его запахом, который стал молочно-сладким, ни его кожей, ставшей невероятно нежной. Они оба стали на год старше, и этот год изменил их до неузнаваемости. Чимин сидел на террасе в удобном кресле, подставив лицо морскому бризу. Вокруг него на столике громоздились тарелки с его нынешними слабостями: клубника в шоколаде, маршмэллоу и домашнее печенье. Он лениво жевал сладости, глядя на бирюзовые волны, и чувствовал, как внутри него малыш периодически толкается, напоминая о себе. Чонгук, этот грозный и жестокий человек, перед которым трепетал весь бизнес-мир, сейчас выглядел совершенно иначе. Он лежал, устроив голову на коленях Чимина, прижавшись ухом к его животу. Его мощные руки, которые когда-то держали оружие, теперь бережно обнимали бедра мужа. В какой-то момент Чонгук уснул. Его лицо, обычно напряженное и полное контроля, в этот миг было удивительно нежным. Разгладились складки между бровей, дыхание стало ровным и глубоким. Он спал сладко, убаюканный ритмичным сердцебиением ребенка и теплом своего омеги. Чимин смотрел на него сверху вниз, и в его сердце боролись противоречивые чувства. Он осторожно запустил пальцы в волосы Чонгука, перебирая темные пряди. — Какой же ты тихий, когда спишь... — прошептал Чимин, едва касаясь его лба. — Никто бы не поверил, глядя на тебя сейчас, что ты разрушил столько жизней ради того, чтобы мы сидели здесь. Малыш внутри снова толкнулся, прямо в ухо спящему отцу. Чонгук во сне лишь сладко причмокнул и еще сильнее прижался лицом к животу Чимина, инстинктивно охраняя свой самый главный клад. Чимин вздохнул, взял еще одну клубнику и почувствовал странное умиротворение. Его клетка была золотой, его тюремщик был безумцем, но в этот предзакатный час на берегу моря тишина была такой сладкой, что в неё хотелось верить. Идиллия на берегу была мгновенно нарушена. По набережной, совсем близко к их частному участку, шел человек. Он замедлил шаг, вглядываясь в фигуру на террасе, и вдруг его лицо озарилось узнаванием. — Чимин? Пак Чимин! — воскликнул он, подходя ближе к ограждению. Это был Тэхён — лучший друг детства Чимина, альфа, с которым они когда-то вместе мечтали о сцене. Чимин вздрогнул, его сердце забилось в горле. Увидеть кого-то из «прошлой жизни», когда на твоих коленях спит самый опасный человек в стране, было подобно катастрофе. — Чонгук... Чонгук, проснись! Пожалуйста, встань! — Чимин начал судорожно трясти мужа за плечо, пытаясь сбросить его голову со своих колен. Чонгук открыл глаза мгновенно. Сон слетел с него за секунду, сменившись холодным, звериным инстинктом защиты. Он медленно поднялся, поправляя одежду, и сел прямо, но его взгляд уже был прикован к чужаку. — Чимин-и, это правда ты? — Тэхён улыбался, еще не осознавая, в какую зону отчуждения он зашел. — Ты так изменился... и этот дом... Чимин чувствовал, как его лицо заливает густая краска. Ему было невыносимо неловко: он сидел среди гор сладостей, с огромным животом, под охраной человека, которого весь мир считал тираном. — Тэ... Тэхён-а, привет, — Чимин выдавил из себя бледную улыбку, его голос дрожал. — Давно не виделись. Я просто... мы тут отдыхаем. Чонгук не произнес ни слова. Он сидел неподвижно, словно каменное изваяние, но аура вокруг него стала настолько тяжелой, что воздух, казалось, начал вибрировать. Он переводил тяжелый, свинцовый взгляд с сияющего лица Тэхёна на покрасневшего Чимина. То, что Чимин назвал этого альфу ласковым «Тэ», заставило желваки на лице Чонгука заходить ходуном. — Друг детства? — наконец низко проговорил Чонгук, не сводя глаз с Тэхёна. Его рука собственнически легла на бедро Чимина, и пальцы сжались чуть сильнее, чем нужно. — Чимин-а, почему ты раньше не рассказывал мне о таком... «близком» друге? Тэхён почувствовал, как улыбка сползает с его лица. Он наконец встретился взглядом с Чонгуком и осознал, кто именно сидит перед ним. Давление истинного альфы было настолько мощным, что Тэхён невольно сделал шаг назад. — Я... я просто проходил мимо, — запнулся Тэхён, чувствуя, как инстинкты кричат ему бежать. — Я не хотел мешать. Чонгук продолжал смотреть на него, и в этом взгляде читалось четкое предупреждение: любая попытка приблизиться к «его ангелу» закончится так же, как закончилась жизнь Юнги. Чимин, видя это, только сильнее сжимал край своего пушистого свитера, молясь, чтобы Тэхён ушел прежде, чем Чонгук решит, что «старый друг» — это новая угроза его идеальному миру. Тэхён, казалось, либо был невероятно смелым, либо совершенно не чувствовал исходящей от Чонгука смертельной угрозы. Он продолжал открыто улыбаться, игнорируя тяжелую ауру хозяина дома. — Знаешь, Чимин-и, материнство тебе к лицу, — мягко произнес Тэхён, рассматривая его. — Ты стал ещё прекраснее, чем я тебя помню. Беременность сделала тебя каким-то... сияющим. Чимин густо покраснел, опуская взгляд на свои колени. Внутри него всколыхнулись старые воспоминания: когда-то в детстве и юности Тэхён был его идеалом. Высокий, добрый, с глубоким голосом — Чимин втайне вздыхал по нему годами. Но Тэхён тогда выбрал другую омегу, Мию, и их пути разошлись. — Спасибо, Тэ, — пробормотал Чимин, чувствуя, как рука Чонгука на его бедре превратилась в стальные тиски. — Знаешь, — вдруг добавил Тэхён, и его голос стал серьезнее, — я часто думаю о том, что совершил огромную ошибку, не выбрав тебя ещё тогда, в школе. Мы могли бы... — Ну всё, хватит! — Чимин забавно надул губы, пытаясь разрядить обстановку, хотя сердце в груди бешено колотилось от страха за друга. — Не говори глупостей. Всё сложилось так, как должно было. Зато теперь у меня есть очень любящий муж. Чимин осторожно накрыл руку Чонгука своей, стараясь успокоить его разбушевавшуюся ревность. Он чувствовал, как альфа рядом буквально закипает. Чонгук медленно поднялся, по-хозяйски притягивая Чимина к своему боку. Он возвышался над Тэхёном, и в его глазах блеснуло опасное торжество. — Ошибка? — переспросил Чонгук ледяным тоном, от которого у Тэхёна по спине пробежали мурашки. — Ошибкой было вообще произнести это вслух в моем присутствии. Он сильнее прижал Чимина к себе, заставляя того уткнуться носом в его плечо, чтобы все видели, кто здесь полноправный владелец. — Чимин — мой муж, мой омега и любовь всей моей жизни, — отрезал Чонгук, чеканя каждое слово. — И то, что ты когда-то «не выбрал» его — единственное, что спасает тебя от того, чтобы я стер тебя с лица земли прямо сейчас. У него есть я. И другого выбора у него никогда не будет. Чонгук посмотрел на Чимина, и его взгляд на секунду смягчился, но это была не нежность, а абсолютное, маниакальное право собственности. — Пойдем в дом, Чимин-а. Тебе вредно общаться с людьми, которые не знают своего места. Он повел Чимина внутрь, оставив Тэхёна стоять на набережной в полном одиночестве под тяжелым взглядом охраны, которая уже получила негласный приказ: этот альфа больше никогда не должен приблизиться к воротам поместья. Как только за ними закрылась тяжелая дубовая дверь дома, атмосфера мгновенно изменилась. Чонгук не просто вел Чимина — он буквально тащил его в сторону спальни, и его дыхание было тяжелым, прерывистым. Ревность вспыхнула в нем с новой, разрушительной силой, затуманивая рассудок. — «Идеальный типаж»? — прорычал Чонгук, едва они оказались внутри. Он развернул Чимина к себе, захватывая его лицо в свои ладони так крепко, что омеге пришлось приподняться на носочки. — Твой «Тэ» сказал, что совершил ошибку? А ты краснел перед ним, как влюбленная школьница! — Чонгук, это было в детстве! — Чимин пытался дышать ровно, хотя страх и возбуждение от ярости альфы смешивались в опасный коктейль. — Он просто старый знакомый... — Для меня нет «просто знакомых», которые смотрят на тебя *так*, — Чонгук прижался своим лбом к его лбу, его глаза горели черным пламенем. — Я видел, как ты на него смотрел. Ты вспомнил, как сох по нему? Ты представил на секунду, что на моем месте мог быть он? Чонгук резко опустил руки к животу Чимина, собственнически обхватывая его округлившийся бок. — В тебе моя кровь. На тебе мое кольцо. В твоей памяти должен быть только я! Я выжгу любого, кто посмеет напомнить тебе о жизни без меня. Ты понимаешь это? Он начал покрывать лицо Чимина хаотичными, грубыми поцелуями, кусая его губы, будто пытаясь стереть саму возможность того, что Чимин мог улыбаться кому-то другому. Его ревность была физически ощутимой, она давила на плечи, лишая воли. — Я хочу, чтобы ты забыл его имя, — шептал Чонгук, спускаясь к шее и оставляя там яркий, багровый засос прямо поверх нежной кожи. — Завтра мы уезжаем на другую виллу. Подальше от «прохожих». Я закрою все окна, я выключу твой телефон. Ты будешь видеть только мое лицо, слышать только мой голос и чувствовать только мои руки. — Ты безумен... — выдохнул Чимин, чувствуя, как по телу проходит дрожь от того, с какой маниакальной страстью Чонгук заявляет на него права. — Да, я безумен! — вскрикнул Чонгук, подхватывая его и бросая на кровать среди шелковых подушек. — Я сошел с ума в тот день, когда увидел тебя на экране. И я не позволю ни одной тени из твоего прошлого омрачить мое владение тобой. Ты — моя религия, Чимин, а я — единственный, кому позволено входить в твой храм. Он навис сверху, блокируя любое движение, и Чимин понял: эта встреча с Тэхёном только что сделала его золотую клетку еще теснее, а его мужа — еще более беспощадным в своей любви. Чонгук не собирался делиться даже взглядом, и в эту ночь он собирался доказывать это снова и снова, пока Чимин не забудет, как дышать без его разрешения. Чонгук не просто навис над ним — он придавил Чимина своим телом, стараясь не давить на живот, но лишая всякой возможности пошевелиться. Его руки дрожали от переизбытка адреналина и ярости. — Повтори, — выдохнул он в самые губы Чимина, обжигая их своим дыханием. — Повтори еще раз, что я твой единственный. Что никто, кроме меня, не имеет права даже дышать одним воздухом с тобой. Чимин смотрел в его глаза и видел в них настоящую бездну. Эта ревность была за гранью человеческого понимания; она была первобытной, звериной. Чонгук ревновал его не только к Тэхену, но и к воспоминаниям, к прошлому, к самому времени, в котором его еще не было рядом с Чимином. — Ты мой единственный, Чонгук... — прошептал Чимин, чувствуя, как внутри него все сжимается от этой неистовой силы. — Только ты. Всегда. Чонгук издал звук, похожий на стон облегчения, и снова впился в его губы. Его ладони жадно исследовали тело омеги под пушистым свитером, будто он пытался заново пересчитать каждое ребро, каждый сантиметр кожи, подтверждая свое право собственности. — Я прикажу выставить дополнительные посты охраны, — пробормотал Чонгук, отрываясь от его губ лишь на секунду. — Никаких прогулок без моего личного сопровождения. Ты будешь выходить на улицу только тогда, когда я буду держать тебя за руку. — Ты хочешь полностью лишить меня свободы из-за одной случайной встречи? — Чимин посмотрел на него с грустью, но его пальцы инстинктивно запутались в волосах мужа, притягивая его обратно. — У тебя нет свободы, Чимин-а. У тебя есть только я, — отрезал Чонгук. — Ты — мой мир, а я — твой закон. Если свобода означает, что на тебя может смотреть какой-то альфа из прошлого и называть тебя «прекрасным», то я проклинаю такую свободу. Он поднял руку Чимина и начал по очереди целовать каждый палец, задерживаясь на кольце с бриллиантом. Его глаза блеснули торжеством. — Завтра я закажу новое украшение. Ожерелье. С моим именем. Ты будешь носить его постоянно, чтобы каждый, кто посмотрит на тебя даже издалека, знал — ты помечен. Ты принадлежишь монстру, который не знает пощады. Чимин закрыл глаза, поддаваясь его напору. Он знал, что спорить бесполезно. Чонгук был одержим, и эта одержимость была единственной константой в его новой, замкнутой жизни. Малыш внутри него снова толкнулся, словно соглашаясь с отцом, и Чонгук, почувствовав это движение, на мгновение замер, его лицо осветилось фанатичным блеском. — Слышишь? — прошептал он, припадая к животу. — Даже он знает, что ты принадлежишь мне. Только мне. До самого конца. В ту ночь в поместье не гас свет. Чонгук снова и снова доказывал свое право владения, стирая из памяти Чимина образ Тэхена, образы прошлого и саму мысль о том, что когда-то Чимин мог принадлежать самому себе. Для Чонгука не существовало слова «хватит» — он хотел владеть Чимином целиком, включая его мысли, сны и каждое биение сердца. Чонгук резко сорвал с себя оставшуюся одежду, его тело было напряжено, как натянутая струна. Он не мог успокоиться; слова Тэхёна о «не сделанном выборе» звенели в его ушах, словно личное оскорбление. — Твоя кожа пахнет морем и этим кашемиром, — прорычал он, стягивая свитер с плеч Чимина, — но под этим запахом я всё равно чувствую твой страх и твою память о нём. Я вытравлю это, Чимин-а. Я заполню тебя собой так глубоко, что в твоей голове не останется места для чужих имен. Он развернул Чимина спиной к себе, прижимая его к своей горячей груди. Его руки собственнически обхватили живот омеги, а подбородок лег на плечо. В зеркале напротив Чимин видел их отражение: хрупкий, окутанный нежностью белой ткани и тяжелый, татуированный альфа, который выглядел как тьма, поглощающая свет. — Посмотри на нас, — приказал Чонгук, заставляя Чимина поднять взгляд на зеркало. — Видишь? Ты носишь моего наследника. Ты носишь мое кольцо. И ты носишь мой взгляд на своей коже. Тот альфа... он смотрел на тебя как на утраченную мечту. А я смотрю на тебя как на свою плоть. Чонгук начал медленно и методично покрывать спину и плечи Чимина мелкими, собственническими укусами. Он метил его, как зверь метит свою территорию, оставляя за собой дорожку из багровых пятен, которые завтра будут напоминать Чимину о каждом мгновении этой ночи. — Чонгук... — Чимин выгнулся, чувствуя, как внутри него всё плавится от этого напора. — Ты слишком... ты слишком сильно сжимаешь... — Я никогда не отпущу сильнее, — отрезал альфа. — Ты жаловался, что я монстр? Так смотри, как этот монстр тебя обожает. Он повалил Чимина на бок, устраиваясь сзади в позе «ложек», чтобы не причинить вреда животу, и вошел в него одним мощным, уверенным движением. Чимин вскрикнул, вцепляясь пальцами в простыни, а Чонгук лишь сильнее прижался к нему, шепча на ухо самые безумные признания. — Ты никогда не выйдешь из этого дома без моего поцелуя на губах. Ты никогда не ляжешь спать без моего клейма на твоем теле. Я сделаю твой мир таким тесным, что в нем будем только ты, я и наш ребенок. Ревность Чонгука не утихала — она трансформировалась в бесконечный акт обладания. Он двигался в Чимине долго, изматывающе, заставляя омегу стонать его имя до хрипоты, пока образ Тэхёна, моря и всего остального мира не растворился в этой душной, пропитанной ароматом кедра спальне. Когда всё закончилось, Чонгук не отстранился. Он остался внутри, тяжело дыша и обнимая Чимина так, будто боялся, что тот исчезнет, если он ослабит хватку хотя бы на миллиметр. — Ты мой, — выдохнул он в затылок омеги. — Завтра я прикажу сжечь ту белую одежду. Ты будешь носить только то, что купил тебе я. Только мои цвета. Только мою любовь. Чимин, обессиленный и полностью покоренный, лишь прикрыл глаза. В этой золотой клетке не было окон, но в объятиях своего монстра ему на мгновение показалось, что это и есть весь мир, который ему когда-либо был нужен.

***

Сад был наполнен весенними ароматами, и внимание Чимина привлекли пышные кусты сирени, чьи гроздья свисали прямо над невысоким декоративным забором, отделявшим их территорию от соседней. Одурманенный сладким запахом, Чимин, забыв об осторожности, подошел вплотную к границе и потянулся к цветам, вдыхая их аромат. В этот момент с той стороны показался мужчина. Это был сосед — высокий, статный альфа по имени Ын У. Заметив прекрасного омегу, он мягко улыбнулся и, сорвав самую красивую ветку сирени, протянул её Чимину. — Омеги ведь любят цветы, верно? — его голос был бархатным. — Возьмите, она очень ароматная. Чимин, соскучившийся по простому человеческому общению, невольно улыбнулся в ответ и принял ветку. — ВЫБРОСЬ ЭТО! — оглушительный крик заставил Чимина вздрогнуть и выпустить цветы из рук. Чонгук, который буквально на пару минут отвлекся на рабочий звонок и, не обнаружив мужа в поле зрения, вылетел в сад в состоянии холодного ужаса, теперь несся к ним. В этот момент он выглядел по-настоящему безумным. Не добегая до калитки, он буквально перемахнул через забор, отделяющий их от соседа, и в одно мгновение оказался перед Чимином. Он грубо оттолкнул руку Ын У, которая всё еще тянулась к Чимину, и закрыл своего омегу всем телом, загораживая его от чужого взгляда, как щит. Чонгук тяжело дышал, его глаза горели яростью, а плечи ходили ходуном. — Не смей... не смей касаться чужих мужей! — прорычал Чонгук, глядя на соседа так, будто готов был вцепиться ему в глотку. — Чонгук, успокойся! — Чимин испуганно схватил его за локоть, пытаясь утихомирить. — Это просто цветы. Он просто проявил вежливость. Ын У, сохраняя поразительное спокойствие, поднял руки в примирительном жесте. — Простите, я не хотел вызвать такую реакцию. Меня зовут Ын У, я ваш сосед... — Мне плевать, как тебя зовут! — оборвал его Чонгук, чеканя каждое слово. — Еще раз я увижу тебя на расстоянии вытянутой руки от моего мужа, и этот забор станет твоей могилой. Чонгук резко развернулся к Чимину. Его лицо было искажено гримасой боли и собственничества. Он не стал слушать никаких оправданий. В одно движение он подхватил Чимина на руки, прижимая его к своей груди так сильно, что Чимин почувствовал бешеный ритм его сердца. — Мы уходим. Сейчас же, — отрезал альфа. Он понес Чимина в дом, игнорируя его попытки что-то объяснить. Для Чонгука не существовало понятия «просто вежливость». Любой жест, любой взгляд, направленный на его омегу, воспринимался им как объявление войны. Входя в дом, он с грохотом захлопнул дверь террасы и запер её на замок, будто это могло защитить его от того факта, что мир всё еще считает Чимина прекрасным и достойным внимания. Чонгук буквально швырнул Чимина на мягкий диван в гостиной, но сам не отошел, а навис сверху, упираясь руками в спинку по бокам от его головы. Его грудь тяжело вздымалась, а в глазах метались искры настоящего безумия. — Ты сумасшедший! — выкрикнул Чимин, задыхаясь от возмущения и страха. — Ты только что набросился на человека из-за ветки сирени! Чонгук, ты болен, тебе лечиться надо! Это просто цветы! Эти слова стали последней каплей. Чонгук сорвался, его лицо исказилось от ярости, смешанной с отчаянием. — Сумасшедший?! — прорычал он, и его голос сорвался на хрип. — Да, я сумасшедший! А как мне не сойти с ума, когда ты — чертов магнит?! Почему ты притягиваешь их всех? Тэхён, этот сосед, журналисты... даже случайные прохожие сворачивают шеи! Он схватил Чимина за подбородок, заставляя смотреть прямо в свои черные, полные боли и одержимости глаза. — Ты это специально делаешь? — прошипел Чонгук. — Специально улыбаешься им так нежно? Специально берешь эти чертовы цветы, зная, что я чувствую?! Ты играешь на моей ревности, Чимин? Тебе нравится видеть, как я горю заживо? — Я ничего не делаю! — Чимин попытался вырваться, но хватка альфы была стальной. — Я просто живу! Я не могу перестать существовать только потому, что ты боишься каждого встречного! Чонгук вдруг резко замолчал и прижался своим лбом к его лбу, закрыв глаза. Его руки тряслись. — Ты не понимаешь... — его голос упал до зловещего шепота. — Каждый их взгляд на тебя — это кража. Они воруют у меня частичку тебя. Твою улыбку, твой взгляд, твой запах. Я не хочу делиться. Даже крошкой. Даже секундой твоего внимания. Он спустил руку к животу Чимина и накрыл его ладонью, сжимая ткань одежды. — Ты мой. Весь, до последней клетки. Ты мой омега, мой муж, отец моего ребенка. Я выстрою вокруг тебя стену в десять метров, я закрою небо, если оно будет смотреть на тебя слишком ярко. Плевать, что ты думаешь. Плевать на здравый смысл. Ты принадлежишь монстру, Чимин, и этот монстр ни с кем не делит свою добычу. Чонгук впился в его губы в грубом, требовательном поцелуе, будто пытаясь физически всосать в себя весь тот воздух, которым Чимин дышал рядом с другим альфой. В этом поцелуе не было нежности — только абсолютное, маниакальное право собственности, которое не оставляло Чимину шанса на иную жизнь. Чонгук не отстранялся ни на миллиметр. Он чувствовал, как Чимин дрожит под ним, и это только сильнее разжигало его собственническую ярость. Он сорвал ту самую ветку сирени, которую Чимин всё ещё сжимал в руке, и с силой отшвырнул её в сторону, будто это был ядовитый гад. — Никогда не смей принимать подарки из чужих рук, — прорычал он, и его голос вибрировал от низкого, утробного рыка. — Твои руки должны знать только мои подарки. Твоё тело должно знать только мои касания. Он резко задрал край пушистого свитера Чимина, обнажая его округлый живот. Его ладонь, горячая и тяжелая, легла на натянутую кожу. — Посмотри на себя, — приказал Чонгук, заставляя Чимина смотреть вниз. — Ты носишь моё продолжение. Ты пахнешь мной так сильно, что любой альфа в радиусе километра должен понимать — ты помечен. И всё равно они лезут... всё равно они пытаются коснуться того, что священно для меня. Чонгук вдруг уткнулся лицом в изгиб шеи Чимина, глубоко вдыхая его аромат, смешанный с запахом этой проклятой сирени. Он начал яростно тереться носом о его кожу, оставляя свой запах, перекрывая любые посторонние ароматы. — Я хочу запереть тебя в самой глубокой комнате этого дома, — шептал он, и его губы обжигали кожу Чимина. — Я хочу, чтобы ты забыл, что такое солнечный свет, если этот свет освещает тебя для кого-то другого. Ты спрашиваешь, почему я такой? Потому что я не могу дышать, когда ты не под моим надзором. Моя ревность — это не болезнь, Чимин. Это моя суть. Он поднял голову, и в его глазах блеснуло что-то пугающе решительное. — Завтра здесь будут новые садовники. Бета-женщины. Ни одного альфы в радиусе пяти миль от этого поместья. Я куплю все соседние участки, я снесу те дома, чтобы ни один Ын У не мог даже через забор на тебя посмотреть. Я создам для тебя вакуум, где будем только мы. Чимин смотрел на него, и в его глазах читался тихий ужас. Он понимал, что Чонгук не шутит. Этот человек был готов перекроить ландшафт, скупить земли и уничтожить жизни просто ради того, чтобы исключить вероятность случайного взгляда. — Ты уничтожаешь мир вокруг меня, — прошептал Чимин. — Я строю мир вокруг тебя, — поправил его Чонгук, впиваясь в его губы в новом, одуряющем поцелуе. — И в этом мире я — твой единственный бог, твой единственный альфа и твоя единственная реальность. Привыкай к тишине, ангел мой. В ней будет слышно только моё имя.

***

На следующее утро Чимин проснулся не от мягкого солнечного света, а от того, что Чонгук буквально вытащил его из-под одеяла. Несмотря на протесты омеги и его сонливость, альфа был непреклонен. Он обхватил Чимина за талию и, почти не давая ему касаться ногами пола, силой повел его к панорамным дверям, ведущим в сад. — Смотри, — выдохнул Чонгук ему в макушку, распахивая двери. Чимин замер, и сон мгновенно слетел с него. За одну единственную ночь ландшафт за окном изменился до неузнаваемости. Там, где вчера был обычный газон и пара кустов, теперь раскинулось целое море сирени. Чонгук согнал сотни рабочих, которые под покровом темноты высадили сотни взрослых, цветущих кустов. Там были все мыслимые сорта: классическая фиолетовая, белоснежная, нежно-розовая, глубокая пурпурная и даже редкие сорта с махровыми лепестками. Весь сад превратился в одно сплошное ароматное облако. Чимин, придерживая рукой живот, медленно спустился по ступеням. Он переходил от одного куста к другому, зарываясь лицом в прохладные, влажные от росы соцветия. Он вдыхал этот густой, дурманящий запах, и его сердце, которое последние месяцы было сковано страхом и усталостью, вдруг оттаяло. Он повернулся к Чонгуку, который стоял на террасе, не сводя с него напряженного взгляда. Чонгук ждал любой реакции — гнева, слез или безразличия. Но Чимин вдруг расцвел. На его лице появилась та самая, легендарная улыбка, от которой щурились глаза-щелочки — первая искренняя улыбка за долгое время. — Это всё... для меня? — тихо спросил Чимин, сияя. — Чонгук, это невероятно красиво. Чонгук на мгновение перестал дышать. Эта улыбка была для него ценнее всех сокровищ мира. Всё его безумие, вся его ярость и ревность на секунду затихли, сменившись чистым, первобытным восторгом. Он в два шага преодолел расстояние между ними и подхватил Чимина на руки, кружа его среди ароматных кустов. — Тебе больше не нужно смотреть за забор, ангел мой, — шептал Чонгук, осыпая лицо Чимина поцелуями. — Тебе больше не нужно брать цветы из чужих рук. Весь этот сад, каждый лепесток, каждый запах — только твои. Я принесу тебе весь мир, если ты будешь так улыбаться только мне. Чонгук был безумно, до дрожи в руках счастлив. В этот момент он чувствовал себя победителем: он не просто запер Чимина, он смог сделать его клетку местом, где тот искренне улыбается. И пусть эта радость была куплена его одержимостью, для Чонгука это не имело значения. Он уткнулся носом в шею Чимина, смешивая запах сирени с запахом своего любимого омеги, и поклялся, что сделает всё, чтобы эта улыбка больше никогда не досталась кому-то другому. Чимин стоял посреди этого благоухающего безумия, глядя на Чонгука, который не сводил с него сияющих глаз. Ветер колыхал ветки сирени, и в этот момент всё напряжение последних месяцев словно растворилось в воздухе. Чимин медленно протянул руку и коснулся щеки альфы, проводя пальцем по его скуле. — Ты сумасшедший, Чонгук, — тихо произнес он, и в его голосе больше не было прежнего холода. — Сумасшедший, одержимый и ревнивый монстр. Ты разрушил мою прошлую жизнь и запер меня здесь... Чимин сделал паузу, его глаза подозрительно заблестели, а на губах снова появилась слабая, но теплая улыбка. — Но, кажется, я начинаю к тебе привыкать. К твоей тяжелой любви, к твоей опеке... и к тебе самому. Я ловлю себя на мысли, что жду твоего возвращения в комнату. Кажется, я начинаю влюбляться в своего монстра. Слова Чимина подействовали на Чонгука сильнее, чем любая победа в его жизни. Его лицо, обычно суровое и непроницаемое, дрогнуло. Он, великий и грозный Чон Чонгук, перед которым склонялись лидеры корпораций, медленно опустился на колени прямо на траву перед своим омегой. Он обхватил бедра Чимина руками, прижимаясь лицом к его животу, и задрожал. Это была искренняя, ничем не прикрытая радость, граничащая с благоговением. — Чимин-а... — его голос сорвался, стал глухим и хриплым. — Ты даже не представляешь, что ты сейчас сказал. Если ты действительно дашь мне хотя бы шанс на взаимность... если ты полюбишь меня хоть вполовину так сильно, как я тебя... Чонгук поднял на него взгляд, и Чимин увидел в его глазах слезы — первые слезы этого сильного человека. — Я буду самым счастливым человеком во всем мире, — прошептал он, целуя ладони Чимина. — Я клянусь, я сделаю этот сад Раем для тебя. Я буду твоим щитом, твоим слугой, твоим рабом, если ты просто позволишь мне любить тебя и получать хоть каплю тепла в ответ. В этот момент в саду, залитом ароматом сирени, грань между пленником и тюремщиком окончательно стерлась. Остались только два человека, связанных роковой истинностью и зарождающимся, пугающим, но глубоким чувством. Чонгук замер на коленях, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это хрупкое мгновение своего триумфа — триумфа любви над страхом. Чимин замер, глядя на Чонгука, который все еще стоял перед ним на коленях. В воздухе висел сладкий, почти приторный запах сирени, и на мгновение показалось, что наступил мир. Чимин осторожно погладил альфу по волосам, чувствуя, как тот буквально вибрирует от надежды. — Чонгук, — тихо начал Чимин, подбирая слова. — Я дам тебе этот шанс. Я отвечу тебе взаимностью и постараюсь полюбить тебя так, как ты этого хочешь... но у меня есть одно условие. Ты должен перестать запирать меня. Позволь мне снова выйти к миру, увидеть людей, почувствовать свободу. Я хочу быть твоим мужем, а не твоим трофеем за высоким забором. В ту же секунду всё тепло исчезло из взгляда Чонгука. Его лицо мгновенно окаменело, а пальцы, сжимавшие бедра Чимина, впились в ткань одежды с такой силой, что костяшки побелели. Он медленно поднялся, возвышаясь над омегой, и его аура снова стала тяжелой и удушающей. — Нет, — отрезал он. Его голос был холодным, как арктический лед. — Всё что угодно, Чимин. Любые бриллианты, любые сады, любые капризы. Я куплю тебе остров, я построю тебе дворец из золота, я принесу тебе головы твоих врагов... но ты никогда не выйдешь к миру. — Почему? — голос Чимина дрогнул. — Ты ведь только что сказал, что хочешь моей любви! Чонгук шагнул к нему вплотную, загораживая собой всё пространство, лишая даже вида на небо. Он схватил Чимина за плечи, и в его глазах снова вспыхнуло то самое безумие, которое Чимин так боялся. — Потому что мир украдет тебя у меня! — прорычал Чонгук. — Стоит тебе выйти за ворота, как на тебя посмотрят тысячи глаз. Твои фанаты, журналисты, такие как Тэхён или этот сосед... Они будут мечтать о тебе, они будут пытаться коснуться тебя своими грязными мыслями. Я не позволю! Ты слишком драгоценен, чтобы дышать тем же воздухом, что и эти ничтожества. Он прижал Чимина к себе так крепко, что омега почувствовал каждый удар его бешеного сердца. — Моя любовь — это не свобода, Чимин. Моя любовь — это крепость. Ты просишь шанса на взаимность? Так дай его мне здесь, внутри. Здесь ты в безопасности. Здесь ты только мой. Я не выпущу тебя, даже если ты будешь ненавидеть меня за это вечность. Ты останешься здесь до самого конца, и если это цена твоей любви — я готов платить её каждый день. Чонгук зарылся лицом в его шею, вдыхая запах омеги с какой-то отчаянной жадностью. Он победил в борьбе за его сердце, но он никогда не собирался проигрывать в борьбе за его тело. Для Чонгука любовь и плен были одним и тем же, и он не собирался разжимать свои стальные объятия ни на секунду.

***

Чимин чувствовал, как стены поместья, несмотря на аромат сирени, начинают на него давить. Желание увидеть живые улицы, услышать шум города и просто почувствовать себя свободным человеком стало невыносимым. Он решил пойти на хитрость, надеясь, что родительские чувства Чонгука смягчат его железную хватку. — Чонгук-а, — Чимин подошел к нему вечером, стараясь придать голосу просящие, нежные нотки. — Я тут подумал... Мы ведь совсем скоро станем родителями. Я очень хочу сам поехать в магазин и выбрать что-нибудь особенное для нашего малыша. Первую распашонку, какую-нибудь мягкую игрушку... Мне нужно почувствовать это самому, понимаешь? Чонгук, который в этот момент просматривал отчеты на планшете, даже не поднял головы. Его голос прозвучал ровно и безапелляционно: — В этом нет необходимости, Чимин-а. — Но почему? Это ведь наш первый ребенок! — Чимин попытался настоять. Чонгук отложил планшет и посмотрел на мужа своим тяжелым, пронизывающим взглядом. Он встал, взял Чимина за руку и повел его на второй этаж, в крыло, которое уже давно было закрыто для посторонних. Он распахнул двойные двери детской, и Чимин замер. Это была не просто комната — это был целый замок для младенца. — Мы подготовили всё еще шесть месяцев назад, — холодно произнес Чонгук, обводя рукой пространство. — Здесь лучшие ткани из Италии, гипоаллергенные игрушки ручной работы, мебель из ценных пород дерева. Он подошел к огромному шкафу и открыл его: там ровными рядами висели десятки крошечных костюмчиков, чепчиков и пинеток всех возможных цветов и размеров. — Одежда, игрушки, средства гигиены... Я даже собрал сумку для роддома, предусмотрев каждую мелочь, от твоих любимых тапочек до первой пеленки малыша. Тебе не нужно никуда ехать. Чимин смотрел на это совершенство с горечью. Чонгук продумал всё, лишая его даже малейшего повода покинуть дом. — Но я хотел выбрать сам... — тихо прошептал Чимин. — Если тебе чего-то не хватает — просто скажи, — Чонгук подошел сзади и обнял его, положив ладони на живот. — Опиши вещь, и через час её доставят прямо к порогу. Но ты останешься здесь. В мире опасно, Чимин. Там микробы, там безумные фанаты, там чужие взгляды. А здесь — стерильно, красиво и, главное, ты под моей защитой. Он поцеловал Чимина в затылок, и в этом жесте было столько же нежности, сколько и контроля. Чимин понял: Чонгук выстроил для них идеальный вакуум, где всё предусмотрено на годы вперед. Его план провалился — монстр оказался слишком предусмотрительным, чтобы оставить в клетке хоть одну лазейку. Чимин обернулся, обводя взглядом эту безупречную комнату, которая больше напоминала музей, чем жилое пространство. Здесь было слишком тихо, слишком идеально. Каждая вещь была выбрана холодным расчетом Чонгука, а не материнской интуицией. — Здесь всё такое... мертвое, Чонгук, — голос Чимина дрогнул. — Ты даже не спросил, какой цвет мне нравится. Ты просто купил всё самое дорогое и запер это здесь вместе со мной. Ты лишаешь меня даже права быть родителем, который сам выбирает чепчик для своего сына. Чонгук нахмурился, его пальцы на талии Чимина сжались чуть крепче. Он не понимал этой логики. В его мире «лучшее» означало «любовь». — Я выбрал лучшее, что существует на этой планете, — жестко ответил он. — Если тебе не нравится цвет — я прикажу всё сжечь и привезти новое за ночь. Но я не позволю тебе рисковать собой и наследником ради похода в торговый центр, где на тебя будут пялиться охранники и зеваки. Он подошел к колыбели из слоновой кости и качнул её кончиком пальца. — Ты не понимаешь, Чимин. Внешний мир — это хаос. А здесь — порядок. Здесь я контролирую каждый вдох, каждую пылинку. Ты жаждешь свободы, но ты не знаешь, какая она грязная. Я защищаю тебя от разочарований. Чимин подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Отсюда был виден тот самый сад сирени. Красиво, роскошно и... абсолютно безнадежно. — А если я захочу просто мороженого из того маленького кафе на углу? — спросил он, не оборачиваясь. — Не доставку из ресторана, а просто пойти и съесть его на лавочке, как обычный человек? Чонгук подошел сзади, его тень полностью накрыла Чимина. Он обнял его, прижимаясь всем телом, и прошептал прямо в ухо, отчего у омеги пошли мурашки: — Я куплю это кафе. Я перевезу его сотрудников сюда, на нашу кухню. Я поставлю лавочку в нашем саду под сиренью. Ты получишь свое мороженое, Чимин-а. Ты получишь всё. Но есть только одна вещь, которую я тебе никогда не дам — это возможность уйти от меня хотя бы на шаг. Ты — мое сердце, а сердце не может гулять само по себе вне тела. Он развернул Чимина к себе и приподнял его лицо за подбородок. В его глазах не было ни капли сомнения, только фанатичная, удушающая преданность. — Привыкай к этой роскоши, ангел мой. Это твоя новая реальность. И поверь, когда ты возьмешь малыша на руки, ты сам не захочешь покидать это гнездо. Я сделаю так, чтобы тебе было слишком уютно, чтобы даже думать о побеге. Чимин смотрел в его темные глаза и понимал: Чонгук не просто ревнует, он поглощает его. Он строит вокруг него рай, в котором Чимин — единственное божество, но божество, которому запрещено покидать свой храм. И самое страшное было в том, что внутри него, под сердцем, росла маленькая копия этого человека, которая навсегда привязывала его к этому монстру.

***

После долгих уговоров и почти пролитых слез, Чимину всё же удалось выпросить у Чонгука поездку к морю. Но «поездка к морю» в понимании Чонгука была далека от романтичных прогулок по общественным пляжам. Он привез Чимина на закрытый, дикий участок побережья, окруженный высокими скалами. Охрана заранее прочесала местность. На всем обозримом пространстве было лишь три-четыре человека — и те, судя по их выправке и коротким стрижкам, были переодетыми телохранителями Чонгука, рассредоточенными для страховки. Чимин вышел из машины, вдыхая соленый воздух, и огляделся. Его лицо вытянулось от возмущения. — Ты вообще ахуел, Чонгук? — выпалил Чимин, поворачиваясь к мужу. — Где люди? Где музыка? Где нормальный пляж? Мы тут как в открытом космосе! Чонгук даже не дрогнул. Он стоял у машины в черных очках, сложив руки на груди, и внимательно следил за каждым движением омеги. — Наслаждайся тем, что есть, Чимин-а, — ровно ответил он. — Я не собираюсь подвергать тебя и ребенка риску из-за толпы потных альф, которые будут пялиться на твой живот и твои ноги. Не мучай себя лишними разговорами. Чимин уже хотел было побежать к воде, но Чонгук взглянул на свои дорогие часы и ледяным тоном добавил: — У тебя есть ровно пять минут. Зайди в воду, окунись и возвращайся в машину. Мы не можем оставаться на открытом пространстве слишком долго. Время пошло. — Пять минут?! — Чимин буквально задохнулся от негодования. — Я уговаривал тебя две недели ради пяти минут в воде? Ты издеваешься надо мной! Он обиженно надул губы, становясь похожим на рассерженного котенка, и, сердито топая ногами по песку, направился к кромке воды. Чонгук не сводил с него глаз, чувствуя, как внутри всё сжимается от вида Чимина на фоне моря — слишком красивого, слишком свободного. Чимин зашел в воду по лодыжки, чувствуя приятную прохладу, и обернулся, чтобы показать Чонгуку язык, но увидел, что тот уже стоит у самой воды, держа наготове огромное мягкое полотенце. — Осталось три минуты, ангел мой, — напомнил Чонгук с полуулыбкой. — Или я сам зайду и вытащу тебя на плече. Выбирай. Чимин сердито брызнул в его сторону водой, но, зная, что Чонгук не шутит, поспешил окунуться. Эта «свобода» была настолько короткой и контролируемой, что Чимин чувствовал себя еще более пленным, чем дома. Но даже за эти пять минут он успел почувствовать вкус настоящей жизни, прежде чем стальные руки Чонгука снова окутали его полотенцем, отсекая от всего остального мира. Идиллия на берегу была мгновенно разрушена. Пока Чонгук бережно накидывал на плечи Чимина полотенце, стараясь защитить его от малейшего дуновения ветра и нежно поглаживая его по плечам, тишину дикого пляжа прорезал звонкий женский крик: — Чонгук-а! Чон Чонгук, это правда ты?! К ним со стороны скал бежала девушка. Это была Хана — та самая «подруга детства» из высшего общества, чьи родители годами пытались сосватать её за Чонгука. Она всегда считала, что Чонгук принадлежит ей по праву статуса. Не успел Чонгук среагировать, как Хана, игнорируя оцепенение охраны, подлетела к нему и буквально повисла на шее, крепко обнимая. — Боже, Чонгук, ты совсем пропал! — затараторила она, прижимаясь к нему. — Мы тебя целый год не видели! Ты не отвечал на звонки, не приходил на приемы... Я так скучала, ты даже представить не можешь! Где ты был всё это время? Лицо Чонгука в одну секунду превратилось в маску ледяного бешенства. Он почувствовал, как Чимин рядом напрягся. Рука Чимина, которая до этого расслабленно лежала на плече мужа, соскользнула вниз. Чимин окинул незнакомку холодным, оценивающим взглядом. Его обычно мягкие глаза стали колючими. Вид того, как какая-то женщина так фамильярно виснет на его муже — на его «ревнивом монстре», который не давал ему и шага ступить без присмотра — вызвал в нем неожиданную вспышку ярости. — Чонгук? — голос Чимина прозвучал опасно тихо и спокойно. — И кто это у нас такая смелая? Познакомишь? Он скрестил руки на груди, подчеркивая свой округлившийся живот, и косо посмотрел на Хану, которая только сейчас заметила, что Чонгук на пляже не один. Чонгук резко, почти грубо отцепил руки Ханы от своей шеи и сделал шаг назад, собственнически притягивая Чимина к своему боку. Его взгляд, устремленный на подругу детства, обещал ей скорую расправу за подобную дерзость. — Хана, убери руки и уйди с моих глаз, — прорычал Чонгук, и в его голосе было столько угрозы, что девушка отшатнулась. — Прямо сейчас. — Но Чонгук... — она растерянно перевела взгляд на Чимина, на его живот, и её лицо исказилось от ревности. — Это... это из-за этого ты скрывался ото всех? Чимин лишь приподнял бровь, глядя на неё сверху вниз, несмотря на то, что стоял на песке босиком. Чимин почувствовал, как внутри него закипает холодная, колючая ярость. Он не стал ждать, пока Чонгук разберется с этой ситуацией. Сделав шаг вперед, он мягко, но властно положил ладонь на грудь Чонгука, прямо над его бешено бьющимся сердцем, и посмотрел Хане прямо в глаза. — Послушай меня внимательно, — голос Чимина был непривычно твердым. — Чонгук — мой муж. Официально, по закону и по праву того, что он сам выбрал меня. И если ты думаешь, что можешь вот так врываться в наше личное пространство, то ты глубоко заблуждаешься. Знай свое место. Хана замерла на секунду, а затем разразилась ядовитым, звенящим смехом. Она обвела Чимина пренебрежительным взглядом, задержавшись на его животе. — Да брось ты! — вскрикнула она, глядя на Чонгука. — Чонгук-а, неужели ты серьезно? Это же просто игра на камеру, очередной твой проект. Все же знают: как только он родит, ты выбросишь его, как ненужный мусор. Она снова повернулась к Чимину, её лицо исказилось от злобы: — Ваша свадьба — это просто нелепая случайность из-за твоего «залета». Тебе стоило принимать лекарства или что-то подобное, а не раздвигать ноги перед кем попало в надежде зацепиться за статус. Ты просто инкубатор, который удачно подставился. В воздухе повисла звенящая, смертельно опасная тишина. Чонгук, который до этого сдерживал себя ради Чимина, в одно мгновение превратился в того самого монстра, которого боялся весь мир. Его аура стала настолько тяжелой, что Хане стало трудно дышать. — Что... ты... сказала? — Чонгук произнес это так тихо, что звук был похож на скрежет ножа по стеклу. Он шагнул к Хане, и его рука сама собой сжалась в кулак. Его выбешивало не то, что она оскорбила его — его сводило с ума то, что она посмела осквернить саму суть его одержимости Чимином. То, что он считал священным — их связь, их ребенка — эта женщина назвала «мусором» и «случайностью». — Повтори это еще раз, — прорычал Чонгук, надвигаясь на неё. — Повтори, что мой муж — мусор. Повтори, что мой сын — ошибка. И я клянусь, Хана, твой отец завтра будет умолять меня о пощаде на коленях, когда я уничтожу всё, чем владеет твоя семья. Он обернулся к охране, его глаза горели безумием. — Уберите эту дрянь отсюда. Чтобы я больше никогда не слышал её имени. Если она еще раз появится в радиусе километра от моей семьи — закопайте её прямо в этом песке. Чонгук резко развернулся к Чимину. Его трясло от ярости. Он видел, как побледнел Чимин от этих слов, и это причиняло ему физическую боль. — Чимин-а... не слушай её, — он схватил лицо Чимина в свои ладони, заставляя его смотреть только на себя. — Ты слышишь? Ты — не мусор. Ты — моя жизнь. Ты — всё, что у меня есть. Я сожгу этот мир дотла за одно твое слово. Никто, никогда не смеет говорить о тебе так. Чонгук прижал Чимина к себе, закрывая его от всего мира своим телом, будто пытаясь спрятать его от тех ядовитых слов, которые только что прозвучали. Его ревность и собственничество достигли пика: теперь он был готов убить любого, кто просто посмеет усомниться в их союзе.

***

Когда они вернулись в особняк, атмосфера в доме была наэлектризована. Чонгук не отходил от Чимина ни на шаг, его движения были резкими, а взгляд — мечущимся. Он пытался стереть те ядовитые слова, которые Хана бросила им в лицо на пляже. — Чимин-а, послушай меня, — Чонгук взял его за руки, заставляя сесть на кровать. — Не смей даже задумываться о той грязи, которую она несла. Она ничтожество. Её слова не имеют веса. Чимин сидел, опустив голову, и его плечи мелко дрожали. Он прижал ладонь к животу, чувствуя, как малыш внутри беспокойно зашевелился. — А вдруг... вдруг она права? — прошептал Чимин, и его голос надломился. — Вдруг ты действительно запер меня здесь только ради наследника? Что, если как только он родится, я стану тебе не нужен? Ты получишь то, что хотел, и я... я просто исчезну? Чонгук замер, а затем его лицо исказилось от гнева и боли. Он почти выкрикнул: — Больше никогда! Слышишь? Никогда не смей так говорить! Ты думаешь, я прошел через всё это, разрушил жизни и выстроил этот замок ради какого-то «проекта»? Ты — моя душа, Чимин. Ребенок — это плод моей одержимости тобой, а не цель. Если ты исчезнешь, этот мир перестанет для меня существовать. Он долго ругал Чимина за такие мысли, осыпая его лицо поцелуями и клятвами, пока омега, измотанный стрессом и слезами, наконец не уснул в его объятиях. Как только дыхание Чимина стало ровным и глубоким, Чонгук осторожно высвободил свою руку. Его нежность мгновенно испарилась, сменившись ледяной, расчетливой жестокостью. Он тихо вышел из спальни, прикрыв дверь, и спустился в кабинет. Его люди уже ждали звонка. — Слушайте меня внимательно, — голос Чонгука звучал как смертный приговор. — Отец Ханы. Начните с их семейных активов. Я хочу полный анализ их акций к утру. Каждую лазейку, каждый долг, каждую серую схему. Он подошел к окну, глядя на ночной сад, который сам же создал для Чимина. — К завтрашнему вечеру их компания должна стоить меньше, чем песок на том пляже. Хана хотела поговорить о «мусоре»? Что ж, я дам ей возможность почувствовать, каково это — оказаться на свалке. Лишите их всего. Они должны потерять право даже произносить имя моей семьи. Отдав приказ, Чонгук еще долго стоял в темноте. Он не просто защищал Чимина — он выжигал всё, что могло причинить его ангелу хоть каплю сомнения в том, что его клетка будет принадлежать ему вечно. Он вернулся в спальню и снова лег рядом с Чимином, обнимая его так крепко, будто боялся, что утренний свет может их разлучить. Теперь он был спокоен: завтра Хана и её отец узнают цену одного неверного слова.

***

На следующее утро в офисе отца Ханы царил хаос. Чонгук не стал ждать — его финансовая машина начала перемалывать их семейный бизнес ещё до рассвета. К полудню акции компании обвалились на **40%**, а банки начали в экстренном порядке отзывать кредиты. Отец Ханы, бледный и трясущийся, ворвался в гостиную своего дома, где Хана спокойно пила кофе, даже не подозревая, какую бурю она вызвала. — Что ты натворила?! — закричал он, швыряя на стол планшет с красными графиками падения акций. — Чон Чонгук только что выставил ультиматум всем нашим партнерам! Нас стирают с лица земли! — Папа, это просто недоразумение... — начала было Хана, но в этот момент двери их особняка распахнулись без стука. В холл вошел Чонгук. Он не был одет в деловой костюм — на нём была простая черная рубашка с закатанными рукавами, а взгляд был таким пустым и холодным, что Хана невольно выронила чашку. Она вдребезги разбилась о мраморный пол. — Чонгук-а... — пролепетала она, пытаясь улыбнуться. — Для тебя — господин Чон, — отрезал он, даже не глядя на неё. Он подошел к её отцу, который тут же склонился в глубоком поклоне. — Ваш лимит доверия исчерпан. Ваша дочь вчера позволила себе открыть рот в сторону моей семьи. — Господин Чон, прошу вас! — отец Ханы едва не упал на колени. — Она глупая девчонка, она не понимала... — Она назвала моего мужа мусором, — Чонгук медленно повернул голову к Хане, и та вжалась в диван. — А моего наследника — ошибкой. Чонгук достал из кармана телефон и нажал на кнопку. — В этот самый момент ваши счета заморожены по подозрению в махинациях, которые мои юристы «случайно» обнаружили утром. У вас есть один час, чтобы собрать вещи и покинуть этот дом. Он больше вам не принадлежит. — Ты не можешь так поступить! — закричала Хана, вскакивая. — Мы дружили с детства! Моя семья помогала тебе! Чонгук подошел к ней вплотную. От него веяло такой силой, что Хана почувствовала, как подгибаются колени. — В моем мире нет друзей, Хана. Есть те, кто преклоняется перед Чимином, и те, кто перестает существовать. Ты выбрала второй вариант. Он наклонился к её уху и прошептал так, чтобы слышала только она: — Скажи спасибо, что Чимин сейчас спит и просил меня быть «милосердным». Поэтому я оставляю вам жизнь. Но если я еще раз услышу, что ты или твой отец находитесь в этой стране... я лично прослежу, чтобы вы исчезли навсегда. Чонгук развернулся и вышел, не оборачиваясь на рыдания Ханы и крики её отца. Он сел в машину, где его ждал отчет о состоянии Чимина. Его лицо мгновенно смягчилось, когда он увидел на экране планшета спящего мужа через камеру в спальне. — Купите по дороге самые свежие круассаны, — бросил он водителю. — Мой ангел скоро проснется, и я хочу, чтобы его утро было идеальным. Для Чонгука этот инцидент был исчерпан. Он выжег угрозу, защитил свой мир и теперь возвращался туда, где был единственный смысл его жизни — в свою золотую крепость к своему любимому омеге.

***

Неделя пролетела как в тумане. Чонгук стал ещё более удушающим в своей заботе, практически не отходя от Чимина, словно чувствуя незримую угрозу. Но в этот день ему пришлось уехать на экстренную встречу, которую нельзя было перенести. Он оставил тройной кордон охраны, приказав никого не впускать и не выпускать. Но Хана, движимая слепой ненавистью и жаждой мести, знала этот дом с детства. Она знала старый, забытый лаз в подвал через заброшенную оранжерею, о котором Чонгук, в своей самоуверенности, забыл. Чимин сидел в гостиной, перебирая крошечные пинетки, когда тень упала на пол. Он поднял голову и похолодел. Перед ним стояла Хана. Она выглядела ужасно: осунувшаяся, с диким блеском в глазах, в грязной одежде, но в её руках был зажат планшет. — Ты... как ты здесь оказалась? — прошептал Чимин, инстинктивно закрывая живот руками. — Этот дом всегда был моим, ясно тебе? — прошипела Хана, делая шаг к нему. — Ты — лишь временное недоразумение. И я пришла, чтобы положить этому конец. Она включила планшет и ткнула им в лицо Чимину. — Думаешь, он любит тебя? Думаешь, этот ребёнок — символ вашей «истинности»? — Хана рассмеялась ледяным, безумным смехом. — Посмотри сюда. Я беременна, Чимин. Четыре недели. От Чонгука. Мир вокруг Чимина качнулся. «Четыре недели...» Это было совсем недавно, когда Чонгук уже клялся ему в вечной любви. — Ты врешь... — прошептал Чимин, но голос предательски дрогнул. — Вру? — Хана начала листать фотографии. Сначала пошли старые, десятилетней давности, где юный Чонгук улыбался ей, обнимал её на семейных праздниках. Они выглядели как идеальная пара. — Мы были вместе всегда. А ты — просто инкубатор, который удачно подвернулся. Затем она запустила видео. Это были кадры, искусно созданные через нейросеть (ИИ), но выглядели они пугающе реально. На видео Чонгук со страстью, с тем самым животным голодом, который Чимин знал так хорошо, брал Хану. Его голос, его татуировки, его движения — всё было настоящим. — Он спит со мной, Чимин, — шептала Хана, наслаждаясь его ужасом. — А к тебе возвращается только чтобы проверить сохранность своего «наследника». Знаешь, какой у нас план? Как только ты родишь, мы убьем этого ублюдка у тебя на руках. А тебя... тебя мы выбросим на помойку, как не нужный мусор. Ты сдохнешь в канаве, зная, что твой ребенок мертв, а мы с Чонгуком воспитываем *нашего* истинного сына. Чимина накрыла волна дикой, удушающей тошноты. Образы из видео, слова Ханы, предательство истинного — всё смешалось в один кошмарный ком. Он согнулся пополам, и его стошнило прямо на ковер. Хана, удовлетворенно улыбнувшись, выключила планшет. — Чонгук скоро будет. У тебя есть время подумать о своем будущем. Ад только начинается. Она развернулась и так же тихо, как пришла, исчезла через подвальную дверь. Чимин остался один. Его трясло. Мир, который Чонгук выстроил для него, оказался не золотой клеткой, а камерой пыток, наполненной ложью. Клятва Ханы убить малыша эхом отзывалась в его голове. Он медленно выпрямился, вытирая рот дрожащей рукой, и положил ладонь на живот. Малыш толкнулся, сильно и больно, словно чувствуя страх матери. — Нет... — прошептал Чимин, и в его глазах появилась стальная решимость, которой никогда раньше не было. — Никому. Я не отдам его никому. Ни этой сумасшедшей, ни этому монстру. Мы будем вместе. Без него. Время работало против него. Чонгук мог вернуться в любую минуту. Чимин, действуя на чистом адреналине, бросился в спальню. Он не брал бриллианты или дорогие вещи, подаренные Чонгуком. Он схватил ту самую сумку для роддома, которую Чонгук так заботливо собрал, — там было всё необходимое для малыша на первое время. Достал свои старые документы, которые прятал в тайнике, немного наличных, сохраненных ещё с прошлой жизни, и накинул свой старый, потрепанный плащ. Он не чувствовал страха, только животное желание защитить своего ребенка от отца-предателя и его безумной любовницы. Чимин подошел к окну. Охрана была снаружи, но он знал, что Чонгук, одержимый его безопасностью, установил потайную дверь в оранжерее, которая вела прямо в лес, минуя посты, — на случай экстренной эвакуации. Чимин видел, как Чонгук пользовался ею однажды. Сжав сумку в руке, Чимин в последний раз огляделся. Этот дом больше не был его убежищем. Это было логово монстра. Он бесшумно спустился вниз, пробрался в оранжерею и, найдя замаскированную панель, нажал на неё. Дверь открылась, впуская прохладный лесной воздух. Чимин шагнул в темноту, оставляя позади свою золотую клетку, своего истинного монстра и жизнь, которая оказалась ложью. У него был час, от силы два, пока Чонгук не вернется и не обнаружит, что его «сердце» сбежало. Но Чимин был готов на всё, лишь бы его сын никогда не узнал, что такое любовь Чон Чонгука.Чимин действовал как в тумане, подгоняемый лишь первобытным инстинктом самосохранения. Его трясло, но он заставил себя сохранять спокойствие, пока ловил попутку на окраине леса, а затем — в такси до аэропорта. Он знал: у него есть лишь крошечное окно во времени, пока Чонгук не перекрыл все выходы из города. В аэропорту, спрятав лицо за глубоким капюшоном и медицинской маской, он купил билет на ближайший международный рейс под своим старым именем, которое Чонгук почти стер из всех баз данных, считая его «своим». В момент, когда шасси самолета оторвались от земли, Чимин закрыл глаза и впервые за долгое время глубоко вдохнул. Для всего мира — и особенно для Чон Чонгука — Пак Чимин просто перестал существовать. Он исчез в облаках, унося с собой единственное, что имело значение — их ребенка.

***

В это же время черный внедорожник Чонгука с визгом шин затормозил у парадного входа поместья. Альфа вышел из машины с букетом редких белых лилий и коробкой тех самых круассанов, о которых он мечтал всё утро. На его губах играла редкая, почти мальчишеская улыбка — он предвкушал, как Чимин обрадуется подаркам, как он снова почувствует запах сирени и тепло своего омеги. — Чимин-а! Ангел мой, я дома! — громко крикнул он, входя в холл. Тишина. Гробовая, звенящая тишина встретила его вместо привычного тихого голоса или шагов. Чонгук нахмурился, чувствуя, как внутри зарождается холодный комок тревоги. — Чимин? — он ускорил шаг, заглядывая в гостиную. На ковре он увидел пятно и брошенную ветку сирени. Сердце Чонгука пропустило удар. Он бросился на второй этаж, распахивая двери спальни, затем детской. Пусто. — ОХРАНА! — его рев сотряс стены особняка. — ГДЕ ОН?! Начальники охраны, бледные как полотно, вбежали в коридор, заикаясь и не понимая, как это произошло. Чонгук метался по комнатам как раненый зверь. Он заскочил в гардеробную и увидел, что сумка для роддома исчезла. Пропал и старый плащ Чимина. — Нет... нет, нет, нет! — Чонгук схватился за голову, его букет лилий упал на пол, разлетаясь лепестками. — Он не мог... Он не мог уйти! Он ворвался в кабинет, лихорадочно открывая камеры наблюдения на мониторах. Когда он увидел на записях, как Чимин тайком пробирается через оранжерею и исчезает в лесу, Чонгук издал звук, больше похожий на вой раненого волка. В его глазах отразился первобытный, неконтролируемый ужас. — Найти его! — закричал он, круша монитор кулаком в кровь. — Поднять все связи! Перекрыть порты, вокзалы, аэропорты! Если он улетел — вернуть самолет обратно! Я сожгу этот город, если через час его не будет передо мной! Чонгук упал на колени посреди пустой детской, сжимая в руках крошечную пинетку, которую Чимин не успел забрать. Его мир, который он так тщательно выстраивал, рухнул в одно мгновение. Он потерял своё сердце, свой смысл, свою одержимость. И в этот момент его любовь окончательно превратилась в чистое, концентрированное безумие. Он не просто искал Чимина — он собирался объявить войну всей планете, лишь бы вернуть свою «золотую клетку» обратно.

***

Италия встретила Чимина зноем и тишиной маленькой деревушки в Тоскане. На те крохи, что у него были, он смог арендовать — почти выкупить — крошечный, покосившийся каменный домик на самой окраине, где единственными соседями были оливковые деревья. Чимин сидел на холодном полу, прижимаясь спиной к каменной стене. Живот тянуло от стресса и бесконечного пути, малыш внутри замирал, словно тоже боялся дышать. Чимин плакал — тихо, надрывно, закрывая лицо руками. — Пожалуйста, малыш, только держись... — шептал он, глотая слезы. — Мы справимся. Мы спрячемся. Он нас не найдет. Но Чимин забыл об одном: истинность — это не только запах, это общая нервная система, одна душа на двоих. В это же время в Корее, в опустевшем особняке, Чонгук медленно сходил с ума. Он не спал трое суток. Его глаза покраснели от лопнувших сосудов, а по дому разносился тяжелый, удушающий запах альфы, доведенного до отчаяния. Он сидел на полу в их спальне, зарывшись лицом в те самые вещи, которые Чимин носил в последний день. Он жадно вдыхал остатки запаха персика и сливок, который уже начинал выветриваться. — Я чувствую тебя... — прохрипел Чонгук, и его зрачки расширились до краев радужки. — Ты плачешь. Тебе больно. В какой-то момент связь, натянутая до предела, лопнула. Чонгук резко выпрямился, его тело прошила мощная судорога боли — он почувствовал ту самую резкую вспышку в животе Чимина, его страх и его отчаяние. Для истинного альфы это было как компас. — Запад... — прошептал Чонгук, поднимаясь с пола. Его движения стали пугающе четкими, хищными. — Ты на западе, за океаном. Он снова приник к свитеру Чимина, закрывая глаза. И среди запаха кашемира и кожи он вдруг уловил тонкую, едва заметную нотку... оливкового масла и нагретого на солнце камня. Истинность работала против Чимина, превращая его запах в маяк, который указывал дорогу монстру. — Готовьте самолет. В Европу, — бросил Чонгук в рацию, выходя из комнаты. — Он в Италии. Я чувствую, как его сердце бьется от страха. Чонгук шел к выходу, и за его спиной будто сгущалась сама тьма. Он не собирался больше уговаривать. Он найдет этот маленький каменный дом. Он выломает дверь. И на этот раз он прикует Чимина к себе не только словами, но и цепями своей безумной, всепоглощающей любви, из которой больше не будет выхода. — Беги, Чимин-а, — прошептал он, садясь в машину. — Беги, пока можешь. Твой запах уже ведет меня к тебе.

***

Чимин едва держался на ногах, прислонившись к старой каменной стене у входа в свой домик. Очередная вспышка боли в животе заставила его вскрикнуть и начать медленно оседать на землю. В этот момент мимо проходил местный альфа — высокий итальянец с добрыми глазами. Увидев мучающегося омегу, он тут же бросился к нему. — О боже, вам плохо! Позвольте мне помочь, — итальянец осторожно подхватил Чимина под локоть, помогая ему удержаться на ногах. Он смотрел на Чимина с искренним восхищением и сочувствием. — Такой прекрасный омега в вашем положении не должен быть здесь один. Вам нужно прилечь. Но не успел альфа договорить, как воздух вокруг них буквально закипел. Из-за угла дома, словно порождение самой преисподней, вышел Чонгук. Он выглядел ужасно: в измятой черной рубашке, с безумным взглядом и аурой, которая подавляла всё живое в радиусе ста метров. — ОТОЙДИ ОТ НЕГО! — этот рык был больше похож на звук разрываемого металла. — Убери свои грязные руки от моего мужа! Итальянец вздрогнул, но, будучи мужчиной не из трусливых, не отпустил Чимина, почувствовав, как тот весь сжался от ужаса при виде Чонгука. — Вашего мужа? — альфа недоверчиво перевел взгляд с яростного Чонгука на бледного Чимина. — Вы пугаете его. Чонгук шагнул вперед, его зрачки затопили всю радужку. Он был готов убить этого случайного прохожего прямо здесь, на глазах у Чимина. Ревность, копившаяся все дни поисков, превратила его в зверя. — Чимин, иди ко мне, — прошипел Чонгук, протягивая руку, которая заметно дрожала. — Сейчас же. Домой. Чимин, чувствуя, как внутри всё обрывается от страха, вцепился в рукав итальянца. Он вспомнил слова Ханы, видео и ту ложь, которой его кормили. Ненависть и ужас перед этим монстром пересилили всё остальное. — Нет... — Чимин затряс головой, отступая за спину незнакомца. — Я не знаю его! Я впервые вижу этого человека! Помогите мне, пожалуйста, он... он преследует меня! Мир для Чонгука на мгновение замер. Эти слова — «Я не знаю его» — ударили сильнее, чем если бы Чимин вонзил ему нож в сердце. Его лицо исказилось от невыносимой боли и нового витка безумия. — Не знаешь меня? — Чонгук рассмеялся, и этот смех был полон отчаяния. — Ты носишь моего ребенка, ты пахнешь мной так, что это чувствует вся округа, и ты говоришь, что не знаешь меня?! Он сделал еще один стремительный шаг, отталкивая итальянца с такой силой, что тот отлетел к стене, и мертвой хваткой вцепился в плечи Чимина, прижимая его к себе. — Ты можешь лгать ему, ты можешь лгать миру, но ты никогда не сможешь лгать нашей истинности, Чимин-а. Теперь ты никуда не уйдешь. Я прикую тебя к себе, если понадобится. Ты — мой. И сегодня ты вернешься в свою клетку. Чимин вложил все остатки своих сил в один толчок, ударяя Чонгука кулаками в грудь. Его лицо было искажено гримасой отвращения и ужаса. — Уходи! Слышишь?! Я не знаю тебя! Ты чужой! Исчезни из моей жизни! — кричал он, захлебываясь слезами. В этот момент резкая, невыносимая боль пронзила его живот — малыш внутри словно протестовал против этого хаоса, нанося сильный ответный удар. Чимин охнул, его глаза закатились, и он начал замертво оседать на пыльный итальянский камень. — Чимин! — крик Чонгука разрезал воздух. Вся его ярость и ревность в мгновение ока испарились, сменившись леденящим душу ужасом. Он подхватил обмякшее тело омеги за доли секунды до того, как тот коснулся земли. Лицо Чимина было белым, как мел, губы посинели, а дыхание стало едва уловимым. — Нет, нет, нет... Ангел мой, очнись! Только не это! — Чонгук трясся всем телом, прижимая Чимина к себе. Он подхватил его на руки, словно бесценную хрупкую вазу, и, не оглядываясь на ошеломленного итальянца, бросился к своей машине. Он гнал по узким улочкам, нарушая все правила, сжимая руль до хруста в костях, пока не затормозил у дверей ближайшей клиники. — ВРАЧА! ПОМОГИТЕ ЕМУ! — его голос гремел на всю приемную, пугая персонал. Когда Чимина уложили на каталку и начали подключать аппараты, Чонгук вцепился в его безжизненную руку, не давая врачам оттеснить себя. Он наклонился к самому уху Чимина, шепча с безумной, фанатичной решимостью: — Даже не думай... Слышишь? Даже не вздумай покидать меня, Чимин-а. Ты не уйдешь туда, где я не смогу тебя достать. Если ты закроешь глаза навсегда, я последую за тобой на тот свет в ту же секунду. Он сжал его пальцы так сильно, что они побелели. В его взгляде не было раскаяния — только бесконечная, темная преданность. — Я найду тебя и там. Среди миллиардов душ я узнаю твой запах. Я и на том свете буду всем доказывать, что ты — мой. Я вырву тебя у самой смерти, потому что без тебя ада не существует — он здесь, когда ты не смотришь на меня. Живи. Дыши ради меня, или я разрушу и этот мир, и следующий. Врачи силой вывели его из палаты, но Чонгук остался стоять у стекла, прижавшись к нему лбом. Его истинность выла внутри, требуя вернуть омегу. Он был готов на всё: убить, воскресить, уничтожить города, лишь бы этот бледный человек на койке снова открыл глаза и признал в нем своего единственного монстра.

***

Чимин медленно открыл глаза, ослепленный ярким светом больничной палаты. Голова гудела, а тело казалось налитым свинцом, но первая мысль была о ребенке. Он судорожно вздохнул, и в этот момент в палату зашел врач. — Тише, господин Пак, — мягко сказал доктор на ломаном английском. — С вами и с малышом все в порядке. Это был сильнейший стресс и переутомление. Вам нужен полный покой. Как только врачи вышли, Чимин попытался приподняться, чтобы уйти, но резкий металлический звон остановил его. Он с ужасом посмотрел на свою правую руку: она была прикована тяжелыми стальными наручниками к поручню больничной койки. Рядом, в тени кресла, сидел Чонгук. Его вид пугал: осунувшееся лицо, щетина и глаза, в которых не осталось ничего, кроме пугающей, холодной решимости. Он вертел в руках ключ. — Ты совсем свихнулся?! — закричал Чимин, дергая скованную руку так, что металл впился в кожу. — Отпусти меня сейчас же! Ты не видишь, в каком я состоянии? Я ношу твоего ребенка, мне нельзя нервничать, врачи сказали — покой! Ты убиваешь нас обоих своей больной любовью! Чонгук даже не вздрогнул от его крика. Он медленно поднялся и подошел вплотную, нависая над Чимином. Его голос был тихим, лишенным всяких эмоций, что пугало еще сильнее. — Плевать, Чимин. Плевать на врачей, плевать на этот город и на твои крики, — он коснулся свободной руки омеги, игнорируя то, как тот вздрогнул. — Ты доказал, что тебе нельзя доверять. Ты сбежал, ты подверг опасности мой единственный смысл жизни. Ты хотел «мира»? Ты его получил. Теперь мы возвращаемся. — Я не поеду с тобой! Я ненавижу тебя! — Чимин захлебывался слезами, продолжая биться в оковах. — Будешь ненавидеть меня в нашей спальне, — отрезал Чонгук. — Санитарный борт уже ждет в аэропорту. Через час мы улетаем. Я запру все двери, заколочу окна, если понадобится, но ты больше никогда не увидишь солнца без моего разрешения. Наручники останутся на тебе, пока мы не окажемся на борту. Он наклонился и поцеловал Чимина в лоб, пока тот бессильно рыдал. — Больше никакой Италии, никаких прохожих альф и никакой «свободы». Только я и ты. Навсегда. Чонгук нажал на кнопку вызова охраны. Для него не существовало морали или жалости — только факт того, что его «собственность» снова под контролем. Он был готов вечно держать Чимина на цепи, лишь бы чувствовать его запах и знать, что тот принадлежит ему до последнего вздоха.

***

Тяжелые дубовые двери особняка захлопнулись, отрезая Чимина от остального мира окончательно. Чонгук больше не был тем заботливым альфой, который приносил круассаны и сажал сирень. Теперь это был холодный, разъяренный собственник, чье терпение лопнуло в тот момент, когда он увидел Чимина в чужих руках в Италии. Он стащил Чимина с плеча прямо посреди их огромной спальни. Чимин пошатнулся, пытаясь удержать равновесие, но Чонгук уже надвигался на него, на ходу срывая с себя пуговицы рубашки. — Чонгук, остановись... — Чимин попятился к кровати, его голос дрожал от истинного ужаса. — Я... мне нельзя, я беременный, ты навредишь малышу! — Я был слишком мил с тобой, Чимин-а, — прорычал Чонгук, и звук его голоса заставил омегу вжаться в матрас. — Я был нежен, я строил сады, я ждал твоей улыбки. Но ты отплатил мне побегом. Пора меняться. Я знаю, что в глубине души ты любишь мою силу. Ты любишь, когда я беру свое. Одним резким движением он рванул тонкую ткань одежды Чимина, оставляя его беззащитным. — Нет! Это нельзя! Врачи... — Чимин отчаянно пытался отползти, закрывая живот руками. — Врачи сказали, что с тобой всё хорошо, — Чонгук навис над ним, блокируя любые пути к отступлению своими мощными руками. — Заниматься сексом можно до самого срока. Мы можем трахаться до девятого месяца, если я этого захочу. И я хочу. Прямо сейчас. — Это изнасилование! Ты не имеешь права! — закричал Чимин, ударяя его по плечам, но для Чонгука эти удары были не сильнее капель дождя. — Называй это как хочешь, — Чонгук грубо перехватил его запястья, прижимая их к подушке над головой. Его взгляд был темным, лишенным искры сочувствия. — Пусть это будет изнасилование. Пусть это будет твой персональный ад. Это — твое наказание за побег. За то, что заставил меня умирать от страха целую неделю. Не дав Чимину договорить, Чонгук грубо и резко вошел в него, пресекая любой протест. Чимин вскрикнул, зажмуриваясь от резкой боли и шока, а Чонгук лишь сильнее сжал его руки. — Ты мой, Чимин. Каждая твоя клетка, каждый твой стон. И если мне придется брать тебя силой, чтобы ты запомнил, кому принадлежишь — я буду это делать каждую ночь. В спальне, пахнущей горьким ароматом яростного альфы и солеными слезами, больше не было места нежности. Чонгук брал свое с первобытной жестокостью, вбивая в Чимина осознание того, что из этой золотой крепости нет выхода — ни в этой жизни, ни в следующей. Чимин лишь хрипло всхлипывал, чувствуя, как его истинный монстр окончательно поглощает его остатки свободы. Чимин задыхался от слез, его тело содрогалось под тяжестью Чонгука, который, казалось, вознамерился выжечь в нем саму мысль о побеге. Каждый толчок был пропитан яростью и болезненным триумфом. — За что ты так со мной?! — закричал Чимин, впиваясь ногтями в плечи альфы. — За что этот ад?! Чонгук на мгновение замер, его лицо находилось в сантиметрах от лица Чимина, глаза горели темным, безумным огнем. — За что? — прохрипел он, и его голос вибрировал от многолетней боли. — Я ждал тебя два года, Чимин. Два года я следил за каждым твоим шагом, за каждым твоим вздохом. Помнишь тот первый раз в спортзале когда силой поцеловал тебя и шантажировал? Когда в особняке я прижал тебя к матам и взял силой, шантажируя твоим будущим? Я тогда уже знал, что ты мой. Я убил Юнги, я стер с лица земли каждого, кто смел смотреть на тебя! Я уничтожил всех, чтобы ты принадлежал только мне! Чимин содрогнулся, реальность его прошлого — кровавая и жестокая — снова всплыла перед глазами. — Ты монстр! — выплюнул Чимин вместе со слезами. — Для тебя я просто инкубатор! Ты выбросишь меня и уйдёшь к своей Хане, как только этот малыш родится! Она сказала... она показала видео... Ты убьешь моего ребенка и уйдешь к ней! Чонгук резко остановился. Его тело окаменело. Он замер внутри Чимина, тяжело дыша, и в комнате воцарилась пугающая тишина. — Откуда... откуда ты берешь этот бред? — его голос стал опасно тихим. — Какая Хана? Какой инкубатор? Чимин, захлебываясь рыданиями, выкрикнул всё: и про её приход, и про видео с ИИ, где Чонгук якобы был с ней, и про угрозы убить младенца. Он кричал о своей боли, о том, как поверил в это предательство. Лицо Чонгука на секунду исказилось от осознания того, какую диверсию устроила эта женщина. Но вместо того чтобы смягчиться, его взгляд стал еще более свирепым. Он снова начал двигаться, но теперь в его движениях была не просто страсть, а карающая, сокрушительная сила. — Ты поверил этой шлюхе? — прорычал он, грубо перехватывая подбородок Чимина и заставляя его смотреть на себя. — Ты поверил жалкой картинке, созданной машиной, а не своему истинному? Ты поверил, что я могу променять тебя, ради которого я стал убийцей, на кого-то другого? Он толкнулся так глубоко и резко, что у Чимина перехватило дыхание, а стон превратился в хрип. — За то, что ты усомнился во мне... за то, что ты поверил ей и сбежал — я накажу тебя так, что ты забудешь собственное имя! — Чонгук вбивал каждое слово в тело Чимина. — Хана уже стерта из этого мира, её больше нет! А ты будешь кричать и стонать подо мной до самого утра. Ты поймешь, что твоя жизнь — здесь, в этой кровати, в моих руках. Чимин кричал, его голос срывался на стоны, в которых смешивались боль, шок и пугающее, первобытное наслаждение от того, как сильно этот монстр в нем нуждается. Чонгук не давал ему передышки, доказывая своей жестокостью, что его одержимость — это единственная истина, которая осталась в разрушенном мире Чимина. В ту ночь крики омеги не стихали в особняке, пока он окончательно не лишился чувств в стальных объятиях своего истинного дьявола.

***

Утро в особняке началось в тяжелой, удушающей тишине. Солнечные лучи пробивались сквозь плотные шторы, освещая хаос, который остался после ночи наказания. Чонгук проснулся первым. Он выглядел пугающе спокойным, его ярость сменилась холодной, расчетливой заботливостью. Он приподнялся на локтях, рассматривая спящего Чимина. Лицо омеги было бледным, со следами высохших слез, а дыхание — прерывистым. Чонгук осторожно, почти нежно поправил тяжелое одеяло, укрывая дрожащее тело мужа до самого подбородка, словно защищая его от всего мира. Но эта нежность тут же сменилась стальным блеском контроля. Чонгук достал из прикроватной тумбочки наручники. Раздался тихий, леденящий щелчок металла — он снова приковал тонкое запястье Чимина к изголовью кровати. Чимин вздрогнул и открыл глаза, полные боли и заторможенного ужаса. Он попытался пошевелить рукой, но металл больно впился в кожу. — Тише, ангел мой, — прошептал Чонгук, наклоняясь к его уху и вдыхая запах его страха. — Тебе нужно восстанавливать силы. Теперь ты будешь лежать здесь и учиться быть послушным. Он провел большим пальцем по губе Чимина, игнорируя то, как тот попытался отвернуться. — Ты будешь очень воспитанным, Чимин-а. Ты будешь кушать с моих рук, спать, когда я позволю, и дышать только тогда, когда я рядом. Это единственный способ уберечь тебя от новых «ошибок». Чонгук поднялся, застегивая пуговицы на свежей рубашке, и посмотрел на прикованного омегу сверху вниз. В его взгляде не было раскаяния — только абсолютное удовлетворение от того, что его «сердце» снова находится под замком, лишенное даже призрачной надежды на побег. Он оставил Чимина одного в полумраке спальни, зная, что теперь каждый его вздох принадлежит только ему. Чимин лежал неподвижно, глядя в потолок остекленевшими глазами. Холод металла на запястье ощущался как клеймо, которое окончательно выжгло в нем надежду. Он чувствовал себя сломанной куклой, которую хозяин аккуратно уложил на полку после того, как вдоволь наигрался. Через час Чонгук вернулся. В руках у него был поднос с завтраком, приготовленным специально для беременных: свежие фрукты, каша и стакан молока. Он поставил поднос на тумбочку и сел на край кровати, заставляя матрас прогнуться под своим весом. — Время завтрака, — мягко сказал он, отмыкая одну дужку наручников только для того, чтобы перестегнуть руку Чимина в более удобное положение, позволяющее ему сидеть. — Я не хочу есть, — прошептал Чимин, не глядя на него. — Убей меня лучше сразу. Чонгук резко схватил его за подбородок, заставляя посмотреть на себя. В его глазах снова вспыхнул опасный огонек. — Не говори так. Ты не умрешь. Ты будешь жить долго, в роскоши и тепле, и родишь мне сына. А если откажешься есть — я вставлю тебе зонд. Выбирай: или ты ешь сам, с моих рук, или я приглашу врачей, которые сделают это насильно. Чимин сглотнул ком в горле. Он знал, что Чонгук не блефует. Этот человек уничтожил его мир, убил его друзей и превратил его жизнь в золотой ад. Сопротивление было бесполезным. Чонгук поднес ложку к его губам. — Открывай рот, ангел мой. Будь хорошим мальчиком. Чимин подчинился, чувствуя, как каждая порция еды отзывается горечью в сердце. Чонгук кормил его медленно, с какой-то жуткой, почти сакральной нежностью, вытирая каждую капельку с его губ шелковой салфеткой. — Вот так, молодец, — хвалил он, поглаживая Чимина по щеке. — Видишь, как всё просто, когда ты не сопротивляешься? Теперь ты всегда будешь под моим присмотром. Я перенес свой рабочий кабинет в соседнюю комнату. Я буду слышать каждый твой вздох через радионяню. Он наклонился и прижался ухом к животу Чимина, закрыв глаза. — Наш сын растет. Он будет таким же сильным, как я, и таким же красивым, как ты. И он никогда не узнает, что его папа пытался от меня убежать. Для него мы будем идеальной семьей. Чимин закрыл глаза, и одна одинокая слеза скатилась по его щеке. Он понял: Чонгук не просто запер его тело. Он решил переписать их историю, стереть боль и насилие, заменив их своей извращенной версией любви. И в этой новой реальности у Чимина не было права даже на собственную память. Он был прикован к этому монстру не только сталью, но и ребенком, который стал заложником в этой безумной игре истинных.

***

Дни слились в бесконечную череду тишины и контроля. Чонгук действительно больше не отлучался из дома. Каждое утро начиналось одинаково: щелчок замка, теплый завтрак из рук мужа и тяжелый, собственнический взгляд, который не давал Чимину даже права на собственные мысли. Днем Чонгук переносил Чимина в кресло у окна в своем кабинете. Он пристегивал его руку длинной золотой цепью к ножке тяжелого дубового стола — «чтобы ты мог дышать свежим воздухом и быть рядом, пока я работаю». Чимин сидел там часами, глядя на сад, который когда-то казался ему красивым, а теперь выглядел как декорация к его пожизненному заключению. — Почему ты молчишь, Чимин-а? — спросил Чонгук, не отрываясь от документов. — Расскажи мне что-нибудь. Расскажи, как наш сын толкается. Чимин медленно повернул голову. Его голос был севшим, почти безжизненным. — Ему здесь тесно, Чонгук. Мне здесь тесно. Ты убиваешь в нас жизнь. Чонгук резко отложил ручку. Он подошел к Чимину, опустился перед ним на колени и положил ладони на его округлившийся живот. — Я даю вам всё, — прошептал он, и в его голосе проскользнула пугающая искренность. — Безопасность, лучшую медицину, мою любовь. Весь мир снаружи — это Хана, это грязь, это опасность. Ты просто еще не понял, что эта цепь — не для того, чтобы тебя удержать, а чтобы тебя не забрали. — Ты сам забрал меня у меня самого, — ответил Чимин, чувствуя, как малыш внутри снова беспокойно зашевелился, словно отвечая на тяжелую ауру отца. Чонгук вдруг резко притянул Чимина за затылок к себе, впиваясь в его губы властным, удушающим поцелуем. Он кусал его, доказывая свое право собственности, пока Чимин не начал задыхаться. Когда альфа отстранился, его глаза сияли фанатичным блеском. — Скоро срок, — проговорил Чонгук, поглаживая Чимина по скуле. — Я уже подготовил медицинское крыло здесь, в доме. Ты не поедешь в больницу. Никто не увидит тебя. Никто не коснется тебя и нашего ребенка, кроме меня и проверенных врачей, которые не выйдут из этого дома до конца своих дней. Чимин похолодел. Чонгук планировал окончательную изоляцию. — Ты сошел с ума... — прошептал он. — Я сошел с ума в тот день, когда впервые увидел тебя в спортзале, — улыбнулся Чонгук, и эта улыбка была страшнее его ярости. — И с каждым днем я буду любить тебя всё безумнее. Привыкай, ангел мой. Наша вечность только начинается. Вечером, когда Чонгук снова переносил его в спальню, он не просто запирал его. Он ложился рядом, крепко переплетая их пальцы, так что металл наручников холодил кожу обоих. Он засыпал, уткнувшись носом в шею Чимина, чувствуя себя абсолютно счастливым в своем маленьком, жестоком раю, в то время как Чимин смотрел в темноту, понимая, что его истинный — это его персональный бог и палач в одном лице.

***

Родители Чонгука стояли в дальнем конце длинного коридора, боясь подойти ближе к дверям спальни, которые теперь охранялись круглосуточно. Господин и госпожа Чон, всегда гордившиеся своим стальным и расчетливым сыном, теперь смотрели на него с плохо скрываемым ужасом. Они видели его мельком, когда он выходил из медицинского крыла: бледный, с лихорадочным блеском в глазах, в рубашке с закатанными рукавами, на которых виднелись капли крови — он лично присутствовал на каждом осмотре Чимина, не позволяя врачам даже прикасаться к омеге без его разрешения. — Это не наш сын, — шепотом произнесла мать Чонгука, прижимая платок к губам. — Он сошел с ума. Он превратил дом в крепость. Ты видел, как он смотрит на этого мальчика? В его глазах нет любви, там одна лишь одержимость. — Он уничтожил Хану и её семью за один день, — так же тихо ответил отец Чонгука, оглядываясь по сторонам. — Он не слушает советы, он не занимается делами компании, если Чимин в этот момент не сидит рядом с ним на цепи. Он одержим этим ребенком и омегой до такой степени, что готов сжечь нас всех, если мы просто попробуем вмешаться. В этот момент дверь спальни открылась, и вышел Чонгук. Он сразу почувствовал их присутствие. Его взгляд, холодный и пустой, скрестился с глазами отца. — О чем вы шепчетесь? — голос Чонгука прозвучал как удар хлыста. — Чонгук, дорогой... мы просто волнуемся, — начала мать, делая шаг вперед. — Чимину нужно общение, свежий воздух, может быть, нам стоит пригласить его на ужин вниз? Чонгук медленно подошел к ним. От него исходила такая тяжелая, подавляющая аура, что родители невольно отступили. — Чимину не нужно ничего, кроме меня, — отчеканил он. — Вы здесь только потому, что я еще помню, кто вы. Но если я услышу еще хоть одно слово о том, что я «не в себе», или если вы попытаетесь заговорить с моим мужем за моей спиной... Он наклонился к отцу, и в его глазах промелькнуло то самое безумие, о котором они только что шептались. — Я забуду о родстве быстрее, чем вы успеете извиниться. Пак Чимин и мой сын — это моя вселенная. И в этой вселенной нет места вашим правилам и вашему «нормально». Уходите. Когда родители поспешно скрылись внизу, Чонгук вернулся в комнату. Чимин спал, прикованный к кровати, а его свободная рука безвольно свисала вниз. Чонгук сел рядом, взял его ладонь и прижал к своим губам. — Они не понимают, ангел мой, — прошептал он в тишину. — Они думают, что я болен. Но я просто единственный, кто видит мир правильно. Ты — мой центр. И я никогда, слышишь, никогда не позволю им отравить наш рай своим здравым смыслом. Он снова запер дверь на засов, отрезая себя и Чимина от «сумасшедшего» внешнего мира, уверенный в том, что только здесь, в этой тишине и под его полным контролем, они по-настоящему счастливы.

***

Тихий, едва слышный голос Чимина плыл по полутемной спальне, переплетаясь с шелестом тяжелых штор. Он лежал на боку, насколько позволял живот, и его свободная рука неосознанно перебирала складки шелкового одеяла. Чимин пел старую песню, которую слышал в детстве — про птицу, летящую над океаном, не знающую границ и золотых клеток. В его памяти всплывали обрывки той жизни, которая теперь казалась сном другого человека. Он вспоминал запах асфальта после дождя в Сеуле, когда он мог просто выйти из дома в одних кедах и идти, куда глаза глядят. Вспоминал вкус дешевого кофе из автомата, который он пил, сидя на скамейке в парке, наблюдая за прохожими. Тогда он не был «ангелом» или «собственностью». Он был просто Чимином. Свободным, бедным и живым. — *Улетай, улетай далеко...* — сорвался его голос на высокой ноте. Он вспомнил, как когда-то танцевал в зале до изнеможения, чувствуя, как мышцы горят от усталости, но сердце полнится радостью. Тогда он владел своим телом. Теперь же его тело принадлежало Чонгуку, а внутри росла новая жизнь, которая навсегда связывала его с этим монстром. Дверь тихо скрипнула. Чонгук вошел и замер в дверях, вслушиваясь в печальную мелодию. Его лицо, обычно суровое, на мгновение смягчилось, но глаза остались холодными. Он подошел к кровати и сел в ногах, не решаясь прервать эту песню. Чимин замолчал, как только почувствовал его присутствие. Металл наручников на его запястье звякнул, обрывая остатки магии прошлого. — Почему ты перестал? — тихо спросил Чонгук, протягивая руку и касаясь лодыжки Чимина через одеяло. — У тебя прекрасный голос. Пой для меня. — Это песня о свободе, Чонгук, — ответил Чимин, не открывая глаз. — Тебе она не понравится. Ты не знаешь, что это такое. — Ошибаешься, — Чонгук медленно пополз вверх по кровати, пока не оказался лицом к лицу с Чимином. — Свобода — это когда у тебя есть сила забрать то, что ты любишь, и защитить это от всего мира. Я абсолютно свободен, потому что ты здесь. — Ты путаешь свободу с манией, — Чимин наконец посмотрел на него, и в его взгляде была такая глубокая, бесконечная тоска, что даже Чонгук на секунду отвел глаза. — Птица в клетке не поет, Чонгук. Она просто издает звуки, чтобы не сойти с ума от тишины. Чонгук ничего не ответил. Он просто лег рядом, притягивая скованного Чимина к своей груди, заставляя его голову лежать на своем плече. Он хотел бы владеть и его воспоминаниями, стереть то прошлое, где Чимин был счастлив без него, но пока ему приходилось довольствоваться его телом. — Пой, — снова приказал он, закрывая глаза и вдыхая запах волос омеги. — Пой мне о своей свободе. Пока ты здесь, в моих руках, я позволю тебе о ней мечтать. Но только мечтать. И Чимин снова запел, глотая горькие слезы, понимая, что его голос — это единственное, что Чонгук еще не смог посадить на цепь, хотя и очень старался.

***

День, которого Чонгук ждал с маниакальным трепетом, наступил внезапно. Особняк погрузился в контролируемый хаос. Медицинское крыло, оборудованное по последнему слову техники, заполнилось лучшими врачами, которые дрожали под ледяным взглядом хозяина дома. Чимин мучился долгие часы. Его крики эхом отдавались в стенах стерильной палаты, и каждый этот звук заставлял Чонгука звереть. Альфа не выходил из комнаты ни на минуту. Он сидел у изголовья, намертво вцепившись в руку Чимина, на которой всё ещё тускло поблескивал металл — Чонгук так и не снял наручники, даже в такой момент боясь, что омега ускользнет. — Давай, ангел мой, ещё немного, — шептал Чонгук, вытирая холодный пот со лба Чимина. Его голос дрожал от напряжения. — Ты сильный. Ты родишь мне наследника. И вот, под утро, пространство прорезал громкий, требовательный крик. Врачи засуетились, и через мгновение один из них, бледный от волнения, поднес сверток к Чонгуку. — Поздравляю, господин Чон... Это **альфа**. Сильный, здоровый мальчик. Чонгук замер. Он медленно взял ребенка на руки, и на его лице впервые за долгое время появилась не пугающая гримаса, а настоящая, почти божественная улыбка. Маленький альфа, удивительно похожий на него самого, но с мягкими чертами Чимина, затих в его мощных руках. — Мой... — выдохнул Чонгук. — Мой наследник. Моя кровь. Чимин лежал на простынях, совершенно обессиленный, его глаза были полузакрыты. Он тяжело дышал, глядя на то, как Чонгук прижимает к себе их сына. В этот момент страх Чимина достиг пика: он вспомнил угрозы Ханы и всё безумие последних месяцев. — Отдай... дай мне его... — прохрипел Чимин, протягивая свободную руку. Чонгук подошел к кровати и осторожно опустил ребенка на грудь Чимину, но сам не отошел ни на сантиметр. Он навис над ними обоими, накрывая их своей мощной аурой, словно огромный хищник, защищающий свою добычу. — Посмотри на него, Чимин, — голос Чонгука стал глубоким и вибрирующим от гордости. — Теперь ты видишь? Теперь ты понимаешь, что ты никогда не уйдешь? Теперь у нас есть он. Чимин прижал маленькое теплое тело к себе, и слезы обожгли его щеки. Это был его сын. Маленький альфа, который уже сейчас был заложником в этой золотой крепости. — Ты не выбросишь меня? — прошептал Чимин, глядя Чонгуку в глаза, вспоминая ядовитые слова Ханы. Чонгук издал короткий, резкий смешок и прижался губами к виску Чимина, одновременно сжимая скованное наручником запястье. — Выбросить тебя? Теперь, когда ты подарил мне продолжение моей жизни? — Чонгук посмотрел на него с таким фанатичным обожанием, что Чимину стало трудно дышать. — Ты только что подписал себе смертный приговор, ангел мой. Ты останешься здесь навсегда. Я построю для него империю, а ты будешь её сердцем, запертым в самой глубокой комнате моего замка. Чонгук обнял их обоих — омегу в цепях и новорожденного альфу — чувствуя, что его мир наконец-то стал совершенным. Теперь у Чимина не осталось даже надежды на побег, ведь его сердце теперь билось в груди этого маленького существа, которое Чонгук никогда не выпустит из своих стальных когтей. С появлением маленького наследника атмосфера в особняке изменилась, став еще более густой и тяжелой. Если раньше одержимость Чонгука была направлена только на Чимина, то теперь она раздвоилась, охватывая и крошечного альфу, которого назвали Чонсаном. Для Чонгука этот ребенок стал не просто сыном, а живым доказательством его власти над Чимином и их неразрывной связи. Он часами мог сидеть у колыбели, наблюдая за тем, как младенец спит, и в эти моменты его лицо приобретало выражение пугающего, почти божественного спокойствия. — Посмотри на него, Чимин-а, — шептал Чонгук, когда однажды ночью он принес проснувшегося малыша к кровати и расстегнул наручники Чимина, чтобы тот мог покормить сына. — Он — это я. Тот же взгляд, та же сила. Он — мой смысл жизни. И мой главный козырь. Чимин бережно прижал Чонсана к груди, чувствуя его мягкое тепло. Ребенок стал для него единственным светом в этой золотой тюрьме, смыслом, ради которого стоило просыпаться по утрам. Но он видел, как Чонгук смотрит на мальчика — не как на свободного человека, а как на еще одно бесценное сокровище, которое нужно запереть под замок. — Ты сделаешь его таким же, как ты, — с горечью произнес Чимин, поглаживая крохотную ручку сына. — Ты лишишь его выбора, как лишил меня. Чонгук медленно провел ладонью по волосам Чимина, а затем спустился ниже, властно обхватывая его шею. — Я дам ему всё, чего не было у меня. Я дам ему империю. Но он никогда не узнает, что такое «уходить» от своего альфы. Я научу его, что семья — это крепость, из которой нет выхода. Когда малыш заснул, Чонгук осторожно забрал его и уложил в колыбель, стоявшую прямо у их кровати. А затем, не проронив ни слова, он снова взял руку Чимина и защелкнул холодный металл наручника на его запястье. — Теперь нас трое, — удовлетворенно вздохнул Чонгук, ложась рядом и притягивая Чимина к себе. — Мой смысл жизни теперь разделен между тобой и им. И я сожгу любого, кто попробует забрать хотя бы крупицу этого смысла. Чимин лежал в темноте, слушая мерное дыхание мужа и тихий соп младенца. Он понимал, что теперь его клетка стала еще прочнее. Сын был его спасением и его вечным проклятием, связывающим его с Чонгуком узами, которые невозможно разорвать даже смертью. Чонгук обрел свой абсолютный смысл, и в этом смысле Чимину была отведена роль вечного стража и пленника этой безумной любви.

***

Два месяца прошли в странном, густом оцепенении. Чимин полностью растворился в материнстве. Маленький Чонсан стал его единственным миром, его защитой от реальности. Он часами качал его на руках, пел тихие колыбельные и следил за каждым движением сына. Внимания Чонгуку доставалось всё меньше: Чимин смотрел сквозь него, отвечая лишь короткими фразами, когда дело не касалось ребенка. Чонгука это сводило с ума. Он ревновал Чимина к их собственному сыну. Его бесило, что эти нежные улыбки и ласковые касания, за которые он готов был убить, теперь принадлежали не ему. Однажды вечером Чонгук зашел в детскую, когда Чимин кормил малыша. В комнате пахло теплом, присыпкой и сладким грудным молоком. Чимин сидел в кресле-качалке, расслабленный и мягкий, с обнаженной грудью, к которой прильнул Чонсан. Чонгук подошел сзади, его тяжелые ладони легли на плечи Чимина, сминая тонкую ткань домашней рубашки. — Мой омега совсем забыл про своего мужа, — прошептал Чонгук, и его голос вибрировал от затаенной обиды и возбуждения. — Ты уделяешь этому маленькому альфе слишком много внимания. Я начинаю забывать, как звучит твой голос, когда ты обращаешься ко мне. Чимин даже не вздрогнул, лишь крепче прижал сына к себе. — Он нуждается во мне. А ты... у тебя есть всё. Чонгук наклонился ниже, его взгляд приковался к тому, как младенец жадно пьет. В его глазах вспыхнул странный, темный огонь. Это зрелище пробуждало в нем новый, извращенный кинк — видеть, как его омега отдает жизнь его продолжению. Он протянул руку и коснулся пальцем капли молока, выступившей на уголке губ малыша, а затем слизнул её. — Твоё молоко... — прохрипел Чонгук, и его зрачки расширились. — Оно пахнет тобой. Такое сладкое и сочное. Я хочу знать, какое оно на вкус прямо из источника. Чимин резко поднял на него взгляд, полный брезгливости и шока. Он попытался прикрыться свободной рукой, чувствуя, как по телу пробежала дрожь откровенного отвращения. — Ты извращенец, Чонгук... — выдохнул он. — Это мой сын. Это для него. Как ты можешь даже думать о таком? — Я могу думать о чем угодно, когда дело касается того, что принадлежит мне, — Чонгук грубо перехватил его подбородок, заставляя смотреть в свои безумные глаза. — Ты весь — мой. Твоё тело, твоё молоко, твоя душа. И если я захочу разделить этот «ужин» с сыном, ты мне не откажешь. Он прижался губами к виску Чимина, в то время как рука альфы собственнически скользнула по изгибу груди омеги. — Завтра ты будешь кормить меня, Чимин-а. И ты будешь уделять мне столько внимания, сколько я потребую. Наказание за то, что ты поставил кого-то выше своего истинного альфы, будет долгим. Чимин прижал засыпающего Чонсана к себе, понимая, что в этом доме даже священный процесс материнства превращается в объект темной страсти Чонгука. От этого монстра нельзя было скрыть ничего — он хотел владеть каждой каплей его жизни.

***

На следующий день особняк погрузился в давящую, интимную тишину. Чонгук запер двери спальни на несколько оборотов, отрезая их от всего мира. Он был настроен серьезно: его жажда обладания достигла своего пика. Раздевшись донага, он сел в центре огромной кровати, демонстрируя свое мощное, татуированное тело, и властным жестом подозвал Чимина. — Иди сюда, ангел мой, — его голос был низким и вибрирующим. Чимин попытался отступить, но Чонгук рывком подхватил его, сминая сопротивление, и силой насадил на свой напряженный член. Чимин вскрикнул, его тело, отвыкшее от такой интенсивности за последние месяцы, пронзила волна шока, смешанного с вынужденным наслаждением. — Ах... Чонгук... — Чимин невольно выгнулся, впиваясь ногтями в его плечи. — Мы ждали этого три месяца, — прорычал Чонгук, глубоко вдыхая запах омеги. — Три месяца воздержания из-за твоих капризов и родов. Теперь ты отдашь мне всё долги. В этот момент из колыбели донесся требовательный плач проснувшегося Чонсана. Малыш проголодался и чувствовал тяжелую, возбужденную ауру родителей. Чимин попытался отстраниться, инстинктивно потянувшись к сыну. — Ребенок... Чонгук, он плачет, отпусти меня, мне нужно его покормить! — Корми его здесь, — отрезал Чонгук, притягивая Чимина обратно и заставляя его сесть поудобнее, не прерывая их тесного контакта. — Я не собираюсь останавливаться. Он дотянулся до колыбели, которая стояла вплотную к кровати, и достал маленького альфу, передавая его в руки дрожащего Чимина. — Давай, ангел. Корми его, пока я буду двигаться в тебе. Я хочу видеть, как ты принадлежишь нам обоим одновременно. Чимин, обливаясь потом и прикусывая губу, был вынужден прижать плачущего сына к груди. Как только малыш нашел источник молока и затих, Чонгук начал двигаться — медленно, грубо, с каждым толчком заставляя Чимина содрогаться. Это было за гранью реальности, что-то первобытное и пугающе извращенное. — Ты... ты самый извращенный человек на свете, — простонал Чимин, стараясь не выпустить ребенка из рук, пока его тело жило своей жизнью под ритм Чонгука. — По тебе психушка плачет, Чонгук... Это ненормально! Чонгук лишь оскалился в жесткой улыбке, его толчки стали резче, заставляя Чимина хрипло стонать прямо в макушку младенца. — О, это ты ноешь сейчас, — прошептал Чонгук, прикусывая мочку уха Чимина. — Но ты начал принимать этот «ненормальный» член с самых первых дней, и твое тело до сих пор откликается на каждый мой вдох. Ты — часть моего безумия, Чимин. Мы одна семья, и у нас свои правила. В полумраке комнаты, под звуки мерного сопения младенца и тяжелых стонов омеги, Чонгук окончательно утвердил свою власть. Он наслаждался этим хаосом, зная, что теперь Чимин привязан к нему не только наручниками и ребенком, но и этой извращенной, темной страстью, от которой нет исцеления.

***

Прошел год, но стены особняка так и остались для Чимина границами его мира. В свои **27 лет** он выглядел еще более хрупким и изящным, чем раньше, в то время как **32-летний** Чонгук обрел пугающую мощь и статус абсолютного диктатора в их семье. За два с половиной года их совместной жизни одержимость альфы только прогрессировала, превращаясь в нечто монументальное и непоколебимое. Для Чонгука не существовало запретных мест или времени. Его желание обладать Чимином вспыхивало в любую секунду: он мог взять его прямо на кухонном столе, пока повара готовили обед, или прижать к холодному стеклу в кабинете, заставляя смотреть на сад, который омеге так и не разрешали посещать одному. — Чонгук, пожалуйста... остановись хоть на день, — ныл Чимин, когда альфа в очередной раз зажимал его в углу коридора, вдыхая запах шеи. — Ты невыносим. Дай мне просто выпить чаю. — Ты мой чай, мой воздух и мой единственный наркотик, — рычал Чонгук, не обращая внимания на слабые протесты. — Я ждал тебя слишком долго, чтобы давать тебе передышку. Маленький Чонсан рос не по дням, а по часам. В год он уже уверенно стоял на ногах и проявлял характер истинного альфы — требовательный и властный, как у отца. Чимин находил в сыне свое единственное утешение. Когда Чонгук бывал слишком груб или напорист, Чимин уходил в детскую, прижимая малыша к себе. — Ты мой сильный мальчик, — шептал Чимин, целуя Чонсана в лобик, пока тот возился с игрушками. — Ты вырастешь и станешь настоящим мужчиной. Ты будешь лучше, чем... Он не договаривал, потому что тяжелые шаги за спиной всегда предвещали появление хозяина дома. Чонгук вошел, его аура мгновенно заполнила комнату. Он подошел сзади, по-хозяйски обхватывая Чимина за талию и прижимаясь подбородком к его плечу. Он смотрел на сына с гордостью, но его руки продолжали крепко держать омегу, напоминая, кто здесь главный. — Посмотри на него, — тихо сказал Чонгук, целуя Чимина в висок. — Он идеален. Потому что он — часть тебя и меня. — Он заслуживает свободы, Чонгук, — тихо ответил Чимин, не пытаясь вырваться из его хватки — он знал, что это бесполезно. — У него будет всё, — Чонгук развернул Чимина к себе, заставляя смотреть в свои темные, все еще безумные глаза. — И у тебя будет всё. Пока вы со мной, вы — боги этого мира. Мы прекрасны, Чимин-а. Самая прекрасная и истинная семья на свете. Чонгук снова поцеловал его, на этот раз глубоко и собственнически, заставляя Чимина вновь покориться этой темной силе. В этом доме время словно застыло: Чимин оставался вечным пленником, Чонгук — вечным стражем, а маленький альфа подрастал, чтобы однажды стать наследником этой безумной империи любви и контроля. Тишина особняка была взорвана воем сирен и грохотом выбитых дверей. Спецназ действовал жестко: Чонгука, чья империя казалась неприступной, подставили конкуренты, собрав досье на все его незаконные методы, похищения и теневые сделки. Сцена была сюрреалистичной. Могущественного альфу, который еще минуту назад властно прижимал Чимина к себе, повалили на пол. Холодный металл наручников — на этот раз настоящих, полицейских — защелкнулся на его запястьях. Чимин стоял на лестнице, крепко прижимая к себе годовалого Чонсана. Малыш испуганно плакал, уткнувшись в плечо папы, а Чимин просто смотрел вниз. В его глазах не было ни радости от долгожданной свободы, ни горя — только глубокое, звенящее опустошение. — Пак Чимин! Чимин, смотри на меня! — ревел Чонгук, когда спецназовцы начали волочить его к выходу. — Ты не останешься здесь! Ты мой! Слышишь?! Он рвался из рук захвата с животной силой, его глаза налились кровью. Безумие, которое он питал годами, сейчас выплеснулось наружу в самом уродливом виде. — Офицер, уводите его! В самой строгой тюрьме для него уже готова камера без единого окна, — скомандовал следователь. — Он больше никогда не увидит дневного света. Чонгук, услышав это, зашелся в безумном крике, который заставил вздрогнуть даже вооруженных людей. — МНЕ НЕ НУЖЕН СВЕТ! ОН — МОЙ СВЕТ! — он кивнул головой в сторону Чимина, захлебываясь от ярости и отчаяния. — Я должен забрать его с собой! Заприте его в моей камере! Чимин, ты пойдешь со мной! Я не оставлю тебя здесь одного, ты подохнешь без моего контроля! Ты мой... ты мой! Его голос сорвался на хрип, когда его вытащили на улицу. Даже через закрытые окна было слышно, как он выл имя своего омеги, обещая вернуться, обещая достать его из-под земли. Чимин медленно опустился на ступеньку, когда звуки сирен начали удаляться. В доме воцарилась тишина, которой он не слышал почти три года. Он посмотрел на свои запястья, где еще виднелись бледные следы от золотых цепей Чонгука. — Всё кончено, малыш... — прошептал он Чонсану, хотя сам в это не верил. — Он ушел. Но даже сейчас, когда монстр был за решеткой в самом темном месте страны, Чимин чувствовал на своей шее фантомную хватку его рук. Чонгук ушел, но он оставил после себя разрушенную душу и маленького альфу, который смотрел на мир точно такими же темными, властными глазами, как и его отец. Свобода оказалась горькой и пугающей, потому что Чимин знал: пока Чонгук дышит, он будет искать путь обратно к своему «сердцу».

***

После ареста Чонгука Чимин вернулся в дом своих родителей. Это место должно было стать его крепостью, тихой гаванью, где он мог бы забыть весь тот кошмар, в который превратились последние три года. Но тишина деревенского дома не приносила покоя — в ушах всё ещё звенел сумасшедший крик Чонгука, обещавшего забрать его даже в адскую камеру. Прошло несколько недель. Чимин пытался заботиться о маленьком Чонсане, но силы таяли на глазах. По утрам его накрывала такая дикая тошнота, что он едва успевал добежать до ванной. Его рвало желчью и горечью, а тело ломило, словно от тяжелой болезни. Родители с тревогой смотрели на него, думая, что это последствия затяжного стресса, но Чимин уже сам всё понял. Его сердце леденело от страшной догадки. Купив тест в местной аптеке, он заперся в ванной. Руки дрожали так сильно, что он едва не выронил пластиковую полоску. Пять минут ожидания показались ему вечностью. **Две полоски.** Яркие, четкие, как смертный приговор. Чимин опустился на холодный кафельный пол, закрыв лицо руками. Из груди вырвался надрывный, сухой всхлип. — За что... за что мне это снова? — шептал он, раскачиваясь из стороны в сторону. Он вспомнил последние недели в особняке. Чонгук никогда не предохранялся. Напротив, он одержимо мечтал о «целой футбольной команде», о доме, полном детей, которые будут связаны с ним кровью и плотью. Он трахал Чимина с безумной страстью, заявляя, что хочет «заполнить его собой до краев», чтобы у омеги даже мысли не возникло об уходе. Чонгук добился своего. Даже из самой темной тюрьмы, где нет света, он продолжал контролировать Чимина через его собственное тело. — Ненавижу... — прохрипел Чимин, впиваясь ногтями в свои колени. — Ненавижу этот мир! Ненавижу тебя, Чон Чонгук! Он чувствовал себя окончательно сломленным. Один ребенок на руках — копия монстра, и второй внутри — еще одно звено в цепи, которая никогда не даст ему стать свободным. Мир казался серым и враждебным. Чимин смотрел в окно на чистое небо, но видел лишь решетки камеры, в которой теперь гнил Чонгук, понимая, что их истинность — это проклятие, которое будет преследовать его до самой смерти, сколько бы километров и стен ни разделяло их. В соседней комнате заплакал Чонсан, и Чимин, вытирая злые слезы, поднялся. Он должен был жить, но теперь эта жизнь была не подарком, а вечным несением креста в честь человека, который любил его слишком сильно и слишком страшно.

***

Весь этот месяц Чимин провел в состоянии войны с самим собой. Его буквально трясло от злости — на судьбу, на Чонгука, но больше всего — на собственное тело и предательское подсознание. По ночам, когда дом родителей затихал, Чимин до боли впивался ногтями в ладони, осознавая ужасающую вещь: в этой тишине и безопасности ему не хватало тяжелого присутствия Чонгука. Ему не хватало его запаха, его властной хватки и даже той пугающей грубости, которая три года была его единственной реальностью. Это открытие вызывало у него приступы тошноты и жгучую ненависть к самому себе. Он чувствовал себя сломанным механизмом, который привык к рукам своего палача. Не в силах больше носить это в себе, Чимин начал посещать психолога. На очередном сеансе он сидел, ссутулившись, и, захлебываясь слезами и злостью, вываливал всё: и про новую беременность, и про то, как по ночам ему чудится звон наручников, и про свою постыдную тягу к человеку, который его уничтожил. — Я скучаю по этому... по этой тьме, — прошептал Чимин, закрыв лицо руками. — Я ненавижу его, но мне кажется, что я мертв без его контроля. Скажите, что я сошел с ума! Психолог долго молчал, внимательно изучая бледное, измученное лицо Чимина. — Чимин, то, что вы чувствуете — это не безумие, это глубокая травма и зависимость, которую он в вас взращивал годами, — мягко, но твердо произнес врач. — Но вы не сможете двигаться дальше, если будете просто прятаться. Чимин поднял на него заплаканные глаза. — Что мне делать? Я ношу его второго ребенка... Он повсюду. — Вы должны победить свой страх, — психолог подался вперед. — Не убегать от мыслей о нем, не заглушать их ненавистью. Несмотря на всё насилие и ужас, вы должны посмотреть своему страху в лицо. Вы должны осознать, что ваша личность не заканчивается там, где начинаются его руки. Пока вы боитесь собственного «скучания», Чонгук продолжает владеть вами из тюрьмы. — Вы предлагаете мне... встретиться с ним? — голос Чимина содрогнулся. — Я предлагаю вам встретиться с *правдой*, — ответил врач. — Признать, что он часть вашей истории, но не ваш конец. Вы должны пойти туда, где вам страшно, и забрать свою силу обратно. Иначе этот второй ребенок станет не новой жизнью, а еще одной решеткой в вашей голове. Чимин вышел из кабинета, поглаживая свой еще плоский живот. Слова психолога эхом отдавались в голове: «Смотреть в лицо». Весь вечер он смотрел на фотографию Чонгука в новостях об аресте. Взгляд альфы даже через экран был хищным. Чимин понял: чтобы перестать скучать по клетке, он должен доказать самому себе, что он сильнее того, кто её построил. Но внутри всё равно всё сжималось от мысли: хватит ли у него сил не сломаться снова, если он окажется по ту сторону тюремного стекла?

***

Чимин шел по бесконечным холодным коридорам тюрьмы, где стены, казалось, впитывали звуки страданий. Это был сектор для самых опасных преступников, место, где не было солнца. Когда тяжелая железная дверь последней камеры со скрипом отворилась, Чимин увидел Чонгука. Тот сидел в центре камеры на бетонном полу. Вокруг него были разбросаны фотографии Чимина — смятые, затертые от бесконечных прикосновений. Чонгук выглядел как падший демон: обросший, с диким взглядом, но всё такой же пугающе властный. — Я схожу с ума в этой тишине... — прохрипел Чонгук, не поднимая головы. — Я скучал так сильно, что готов был выгрызть бетонные стены. Он медленно поднял глаза, и в них вспыхнуло безумное торжество, когда он увидел Чимина. — В этой камере, в этой проклятой темноте я только и делал, что вспоминал... — Чонгук поднялся, его цепи звякнули. — Вспоминал каждую позу, в которой я брал тебя. Вспоминал, как ты выл и стонал подо мной, когда у тебя была течка, и как твои пальцы впивались в мою спину. Ты пришел... ты всё-таки пришел за своим альфой. Чонгук сделал шаг вперед, и Чимин, вопреки здравому смыслу, не отступил. — Я просто пришел посмотреть... — прошептал Чимин, чувствуя, как всё его тело предательски вибрирует от близости этого человека. — Посмотреть, как ты гниёшь здесь. — Врешь, — Чонгук мгновенно сократил расстояние, притягивая Чимина к себе, дверь была приоткрыта надзирателем, которого он подкупил последними связями. Его ладони властно легли на талию омеги, сжимая её до боли. — Ты скучал по мне. По моей силе. По моему члену внутри себя. Тебе не хватает этой грязи, Чимин. Чонгук рывком притянул его к себе и впился в губы Чимина грубым, страстным и грязным поцелуем. В этом поцелуе не было нежности — только три года взаимных пыток, ярости и болезненной зависимости. Чимин, вместо того чтобы оттолкнуть, издал надрывный стон и ответил на поцелуй с той же дикой страстью, запуская пальцы в спутанные волосы Чонгука. Запретная тяга, которую он пытался лечить у психолога, вырвалась наружу, сметая все барьеры. Чонгук рычал, разрывая одежду на Чимине прямо в этой грязной камере, а Чимин в ответ рвал остатки рубашки на альфе. В этом месте, лишенном света, они снова стали единым целым — монстр и его пленник, связанные невидимыми цепями, которые оказались крепче любых тюремных решеток. В камере воцарился хаос из тел, стонов и запаха горькой страсти, пока весь остальной мир перестал существовать для них обоих. Он грубо толкнул Чонгука на жесткие тюремные нары и, не давая альфе опомниться, сам сорвал с него остатки одежды. В его движениях было отчаяние и ярость. Вытащив напряженный орган Чонгука, Чимин резко насадился на него, закидывая голову назад. — Ах-х... — громкий, надрывный стон разнесся по каменному мешку. — Я скучал... Чонгук, как же я скучал! Чонгук рычал от удовольствия, его мощные ладони обхватили бедра Чимина, помогая ему задавать бешеный ритм. Это был танец двух безумцев. Они целовались грязно, смешивая вкус пота и слез, их языки сплетались в дикой схватке. Чимин стонал так громко, что звуки ударялись о бетонные стены, не заботясь о том, слышат ли их надзиратели. Он впивался ногтями в широкую спину Чонгука, оставляя глубокие красные борозды, и вдруг, сквозь пелену экстаза, прошептал прямо в его губы: — Будь... будь нежнее... хоть раз, Чонгук-а... пожалуйста... Чонгук на мгновение замер, его взгляд смягчился, наполняясь чем-то похожим на благоговение. Он начал покрывать лицо Чимина горячими поцелуями, замедляя темп, но делая каждое движение еще более глубоким и сокрушительным. — Ты прекрасен... мой ангел, ты всегда был прекрасен, — хрипел Чонгук, не отрывая взгляда от затуманенных глаз Чимина. — Я никогда тебя не отпущу, даже отсюда. Когда напряжение достигло пика и комната поплыла перед глазами, Чимин, содрогаясь в мощном экстазе, прижался к уху Чонгука и выдохнул правду, которая жгла его изнутри: — Я беременный... Чонгук... уже пять недель. Руки Чонгука на мгновение стальной хваткой сжали талию Чимина. В камере воцарилась звенящая тишина, прерываемая только их тяжелым дыханием. Лицо альфы исказилось в триумфальной, почти безумной улыбке. Он понял, что победил. Даже в тюрьме, даже за решеткой, он снова пророс внутри своего омеги, навсегда закрепляя свое право собственности. Чонгук прижал Чимина к себе так крепко, словно хотел спрятать его внутри своего тела. Его тяжелое дыхание обжигало шею омеги. — Я почувствовал это сразу, как только ты переступил порог, — прохрипел Чонгук, и его голос вибрировал от первобытного триумфа. — Твой запах... он стал гуще, слаще. Запах молока и новой жизни. Я знал, что ты не сможешь уйти от меня насовсем. Он опустился на колени прямо перед Чимином, покрывая его живот неистовыми, собственническими поцелуями, игнорируя холодный бетон камеры. — Это наше продолжение, ангел мой. Слышишь? Скоро я выберусь отсюда, и мы снова будем вместе. Никакие стены не удержат меня, пока ты носишь мою кровь. В этот момент тяжелый засов двери лязгнул, и в камеру вошел начальник тюрьмы — грузный, обрюзгший старик с сальными глазами и неприятной ухмылкой. Он медленно обвел взглядом представшую перед ним картину. Чонгук мгновенно вскочил, заслоняя собой обнаженного, дрожащего Чимина, набрасывая на него остатки своей тюремной робы. Его глаза налились кровью, а челюсти сжались так, что послышался хруст. — Ого... кто это у нас тут так сладко и громко стонал на весь блок? — проскрипел старик, вытирая пот со лба грязным платком. Он бесцеремонно заглянул за плечо Чонгука. — Надо же, сам Пак Чимин! Любимец публики, певец с большой буквы... Звезда, сияющая ярче солнца. Старик гадко ухмыльнулся, оголяя желтые зубы, и его взгляд прошелся по стройным ногам Чимина. — Эх, Чонгук, ну и сокровище ты спрятал. Если бы я знал о таком мальчике раньше, я бы сам на нем женился. Держал бы в своей спальне и никуда не выпускал... такая нежная кожа, такой голос. Чонгука затрясло от ярости. Его ревность, всегда граничившая с безумием, сейчас вспыхнула с новой, разрушительной силой. Он рванулся вперед, насколько позволяли цепи, его рык был похож на рычание раненого зверя. — Закрой свою пасть, старик! — взревел Чонгук, и его аура альфы заполнила камеру, заставляя даже офицера отступить на шаг. — Если ты еще раз посмотришь на него или произнесешь его имя своими грязными губами, я вырву тебе кадык прямо сейчас, и мне плевать на лишний срок! Он МОЙ! Ты слышишь?! Только мой! Чимин вжался в стену, видя, как в Чонгуке снова просыпается тот самый монстр, который уничтожил Юнги и Хану. Даже в кандалах Чонгук оставался самым опасным хищником, для которого любая попытка посягнуть на его «ангела» была равносильна смертному приговору. Ревность сжигала его изнутри, превращая тюремную камеру в поле боя за единственное, что имело для него значение. Ярость Чонгука вспыхнула мгновенно и беспощадно. Одним мощным рывком он сократил расстояние, и, несмотря на цепи, его кулак с глухим звуком врезался в лицо офицера. Старик отлетел к бетонной стене, сползая по ней бесформенной кучей. Чонгук накинулся сверху, вбивая всю свою ненависть и ревность в это обрюзгшее тело, пока охрана, привлеченная шумом, не ворвалась в камеру. Чимин стоял в углу, прижимая к груди остатки одежды. Он не проронил ни звука, лишь смотрел расширенными зрачками, как окровавленного, обмякшего старика уносят прочь, а Чонгука скручивают несколько надзирателей, заламывая ему руки. Когда пыль улеглась и их на минуту оставили одних перед тем, как окончательно развести по разным блокам, Чонгук, тяжело дыша и сплевывая кровь, подошел к Чимину вплотную. Его взгляд был безумным, первобытным. — Видишь? — прохрипел он, хватая Чимина за подбородок испачканными в крови пальцами. — Видишь, ангел мой? Даже здесь, в этой выгребной яме, в самом низу жизни, они все хотят тебя. Стоит им только учуять твой запах, увидеть твою кожу — и они превращаются в скотов. Он прижался своим лбом к лбу Чимина, его голос упал до зловещего шепота: — Но ты — мой. Ты носишь мое клеймо внутри себя. Ты беременный от меня, и этот ребенок — моя вечная метка на твоем теле. Никто не посмеет даже дышать в твою сторону, пока я жив. Чонгук обвел взглядом пустую камеру и коридор за решеткой, его губы искривились в пугающей усмешке. — Те, кто смотрят на тебя с вожделением — уже живые трупы. Я уничтожу каждого, кто вообразит, что может обладать тобой. Ты принадлежишь только мне, Чимин-а. И в этой тюрьме, и на том свете. Запомни это, когда будешь гладить свой живот по ночам. Ты — моя собственность, и я никогда, слышишь, никогда не позволю этому миру забрать тебя у меня. Чимин вздрогнул от холода в его голосе, понимая, что ревность Чонгука — это единственная константа, которая не меняется ни за какими стенами. Он был заперт в этой любви, как в склепе, и запах крови на руках его альфы стал последним, что он запомнил перед тем, как его вывели из сектора под тяжелым, собственническим взглядом своего палача. Чимин стоял перед Чонгуком, дрожа от рыданий и бессилия. Его голос, когда-то ангельский, теперь звучал надтреснуто и горько. Он смотрел на свои руки, которыми недавно обнимал этого человека, и чувствовал к себе глубокое отвращение. — Я проклят, Чонгук... — прошептал Чимин, и слезы градом покатились по его щекам. — Я шел сюда с одной мыслью. Я хотел пойти в клинику и навсегда избавиться от этой связи с тобой. Я планировал сделать аборт, чтобы этот кошмар закончился хотя бы на мне. В камере мгновенно похолодало. Чонгук, который только что ласково касался его лица, замер. Его глаза потемнели, превращаясь в две бездонные пропасти, а вены на шее вздулись от ярости. Он рывком сократил дистанцию, вжимая Чимина в стену так, что металл цепей на его руках больно ударил о бетон. — Что ты сказал? — голос Чонгука был тихим, но в нем слышался рокот приближающегося шторма. — Повтори. — Я хотел убить его! — вскрикнул Чимин, срываясь на истерику. — Чтобы не видеть твои глаза в его лице, чтобы не чувствовать твою власть над моим телом! Я пришел сюда, чтобы посмотреть на тебя последний раз, увидеть, какой ты монстр, и утвердиться в своем решении... Но я... я не смог. Чонгук схватил Чимина за плечи, встряхивая его с такой силой, что у того клацнули зубы. Его бешенство было почти осязаемым, оно заполнило каждый сантиметр пространства. — Слушай меня внимательно, Пак Чимин, — прорычал Чонгук прямо в его губы. — Ты даже думать об этом не смей. **Никакого аборта.** Ты слышишь меня? Это моя кровь. Это мой наследник. Если ты посмеешь тронуть это дитя, я найду способ уничтожить всё, что тебе дорого, даже сидя в этой дыре! Он опустил руку на живот Чимина, сжимая его так крепко, словно уже сейчас защищал плод от всего мира. — Ты родишь его. Ты будешь беречь его больше своей жизни. Ты можешь ненавидеть меня, можешь называть монстром, но ты не убьешь то, что принадлежит мне. Твое тело — мой инкубатор для моего величия. Только попробуй... и ты узнаешь, что такое настоящий ад, по сравнению с которым эта тюрьма покажется тебе раем. Чонгук тяжело дышал, его лицо было в сантиметре от лица Чимина. В его глазах читалось непоколебимое решение: он будет контролировать жизнь Чимина и их нерожденного ребенка даже сквозь километры колючей проволоки и бетонные стены. Он не просто запрещал — он накладывал вето на саму возможность Чимина распоряжаться собственной судьбой. — Я не останусь здесь навсегда, Чимин-а. Даже не надейся, — Чонгук притянул его еще ближе, игнорируя скрежет кандалов. — Ты думаешь, эти стены смогут удержать меня, когда ты там, на воле, носишь моего ребенка и истекаешь слезами? Он криво усмехнулся, и в этой улыбке не было ни капли раскаяния — только холодный расчет и та самая одержимость, которая когда-то разрушила жизнь Чимина. — Мои люди уже работают. Связи, деньги, страх — я использую всё, чтобы сократить этот срок до минимума. Месяцы, может, год... Но я выйду. И когда это случится, я приду за тобой. Чонгук коснулся губами лба Чимина, его голос стал вкрадчивым, почти нежным, от чего по спине омеги пробежал мороз. — Мы снова будем вместе. В нашем доме, в нашей спальне. Ты будешь кормить нашего второго сына, а я буду смотреть на вас и знать, что ни один человек в мире больше не посмеет встать между нами. Ты — мой якорь, мой свет, и я выгрызу себе путь на свободу ради тебя. Чимин молчал, чувствуя, как внутри него всё сжимается от ужаса. Он понимал: для Чонгука тюрьма — это лишь временная остановка, досадная помеха. Для такого монстра, как он, не существует преград, если цель — вернуть свою собственность. — Жди меня, — прошептал Чонгук, когда охранники снова начали тянуть его вглубь коридора. — Считай дни, ангел мой. Потому что в тот день, когда я переступлю порог твоего дома, твоя «свобода» закончится навсегда. И на этот раз я прикую тебя к себе так крепко, что ты забудешь, как дышать без моего разрешения. Его голос эхом разносился по каменным сводам, заставляя Чимина обхватить себя руками. Он вышел из тюрьмы под палящее солнце, но чувствовал лишь ледяной холод, понимая, что его жизнь превратилась в бесконечное ожидание возвращения своего палача. Чонгук пообещал вернуться, а он всегда держал свои обещания. Чимин шел по бесконечному тюремному коридору, и каждый его шаг отзывался гулким эхом, похожим на удары молота. Он чувствовал на своей спине тяжелый, почти физически ощутимый взгляд Чонгука, который провожал его до поворота, словно цепями удерживая за плечи. У самого выхода Чимин на мгновение замер. Он обернулся, в последний раз глядя на массивную железную дверь, за которой остался человек, ставший его персональным адом. — Прощай, Чонгук, — едва слышно сорвалось с его губ. Он вышел за ворота тюрьмы, и резкий порыв ветра ударил ему в лицо, принося запахи весны, свободы и пыли. Чимин судорожно вдохнул этот воздух, но в легких всё равно стоял запах сырого бетона и терпкого парфюма альфы. Он сел в такси, и как только машина тронулась, Чимин закрыл лицо ладонями. Его тело всё еще помнило грубые прикосновения, а внутри, под сердцем, пульсировала новая жизнь — крошечная частица того монстра, от которого он только что сбежал. Он понимал, что этот уход — лишь временная передышка. Слова Чонгука о скором выходе ядовитой змеей свились в его сознании. Чимин смотрел в окно на проплывающий мимо город и не видел его. Он представлял, как Чонгук там, в темноте камеры, сейчас касается пола, где они только что были вместе, и клянется вернуть его. — Я не позволю тебе сломать и этого ребенка, — прошептал Чимин, прижимая руку к животу. Машина удалялась от тюрьмы, увозя Чимина обратно к родителям и маленькому Чонсану, но он знал: тишина в его жизни закончилась. Теперь каждый шорох за дверью, каждый случайный взгляд прохожего будет напоминать ему о том, что где-то там, за решеткой, его альфа уже начал отсчет дней до их новой, еще более страшной встречи. Чимин уходил, но он знал — он никогда не будет по-настоящему свободен, пока Чонгук дышит и пока в его жилах течет кровь человека, который пообещал разрушить ради него весь мир.

***

Прошло несколько месяцев. Живот Чимина стал заметно округляться, и вместе с ним рос его первобытный страх. Он понимал: если он останется в стране, Чонгук найдет его в ту же секунду, как выйдет на волю. Чимин втайне от родителей продал свои последние драгоценности, собрал фальшивые документы и купил билеты в один конец в тихий городок в Европе. Ночью, пока все спали, он подхватил сонного Чонсана и, сгорая от ужаса, поехал в аэропорт. Он почти прошел паспортный контроль, сердце колотилось в горле, когда он уже видел выход на посадку. Свобода была в паре шагов. Вдруг терминал накрыла мертвая тишина. Люди начали расступаться, а по залу поплыл знакомый, тяжелый запах дорогого парфюма и выделанной кожи — запах, который снился Чимину в кошмарах. — Далеко собрался, ангел мой? — низкий, до боли знакомый голос заставил Чимина замереть на месте. Чимин медленно обернулся. Перед ним стоял Чонгук. Не в тюремной робе, а в идеально скроенном черном пальто, свежий, властный, с тем самым блеском в глазах, который означал конец всего. За его спиной стояли люди в костюмах, а охрана аэропорта просто отводила глаза — деньги и связи Чонгука сработали быстрее, чем Чимин надеялся. — Ч-чонгук... — выдохнул Чимин, прижимая к себе Чонсана так сильно, что малыш захныкал. — Как ты... ты же должен быть там... Чонгук подошел вплотную, его рука в черной перчатке собственнически легла на живот Чимина, чувствуя толчок ребенка внутри. — Я же говорил тебе, что выйду. Неужели ты думал, что какая-то железная решетка удержит меня, пока ты планируешь побег с моими детьми? — Чонгук наклонился к его уху, обжигая кожу горячим дыханием. — Ты совершил ошибку, Чимин-а. Огромную ошибку. Он властно забрал у Чимина сумку с документами и билетами, тут же разрывая их в клочья. Мелкие обрывки посыпались на пол, как снег. — Машина ждет снаружи. Мы едем домой, — отчеканил Чонгук. — И на этот раз, ангел мой, в нашем доме не будет окон. Я сделаю так, чтобы ты забыл, что за пределами моей спальни существует другой мир. Ты хотел другой страны? Твоя страна — это я. Твоя граница — мои руки. Чонгук перехватил Чимина за талию, практически не давая ему касаться земли ногами, и повел к выходу. Спецназ, полиция, закон — всё это осталось позади. Чимин смотрел на удаляющийся самолет и понимал: его последняя попытка спастись провалилась. Монстр вернулся, и теперь его клетка станет вечной. Чонсан, почувствовав знакомую силу отца, с радостным криком бросился к нему. Малыш обхватил крепкие ноги Чонгука, прижимаясь лицом к дорогой ткани брюк. — Папа! Ты вернулся! — лепетал ребенок, сияя глазами. — Я так скучал! Чонгук на мгновение смягчился. Он подхватил сына на руки, прижимая его к груди, но его взгляд по-прежнему был прикован к побледневшему Чимину. Свободной рукой он властно обхватил талию омеги, притягивая его вплотную, заставляя чувствовать жар своего тела. — Я вернулся, маленький альфа, — низким голосом произнес Чонгук. — Теперь я здесь. Я пришел защитить тебя и твоего папу. Больше никто не посмеет подойти к вам. Чонсан, радуясь вниманию отца, вдруг заерзал и невинным детским голосом выдал то, что Чимин так отчаянно пытался скрыть: — А папа... он тоже тебя защищал! Когда приходил альфа Тэхен, папа говорил ему, что ты — мой отец, и ты скоро будешь с нами. Он не подпускал его близко! Воздух в холле аэропорта словно мгновенно выкачали. Улыбка сползла с лица Чонгука, сменившись маской ледяной ярости. Его зрачки расширились, заполняя всё пространство радужки. — Тэхен? — переспросил Чонгук, и этот шепот был страшнее крика. — Ким Тэхен ошивался рядом с моим омегой, пока я гнил за решеткой? Рука Чонгука, державшая Чимина, переместилась на его запястье. Он сжал его с такой сокрушительной, первобытной силой, что послышался отчетливый, пугающий хруст. Чимин вскрикнул, его лицо исказилось от острой боли, а из глаз брызнули слезы. — Чонгук... больно! Пусти! — взмолился Чимин, пытаясь вырваться. — Больно? — Чонгук рванул его на себя, заставляя Чимина врезаться грудью в свое плечо. Его ревность, подпитанная месяцами изоляции, превратилась в настоящий пожар. — Ты пускал его в наш мир? Ты позволял ему дышать одним воздухом с тобой и моим сыном? Чонгук не обращал внимания на плач испуганного Чонсана. Его пальцы продолжали давить на кость Чимина, доказывая право собственности через физическое страдание. — Я найду его и вырву ему хребет за то, что он просто посмотрел на тебя, — прорычал Чонгук прямо в губы Чимина, обжигая его своим безумием. — А ты... ты сейчас поедешь домой и будешь на коленях замаливать то, что позволила другому альфе быть рядом. Я выжгу из твоей памяти даже имя этого ублюдка. Он потащил Чимина к машине, не ослабляя хватки ни на секунду. Теперь Чимин понимал: Чонгук не просто вернулся, он вернулся еще более подозрительным и жестоким. Каждая секунда, проведенная Чимином без его надзора, стала для Чонгука поводом для новой, еще более страшной расправы. Они оказались в машине — бронированном черном внедорожнике, который внутри казался еще теснее из-за зашкаливающей агрессии Чонгука. Чонсан, напуганный резкой переменой в настроении отца, затих в детском кресле, а Чимин сидел, прижатый к двери, баюкая сломанное запястье. Рука уже начала опухать, приобретая синюшный оттенок, но Чонгука это не трогало. — Тэхен помогал мне с документами, когда тебя забрали! — сквозь слезы выкрикнул Чимин, когда машина сорвалась с места. — Он просто друг, Чонгук! Он не сделал ничего плохого! — «Просто друг»? — Чонгук резко повернулся к нему, и его рука снова метнулась к Чимину, на этот раз хватая его за шею, но не сжимая, а просто фиксируя на месте. — Альф-друзей не бывает, Чимин. Особенно рядом с тобой. Он ждал, когда я сдохну в той камере, чтобы занять моё место. Чтобы трогать тебя... чтобы кормить моего сына. Чонгук придвинулся вплотную, вдавливая Чимина в кожаное сиденье. Его взгляд опустился на округлившийся живот омеги. — Ты беременный от меня, ты носишь моего наследника, и при этом позволяешь другому альфе крутиться рядом? Ты хоть понимаешь, насколько ты унизил меня? — Я никого не пускал в постель! — Чимин задыхался от обиды и боли. — Я был один! Мне было страшно и плохо! — Теперь тебе будет еще «хуже», — прошипел Чонгук, и в его глазах промелькнуло нечто садистское. — Мы едем не в старый дом. Мы едем в загородное поместье, о котором не знает ни одна живая душа. Там не будет телефонов, не будет «друзей» и не будет выхода. Ты будешь видеть только меня, Чонсана и прислугу, которой я вырву языки, если они заговорят с тобой. Он достал свой телефон и набрал короткий номер. — Найдите Ким Тэхена. Мне плевать, где он прячется. Привезите его в подвал поместья. Я хочу, чтобы мой омега лично посмотрел, что бывает с теми, кто пытается подойти к моей собственности. Чимин зашелся в истерике, хватая Чонгука за рукав пальто. — Нет! Пожалуйста! Он ни в чем не виноват! Убей меня, но не трогай его! — Каждое твоё слово в его защиту только укорачивает ему жизнь, — отчеканил Чонгук, грубо отпихивая руку Чимина. — Привыкай, Чимин-а. Ты вернулся в мой мир. И здесь выживает только тот, кто смотрит на меня и дышит мной. Остальные — просто мусор под моими ногами. Машина свернула на глухую лесную дорогу. Чимин смотрел на свои дрожащие пальцы и понимал, что этот второй ребенок родится уже не в доме, а в настоящей золотой тюрьме, где единственным законом была ревность Чонгука, не знающая границ.

***

Поместье встретило их гробовой тишиной и запахом сырой земли. Чонгук, не проронив ни слова, вытащил Чимина из машины и потащил вглубь подвальных помещений, где тускло горели лампы. Там, привязанный к стулу, уже сидел Тэхен — избитый, но всё еще пытавшийся поднять голову. — Смотри, — прорычал Чонгук, хватая Чимина за волосы и заставляя его смотреть прямо на друга. — Смотри, во что превращается твоя «поддержка», когда я возвращаюсь домой. Чонгук действовал с холодным, отточенным профессионализмом. Каждый удар, каждый звук ломающихся костей Тэхена отдавался в ушах Чимина оглушительным звоном. Альфа не просто наказывал конкурента — он уничтожал саму мысль Чимина о том, что кто-то другой может быть его защитником. Кровь брызнула на светлую рубашку Чимина, пачкая его округлившийся живот. — Чонгук... хватит... остановись... — голос Чимина сорвался на хрип. Его сознание начало тонуть в багровом мареве. — Это только начало, ангел мой, — Чонгук взял со стола тяжелый металлический предмет. — Он трогал твои руки? Он смотрел на твои губы? Я выжгу из него это желание. Вид того, как Чонгук с безумной улыбкой заносит руку для очередного калечащего удара, стал последней каплей. Реальность Чимина треснула. Звуки пыток внезапно исчезли, сменившись мертвой, ватной тишиной. Сердце Чимина сделало тяжелый, болезненный толчок и словно замерло. Его колени подогнулись. Глаза закатились, и Чимин рухнул на ледяной пол подвала, как подкошенный. Он не просто упал в обморок — его тело вошло в состояние глубочайшего шока. Лицо мгновенно стало восковым, дыхание превратилось в едва заметную нить, а пульс стал настолько слабым, что казалось, жизнь покинула это измученное тело. Чонгук замер. Окровавленный инструмент выпал из его рук, со звоном ударившись о бетон. В ту же секунду его ярость сменилась животным, первобытным ужасом. — Чимин? — он бросился к омеге, подхватывая его на руки. — Чимин-а! Ангел мой, открой глаза! Чимин не реагировал. Он лежал в руках Чонгука неподвижный, холодный, словно действительно умер на мгновение, не выдержав запредельной жестокости своего альфы. Его тело словно сдалось, решив, что во тьме небытия безопаснее, чем рядом с тем, кого он любил и ненавидел одновременно. — ВРАЧА! — взревел Чонгук так, что задрожали стены подвала. — Если он не очнется, я убью вас всех! Он прижимал к себе безжизненное тело Чимина, целуя его холодные губы и умоляя вернуться, впервые осознавая, что его собственная жестокость чуть не лишила его того единственного, ради чего он вырвался на свободу. В этот момент Тэхен и его месть перестали существовать — в мире остался только Чимин, который ушел в темноту, спасаясь от монстра, который его боготворил. Прошло несколько часов, которые для Чонгука превратились в персональный ад. Он сидел на краю огромной кровати в главной спальне, не выпуская обмякшую руку Чимина из своих ладоней. Врачи, пригнанные под дулом пистолета, только что закончили осмотр. — Глубокий шоковый обморок, господин Чон, — дрожащим голосом пояснил доктор, поправляя очки. — Организм омеги просто «выключился», чтобы спасти плод и психику. Давление критически низкое. Ему нужен полный покой, иначе... мы можем потерять ребенка. Или его разум не выдержит. Чонгук не слушал. Он смотрел на восковое лицо Чимина. Весь его триумф от возвращения, вся его ярость на Тэхена — всё это рассыпалось в прах перед этой неподвижностью. Чимин выглядел как сломанная фарфоровая кукла. Вдруг ресницы Чимина дрогнули. Он издал слабый, почти неслышный стон и медленно приоткрыл глаза. Но в них не было узнавания. Он смотрел в потолок пустым, остекленевшим взглядом. — Чимин-а? — позвал Чонгук, подаваясь вперед. — Ты слышишь меня? Ангел мой, это я. Чимин медленно повернул голову. Когда его взгляд сфокусировался на лице Чонгука, по его телу пробежала крупная дрожь. Он попытался отстраниться, но сил не было. Его губы беззвучно шевелились. — Уйди... — наконец выдохнул он. — Ты... ты пахнешь кровью. Я не хочу тебя видеть. Убей меня лучше, как его. — Тэхен жив, Чимин! — сорвался на хрип Чонгук, в отчаянии прижимая его руку к своим губам. — Я остановился! Слышишь? Я его выкинул из поместья, он жив! Только не уходи от меня снова в эту темноту. Чимин закрыл глаза, и из-под век выкатились две крупные слезы. — Ты монстр... — прошептал он, и его голос был полон такого безграничного горя, что Чонгуку на мгновение стало физически больно. — Ты вернулся, чтобы окончательно добить меня. Ты не любишь меня, Чонгук. Ты просто хочешь владеть мной, как вещью. Чонгук замер. Он осознал, что на этот раз он перешел черту, за которой даже его одержимость не могла удержать Чимина. Омега был сломлен настолько, что перестал бороться. Он просто лежал, позволяя делать с собой что угодно, и эта покорность была страшнее любого бунта. — Я люблю тебя так, как умею, — Чонгук забрался на кровать и осторожно, словно боясь, что Чимин рассыплется, обнял его со спины, укладывая ладонь на живот. — Я построю для тебя рай здесь. Ты больше никогда не увидишь крови. Я клянусь... я буду нежным. Только не умирай для меня. Чимин не ответил. Он лежал неподвижно, чувствуя, как внутри него шевелится ребенок — маленькая жизнь, обреченная расти в тени этого безумного альфы. Он понял, что его «смерть» в подвале была лишь репетицией. Настоящая жизнь закончилась в тот момент, когда Чонгук снова коснулся его кожи. В комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием альфы и тихими всхлипами омеги, который уже не надеялся на спасение. Чонгук вернул свою собственность, но он потерял ту искру в глазах Чимина, ради которой готов был сжечь весь мир.

***

Прошло десять лет. Поместье, когда-то казавшееся Чимину склепом, превратилось в огромный, наполненный детским смехом замок, окруженный высокими стенами и неусыпной охраной. Чонгуку исполнилось **42 года**, и время лишь добавило ему суровой стати и власти. Он действительно сдержал обещание: в присутствии Чимина он был воплощением нежности и заботы. Он научился прятать свою тьму за дорогими костюмами и мягким шепотом. Чимин больше не видел крови, не слышал криков в подвале — Чонгук выстроил для него идеальный, стерильный мир. Но Чимин знал: где-то там, за пределами их спальни, Чонгук по-прежнему оставался тем самым монстром, который устранял любого, кто смел просто косо посмотреть в сторону его семьи. Он убивал тайком, профессионально и безжалостно, возвращаясь домой с чистыми руками, чтобы обнять своего омегу. Чимину теперь **37**. За эти десять лет его тело стало храмом плодородия Чонгука. У них **пятеро детей**: 1. **Чонсан (11 лет)** — уже почти подросток, зеркальное отражение отца, такой же властный и защищающий. 2. **Минхо (9 лет)** — тот самый ребенок, которым Чимин был беременен в тюрьме. Тихий и вдумчивый альфа. 3. **Близнецы Субин и Джису (6 лет)** — озорные омежки, любимцы отца. 4. **Маленький Тэян (3 года)** — младший альфа, который до сих пор не слезает с рук Чимина. Вечернее солнце заливало гостиную. Чимин сидел в кресле, наблюдая, как дети играют на ковре. Он выглядел изящным, но в его глазах читалась глубокая, хроническая усталость. Пять беременностей и постоянное давление одержимости Чонгука истощили его ресурсы. Чонгук подошел сзади, его тяжелые ладони легли на плечи Чимина, массируя затекшие мышцы. — Они прекрасны, не так ли? — прошептал он, целуя Чимина в макушку. — Наша собственная империя. Наша кровь. — Да, Чонгук... они — всё моё счастье, — тихо ответил Чимин, прислоняясь головой к его животу. Чонгук опустился на колено перед ним, его рука собственнически скользнула по талии Чимина, останавливаясь на животе, который уже не был таким плоским, как раньше. — Я думаю... нам нужно еще одно чудо, — его голос стал вкрадчивым, в нем снова вспыхнул тот самый голодный блеск. — Еще одну маленькую омегу, похожую на тебя. Я хочу заполнить этот дом нашими детьми до самого потолка. Чимин вздрогнул. Он закрыл глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха и бессилия. — Доктор сказал... Чонгук, ты же знаешь, что он сказал в прошлый раз, — голос Чимина дрожал. — Пятый раз был на грани. Мое сердце... мои органы... я просто не выдержу шестую беременность. Мое здоровье подорвано. Если я снова забеременею, я могу не пережить роды. Ты же не хочешь оставить пятерых детей без папы? Чонгук замер. Его челюсти сжались. В его голове шла борьба: безумное желание размножать свою любовь через Чимина и животный страх потерять единственный источник своего дыхания. Он прижал Чимина к себе так крепко, что тот едва не задохнулся. — Я найду лучших врачей мира, — прорычал Чонгук в изгиб его шеи. — Я куплю медицину будущего. Я не позволю тебе уйти. Но я хочу... я так сильно хочу видеть тебя снова тяжелым от моей любви. Ты такой особенный, когда носишь моих детей. Чимин обнял его за шею, понимая, что даже спустя десять лет и пятерых детей, жадность Чонгука не имеет границ. Он был для него не просто мужем, а бесконечным источником жизни, который альфа хотел исчерпать до самого дна. — Пожалуйста, — прошептал Чимин. — Дай мне просто быть рядом с теми, кто уже есть. Позволь мне просто жить ради них... и ради тебя. Чонгук молчал долго, вдыхая запах Чимина, который за эти годы стал для него единственным законом. Он понимал, что Чимин прав, но его одержимость шептала другое. В эту ночь в поместье было тихо, но Чимин знал: его борьба за право просто дышать и быть здоровым продолжается, даже в этой золотой клетке, полной детей.

***

Огромный зал приемов сиял хрусталем и золотом. Это был вечер для элиты, где каждое слово имело цену, а каждый взгляд — значение. Чонгук стоял в центре зала, воплощение непоколебимой власти. В свои 42 года он стал еще более опасным и влиятельным, люди расступались перед ним, как перед хищником. Чимин стоял рядом, облаченный в безупречный белоснежный костюм, который подчеркивал его хрупкость и неземную красоту. Несмотря на то, что за десять лет он родил пятерых детей, он выглядел ослепительно, хотя в глубине его глаз затаилась вековая тишина. Они стояли у фуршетного столика, когда к ним подошел один из старых бизнесменов, знавший Чимина еще в те времена, когда тот сиял на сцене. Старик окинул Чимина оценивающим, слишком вольным взглядом. — Пак Чимин... — проскрипел он, игнорируя тяжелую ауру Чонгука. — Вы так же прекрасны, как и всегда. Настоящее преступление, что вы так и не вернулись на сцену. Публика всё еще ждет своего бога. Вы просто исчезли на пике. Чимин вежливо, но холодно улыбнулся, чувствуя, как рука Чонгука на его талии собственнически сжалась. — Благодарю за комплимент, — спокойно ответил Чимин. — Но у меня есть ради чего жить помимо публики и сцены. Моя жизнь теперь принадлежит моему любящему мужу и моим пятерым детям. Это гораздо важнее мимолетных аплодисментов. Бизнесмен усмехнулся, в его глазах блеснула дерзость, граничащая с безумием. — «Любящий муж»? — переспросил он, понизив голос. — Скорее, одержимый тиран, который держит вас насильно в подвале своего поместья, скрывая от мира, как редкую птицу в клетке. Весь город знает, что вы — его самый дорогой трофей, а не свободный человек. Атмосфера вокруг столика мгновенно заледенела. Глаза Чонгука потемнели, он уже был готов сделать шаг вперед, чтобы раздавить наглеца, но его опередили. 11-летний Чонсан, старший сын, стоявший чуть поодаль, подошел к ним. Он был одет в миниатюрную копию отцовского костюма, и его взгляд — холодный, пронзительный и абсолютно идентичный взгляду Чонгука — заставил бизнесмена вздрогнуть. Мальчик выпрямился, излучая врожденную властность альфы. — Господин, — голос Чонсана прозвучал неожиданно твердо и по-взрослому. — Вам не стоит флиртовать с моим папой и распространять грязные слухи. Особенно, если вы не хотите познать на себе гнев моего отца. Чонсан встал между бизнесменом и Чимином, защищая родителя точно так же, как это делал Чонгук. — Мой папа счастлив, потому что он — сердце нашей семьи, — добавил мальчик, и в его голосе послышалась сталь. — И мы никому не позволим сомневаться в этом. Советую вам найти другой столик, пока охрана не помогла вам найти выход из этого здания. Чонгук довольно ухмыльнулся, положив руку на плечо сына. Он гордился тем, какого защитника воспитал. Бизнесмен побледнел, понимая, что перед ним стоят два поколения одержимых и опасных Чонов, и поспешно ретировался в толпу. Чимин нежно коснулся волос сына, чувствуя одновременно гордость и тихую грусть: он видел, как в его маленьком мальчике с каждым днем просыпается всё больше черт того самого монстра, который когда-то украл его жизнь. В этой семье любовь и защита всегда пахли угрозой. Чонгук рывком затянул Чимина в глубокую нишу за тяжелыми бархатными шторами, где царил полумрак, а звуки банкета превратились в глухой шум. Его дыхание было тяжелым, прерывистым. Пальцы альфы дрожали от ярости, которую он с трудом подавлял последние десять лет ради этого хрупкого спокойствия. — Ты видел это? — прошипел Чонгук, прижимая Чимина к стене. — Видел, как этот старый труп на тебя смотрел? Он смел обсуждать нашу жизнь. Я едва сдержался, чтобы не вырвать ему язык прямо там, у столика. Только твое лицо перед глазами остановило меня от того, чтобы нарушить обещание. Чимин тяжело вздохнул, поправляя воротник своего белого пиджака. Он посмотрел на мужа с той смесью любви и тихой скорби, которая была понятна только им двоим. — Ты не меняешься, Чонгук. Прошло столько лет, а в тебе всё тот же огонь, — Чимин коснулся груди альфы. — И дети... ты видел Чонсана? Они стали твоей полной копией. Такие же защитники, такие же собственники. Иногда мне кажется, что я живу в доме с пятью маленькими версиями тебя. — Это единственный способ выжить, — Чонгук перехватил его ладонь и прижал к своим губам. — Даже сейчас, когда тебе почти сорок, когда у нас пятеро детей — этот мир всё еще хочет тебя. Они смотрят, они ждут, когда я ослаблю хватку. Но этого не будет. Когда мы вернемся, никто больше не покинет пределы поместья. Это слишком опасно. Мир не заслуживает того, чтобы видеть тебя. Чимин горько усмехнулся, его глаза увлажнились. — Чонгук, посмотри на меня. Мне скоро сорок. У меня пятеро детей. Я женат на самом влиятельном человеке в этой стране. Я полностью, до последней клетки твой. Моя карьера давно в прошлом, моя свобода — в твоих руках. Что тебе еще нужно? Кого ты боишься? Чонгук медленно поднял руки и обхватил лицо Чимина, сдавливая его мягкие щеки своими ладонями, заставляя смотреть прямо в свои потемневшие от одержимости глаза. Его взгляд был таким же фанатичным, как в тот день, когда он впервые увидел его на сцене. — Все они... — прошептал Чонгук, его голос сорвался на хрип. — Все они хотят забрать у меня самое ценное. Они не понимают, что ты — моя душа. Он прижался своим лбом к лбу Чимина, обжигая его своим безумным, преданным шепотом: — Помнишь, кем я был в самом начале? Я тот самый фанат, Чимин-а. Самый преданный, самый безумный фанат, который когда-то стоял в первом ряду твоего концерта. И этот фанат никогда, слышишь? Никогда не отдаст своего кумира другому. Даже если мне придется запереть тебя в самом глубоком подвале этого мира, ты будешь сиять только для меня одного. До нашего последнего вздоха. В этом уголке, скрытом от посторонних глаз, Чимин в очередной раз понял: сколько бы лет ни прошло, для Чонгука он навсегда останется той самой недосягаемой звездой, которую тот поймал, сломал и спрятал в своей клетке, чтобы больше ни один человек во вселенной не смел даже мечтать о нем. Чимин тяжело вздохнул, и этот звук был полон такой бесконечной усталости, что, казалось, в нем отразились все десять лет его жизни в этой золотой клетке. Он посмотрел на Чонгука — на мужчину, который за эти годы стал его всем: и тюремщиком, и единственным миром, и отцом его пятерых детей. — Вы все просто сумасшедшие... — тихо, почти безжизненно произнес Чимин. — Ты, Чонсан... Вы все одержимы этой идеей владения. Словно я не человек, а какой-то древний артефакт, который нужно прятать от света. Он мягко, но решительно высвободил свои щеки из хватки Чонгука. Его взгляд, когда-то сиявший со сцены, теперь был затуманен печалью и смирением. — Пожалуйста, давай просто уйдем, — попросил он, прижимая ладонь к своему животу, словно защищая там остатки своего покоя. — Мне душно здесь. Этот блеск, эти взгляды, твоя ревность... Я хочу домой. К детям. В ту тишину, которую ты для меня создал. Если это единственное место, где ты не хочешь никого убить, то поехали туда. Чонгук долго всматривался в его лицо, ища в нем хоть каплю бунта, но видел только изнеможение. Его собственное безумие на мгновение отступило, сменившись инстинктом защитника. — Хорошо, — коротко бросил Чонгук. Он обхватил Чимина за плечи, скрывая его от остального зала своим широким телом, словно живым щитом. — Мы уходим. Они вышли из тени штор и направились к выходу. Чонсан тут же пристроился рядом, шагая в ногу с отцом, а остальная охрана мгновенно образовала живое кольцо вокруг них. Когда они вышли на прохладный ночной воздух и двери лимузина захлопнулись, отрезая их от внешнего мира, Чимин откинулся на сиденье и закрыл глаза. Он знал, что завтра всё начнется сначала: высокие стены, контроль каждого шага и безумная, удушающая любовь «главного фаната». Но сейчас, в темноте машины, он просто хотел тишины, понимая, что его жизнь навсегда замкнулась в этом кругу из пяти детей и одного мужчины, который никогда его не отпустит.

***

В полумраке гостиничного номера, освещенного лишь огнями ночного города за окном, Чонгук не мог оторвать взгляда от Чимина. Одержимость, которая днем была скрыта за маской делового спокойствия, ночью всегда вырывалась наружу. Он медленно провел кончиками пальцев по нежной щеке Чимина, а затем спустился ниже, к острой линии ключицы. Его губы коснулись кожи — горячо, требовательно, оставляя влажный след. — Чонгук, стой... — Чимин попытался слабо оттолкнуть его, тяжело дыша. — Не здесь. Дети в соседней комнате, они могут проснуться и увидеть... Это неправильно. Чонгук лишь низко рассмеялся, и этот звук заставил Чимина вздрогнуть. Он прижался губами к самому уху мужа, обжигая его своим шепотом. — Дети? Ангел мой, они и так прекрасно знают, как сильно я тебя хочу. Они видели, как мы создавали их одного за другим, год за годом. Они — живое доказательство того, что я не могу оторваться от тебя ни на секунду. Ты думаешь, их можно обмануть? Чимин вспыхнул от возмущения и стыда. Он с силой ударил Чонгука в плечо, его глаза сверкнули в темноте. — Ты просто ебанутый! — выдохнул Чимин, не скрывая эмоций. — Ты извращенный, сумасшедший человек, Чонгук. У тебя нет ни стыда, ни границ. — Ты прав, — Чонгук перехватил его руки и одним резким, мощным движением поднял Чимина на руки, словно тот ничего не весил. — У меня нет границ, когда дело касается тебя. И мне плевать на весь мир, пока ты в моих руках. Чимин вскрикнул, обхватывая шею мужа, чтобы не упасть, а Чонгук, не сводя с него своего хищного, фанатичного взгляда, решительно зашагал в сторону спальни. Он захлопнул дверь ногой, отрезая их от всего мира, от детей и от здравого смысла. В этой комнате снова остался только «главный фанат» и его кумир, и эта ночь обещала быть такой же долгой и безумной, как и все предыдущие десять лет их совместной жизни.