Грация под подошвой

Тэхён переехал в этот район в середине сентября. Он отличался от местных, как лебедь от стаи голубей. Прямая спина, вывернутая походка (привычка ходить с первой позиции) и вечный след от резинки балеток на щиколотках. В первый же день, когда он достал из рюкзака яблоко и протёр его салфеткой, Чонгук, сидевший на гаражах с местными, сплюнул шелуху от семечек. — О, пацаны, гляньте. Принцесса на горошине к нам пожаловала. Чонгук не любил таких. Слишком чистых. Слишком хрупких. Они смотрели на его сбитые костяшки и дешёвые спортивки с брезгливостью, которую не скроешь. Чонгук решил проверить этого «балерино» на прочность в тот же вечер. *** Тэхён возвращался с репетиции. Шел дождь, и дорогу к арке развезло так, что не пройти. Тэхён прыгал на носочках, пытаясь обойти лужу. Чонгук, прятавшийся под козырьком, выставил ногу. Подножка. Тэхён рухнул коленями прямо в холодное жидкое месиво. Сумка раскрылась, и белоснежные пуанты вывалились в коричневую жижу. — Ой, прости, засмотрелся, — Чонгук даже не улыбался. Он смотрел сверху вниз с каким-то холодным научным интересом. — Смотри, крыса, ещё раз мимо меня так нос задирать будешь — я тебя лицом туда окуну. Ты тут никто. Понял? Тэхён, сдерживая слёзы ярости, собирал грязные ленты в сумку. Он ничего не ответил. Это было самое страшное для Чонгука — молчание. Оно било по самолюбию сильнее мата. Чонгуку хотелось, чтобы этот напыщенный павлин орал, дрался, унижался — что угодно, только бы признал его существование. Но Тэхён просто встал, отряхнул колени (руки дрожали) и, хромая, ушёл в темноту. Следующие две недели Чонгук методично выжигал душу Тэхёна. Он узнал, что Тэхён снимает крошечную студию на первом этаже. Единственное окно выходило во двор. И когда Тэхён занимался растяжкой дома, Чонгук стоял с дружками у этого окна. Они кривлялись, пародировали балетные па, ржали, стучали по стеклу и орали: — Ким! А ну покажи, как ты жопой крутишь! За деньги хоть выступаешь или так, для души? Однажды Тэхён, не выдержав, задернул шторы. Через минуту в стекло прилетел пакет с мусором. Штора стала грязной, а на подоконнике остались следы от чьих-то грязных подошв — Чонгук на спор залез посмотреть, чем Тэхён там занимается без свидетелей. Тэхён сидел на полу, вжав голову в плечи, и беззвучно плакал. Он представлял, что Чонгук — это боль в мышцах на второй час плие. Больно, тошно, но надо терпеть, чтобы мышцы привыкли и перестали болеть. *** Случилось это в пятницу. У Тэхёна был важный прогон в училище. Он нёс огромный чехол с костюмом. Чонгук был зол и пьян. Это худшее сочетание. Он преградил Тэхёну путь, выхватил чехол и, смеясь, достал оттуда сценическую тунику, расшитую бисером. — Ух ты, цаца какая. Дорогая небось? — Отдай, Чонгук. У меня выступление, — голос Тэхёна впервые дрогнул не от страха, а от ужаса за костюм. — Пожалуйста... Чонгук замер. Это «пожалуйста» прозвучало так униженно, так беззащитно, что даже пьяный мозг Чонгука дал сбой. Чтобы скрыть секундную слабость, он сделал самое гнусное — достал зажигалку и поднёс к тонкой ткани. — А если подпалить? Ты же тогда, как бабочка, без крыла останешься? В глазах Тэхёна что-то умерло. Он не бросился на Чонгука, не закричал. Он просто опустил руки и сказал тихо: — Жги. Мне всё равно. У меня мать в больнице. Танцы — единственное, ради чего она живет. Если я не выступлю, ей будет всё равно. Ей умирать скоро. Чонгук опустил руку. Зажигалка погасла. Тэхён не смотрел на него. Он смотрел куда-то сквозь асфальт. И тогда Чонгук увидел его руки. Пальцы были перемотаны синей изолентой (нет денег на нормальный тейп), а из-под рукава куртки выглядывал старый, застиранный свитер с катышками. Никакой он не «мажор». Он просто нищий, гордый и голодный артист. Чонгук молча положил тунику обратно в чехол, сунул его в руки Тэхёну и ушёл, пиная пустую банку. *** Чонгук пропал на четыре дня. Он не мог спать. Перед глазами стояли эти перемотанные пальцы и слова про мать. Он ненавидел себя так сильно, что это выворачивало наизнанку. Но что ему делать? Подойти и сказать: «Прости, братан, я мудак»? Гордость гопника — это бетонная стена. Она держится на одном: «Ты терпила, а я сильный». Он слонялся по району, но не подходил к Тэхёну. Просто смотрел издалека. Видел, как тот выходит из подъезда похудевший, с синяками под глазами. Видел, как однажды Тэхён просто сел на скамейку у помойки и не мог встать — свело ногу судорогой. Чонгук сделал шаг, но Тэхён заметил его и резко выпрямился, будто его током ударило. Ненависть в его взгляде была такой силы, что Чонгук физически отшатнулся. Ломка началась в воскресенье. Чонгук сидел в подъезде Тэхёна (по привычке, но теперь без цели задирать). Сверху спускался сосед-алкаш. — Чон, ты чё тут? Кореша своего ждёшь? — Он мне не кореш. — Ну да. Слышь, я у этого танцора вчера из ящика почту достал... ну дверь хлипкая, сам знаешь. Квитанции одни, жрать нечего. И письмо из больницы. Мамка его того... отходит. Тяжело парню. Внутри Чонгука что-то с грохотом обрушилось. Стена гордости покрылась трещинами. Он сглотнул ком, который стоял в горле с того самого дня с зажигалкой. На следующий день он купил в аптеке нормальный эластичный бинт и тюбик разогревающей мази. Он не знал, как это отдать. Просто стоял у двери Тэхёна, мялся и слушал музыку из-за двери. Дверь открылась сама — Тэхён выносил мусор. Увидев Чонгука, он инстинктивно встал в стойку, готовый к удару. — Я... вот, — Чонгук выдавил из себя слова, как зубную пасту из пустого тюбика. Он протянул пакет. — Там мазь. И бинты. Изолента дерьмо, кожу рвёт. Тэхён смотрел на пакет, как на гранату. — Ты хочешь, чтобы я их надел, а ты потом посмеялся? Или ты их отравой намазал? Чонгук вспыхнул. Привычная ярость вернулась на секунду. — Да иди ты! — он бросил пакет на пол и пнул его в сторону Тэхёна. — Хочешь — выкинь! Он сбежал. Это было первое поражение. Тэхён пакет не выкинул. Через пару дней Чонгук заметил, что пальцы Тэхёна перемотаны уже нормальным бинтом. Это была крошечная, молчаливая победа. *** Дождь. Тот самый ливень. Тэхён сидит на скамейке и не может идти. Нога подвернулась. Чонгук видит это с балкона своей квартиры. Он закуривает, тушит сигарету о перила, закуривает снова. Внутренний монолог Чонгука: «Спустись. Просто спустись и помоги. Ты же мужик или кто? Скажешь: "Вставай, дурак". Нет, он скажет: "Отвали". И будет прав. Ты — грязь под ногтями. Ты неделю назад чуть его единственный костюм не сжёг. У него мать в реанимации, а ты ржал над тем, как он ногу тянет. Ты хоть раз видел его стопы? Они же в кровь стерты. А ты...» Чонгук с силой бьет кулаком в стену. Костяшки саднит. Больно. Заслужил. Он спускается. Медленно, как на эшафот. Подходит к скамейке. Тэхён вздрагивает, пытается встать и падает обратно. Грязный, мокрый, злой. — Пришёл добить? — голос хриплый от простуды. Чонгук молча опускается на корточки прямо в лужу. Он снимает с Тэхёна кроссовок и берет его ногу в свои ладони. Тэхён пытается вырвать. — Пусти! Ненавижу тебя! — Ненавидь, — тихо говорит Чонгук, не поднимая глаз. Он аккуратно массирует отекшую лодыжку. — Ненавидь сколько влезет. Я заслужил. Но если ты сейчас встанешь и пойдёшь сам, ты порвёшь связки. И тогда твоя мама правда не увидит, как ты танцуешь. Он поднимает глаза. В них не осталось ни капли прежнего куража. Только усталая, собачья вина. Он размазывает грязь по лицу мокрым рукавом. — Я знаю, что я мразь, Тэхён. Я сам себе противен. Но дай мне просто... довести тебя домой. Я больше пальцем тебя не трону. Клянусь. Тэхён смотрит на него долго. Дождь стекает по лицу Чонгука, смешиваясь с чем-то очень похожим на слёзы (или это просто вода). Тэхён перестаёт вырываться. Он откидывается на спинку скамейки и закрывает глаза. — У меня завтра прогон. Если я пропущу, меня отчислят. Чонгук кивает. Он подхватывает Тэхёна на руки. Тэхён легкий, почти невесомый. От него пахнет не духами, а мокрой шерстью и скипидаром. Чонгук несёт его через весь двор, и ему плевать, что пацаны смотрят из окон. Плевать на гордость. Гордость осталась там, на мокрой скамейке, раздавленная чувством, которое Чонгук впервые испывывает в жизни — жалостью и уважением. *** Чонгук довёл Тэхёна до квартиры. Внутри было холодно и пусто. Батареи еле грели, а на кухне сиротливо стояла пачка дешёвых макарон и банка тушёнки. Чонгук заметил это краем глаза, но промолчал. Он уложил Тэхёна на старый диван, замотал ногу эластичным бинтом, который сам же и купил, и зачем-то пошёл на кухню. Тэхён слышал, как гремит посуда, как шипит масло на сковороде. Через двадцать минут Чонгук поставил перед ним тарелку с макаронами по-флотски и кружку горячего чая. — Ешь. — Я не просил. — А я не спрашивал. Ешь, говорю. Холодно, замёрзнешь. Тэхён смотрел на него исподлобья. В его глазах всё ещё плескалась ненависть, но она была какой-то уставшей, обессиленной. Он взял вилку. Чонгук сидел напротив и молча смотрел в стену. Когда Тэхён доел, Чонгук так же молча помыл посуду, бросил короткое «Выздоравливай» и ушёл. Тэхён остался один. В квартире пахло едой и чужим присутствием. Он ненавидел Чонгука. Но тарелка макарон была первой горячей едой за три дня. *** Чонгук стал тенью Тэхёна. Он больше не подходил близко, не заговаривал. Он просто... присутствовал. Если Тэхён шёл на репетицию поздно вечером, Чонгук сидел на лавочке через дорогу и делал вид, что слушает музыку в наушниках. Если Тэхён возвращался с тяжёлой сумкой, Чонгук шёл в двадцати шагах позади, отпугивая одним своим видом местную шпану. Однажды Тэхён споткнулся на лестнице. Чонгук дёрнулся вперёд, но замер, не дойдя двух метров. Тэхён сам поднялся, отряхнулся и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Хватит ходить за мной. Это жалко. — Я не за тобой. Мне просто по пути, — соврал Чонгук. — Тебе в другую сторону. — Я передумал. Тэхён фыркнул и хлопнул дверью подъезда. Но за дверью он остановился и прислушался. Шаги Чонгука удалялись. Медленные, тяжёлые. Тэхён поймал себя на мысли, что ждёт этих шагов теперь каждый вечер. *** Прошло две недели. Тэхён получил письмо из больницы. Он прочитал его прямо на улице, опустился на корточки у стены и замер. Чонгук видел это из своего укрытия. Он колебался ровно три секунды, а потом плюнул на всё и подошёл. — Что там? Тэхён поднял на него пустые глаза. — Маме хуже. Нужны деньги на лекарства. У меня нет. Чонгук сел рядом прямо на грязный асфальт. Они сидели плечом к плечу, и это было странно — человек, который две недели назад готов был сжечь его костюм, сейчас сидел и молча разделял его горе. — Сколько? — Что? — Сколько нужно денег? Тэхён горько усмехнулся. — Тебе-то что? Пойди лучше окно мне разбей или пуанты в грязь вываляй. Ты же это любишь. Чонгук стиснул челюсти. Он ожидал этого. Заслужил. — Я знаю, что я скотина, Тэхён. Я не знаю, как это исправить. Я не умею просить прощения. Меня никогда этому не учили. Но я могу достать деньги. Дай мне три дня. Он встал и ушёл, не дожидаясь ответа. Тэхён смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри что-то ломается. Злость. Злость уступала место чему-то более опасному — надежде. *** Чонгук исчез на три дня. Тэхён не признавался себе, но он ждал. Каждый вечер выглядывал в окно, прислушивался к шагам на лестнице. Никого. На третий день он уже ненавидел себя за это ожидание. «Придурок, он просто издевается. Сейчас вернётся и скажет: "Повёлся, балерина?"» На четвёртый день в дверь позвонили. Тэхён открыл. На пороге стоял Чонгук. Осунувшийся, с разбитой губой и ссадиной на скуле. Одетый в чужую, слишком нарядную куртку. Он молча протянул конверт. — Здесь хватит. И ещё на еду останется. Тэхён взял конверт дрожащими руками. — Откуда? Где ты был? — Неважно. — Чонгук, откуда?! — Скажем так, я вернул один старый долг. Кое-кому пришлось напомнить кулаками. Ничего серьёзного. Тэхён смотрел на его разбитое лицо и чувствовал, как к горлу подступает ком. Он ненавидел этого человека. Ненавидел за каждое унижение, за каждую слезу, за грязные пуанты и разбитое окно. Но сейчас перед ним стоял не тот наглый гопник. Сейчас перед ним стоял парень, который продал что-то своё (или рискнул жизнью), чтобы помочь ему. — Зачем ты это делаешь? — голос Тэхёна сорвался на шёпот. Чонгук долго молчал. Он смотрел куда-то в пол, сжимая и разжимая кулаки. — Потому что когда я увидел твои пальцы, перемотанные изолентой... — он запнулся. — Я понял, что ты сильнее меня. Ты каждый день дерёшься за свою мечту. А я... я просто мразь с района, которая может только ломать. Я хочу быть... другим. Хотя бы рядом с тобой. Он резко развернулся, чтобы уйти, но Тэхён схватил его за рукав. — Подожди. Чонгук замер. — У тебя кровь на губе. Зайди. Я обработаю. Это был первый раз, когда Тэхён сам позвал его внутрь. *** Они сидели на кухне. Тэхён неумело мазал разбитую губу Чонгука перекисью, и тот шипел, но терпел. Их колени соприкасались под маленьким столом. В комнате было тихо, только часы тикали на стене. — Почему ты вообще начал меня задирать? — спросил Тэхён. — Я же тебе ничего не сделал. Чонгук отвёл взгляд. — Ты был... красивый. И недосягаемый. Шёл, нос задрав, как будто весь мир — грязь под твоими балетками. А я... я грязь и есть. Мне хотелось, чтобы ты посмотрел на меня. Хоть как-то. Хоть с ненавистью. Тэхён замер с ваткой в руке. — Это самая тупая причина для травли, которую я когда-либо слышал. — Я знаю. — Ты мог просто подойти и сказать: «Привет». — Я не умею. Меня били за «привет». Мой батя говорил: «Бей первым, сынок, иначе сожрут». Тэхён вздохнул. Он отложил ватку и посмотрел Чонгуку прямо в глаза. — Я не простил тебя. То, что ты делал — это было жестоко. Очень. Я плакал из-за тебя почти каждый вечер. Чонгук сжался, как от удара. — Но... — Тэхён помедлил. — Я вижу, что ты пытаешься. И я дам тебе шанс. Один. Попробуй быть нормальным. Хотя бы попробуй. Чонгук кивнул. У него не было слов. Он просто сидел и смотрел на Тэхёна так, словно видел впервые. Тонкие черты лица, длинные ресницы, уставшие, но всё ещё горящие каким-то внутренним огнём глаза. — Спасибо, — прошептал он. — Я не подведу. *** С того дня всё изменилось. Чонгук больше не караулил Тэхёна, чтобы задирать. Он провожал его до училища и встречал после репетиций. Он таскал его сумку с костюмами. Он научился готовить что-то кроме макарон. Он даже устроился на автомойку, чтобы помогать Тэхёну с деньгами на лекарства для мамы. А ещё он начал приходить на репетиции. Сидел в углу зала, стараясь быть незаметным, и смотрел. Смотрел, как Тэхён взлетает в прыжке, как изгибается его спина, как капли пота срываются с кончиков волос. Это было красиво. Так красиво, что у Чонгука перехватывало дыхание. Однажды после репетиции Тэхён подошёл к нему, тяжело дыша. — Ну как? — Что «как»? — Как я танцевал? Чонгук честно ответил: — Я ни хрена не понимаю в балете. Но когда ты танцуешь, я забываю дышать. Тэхён улыбнулся. Впервые за всё время — искренне, открыто, не пряча глаз. — Это лучший отзыв, который я получал. Чонгук покраснел и уткнулся в телефон, делая вид, что ему пришло важное сообщение. Но Тэхён видел, как дрожат его руки. *** Прошёл месяц. Март ворвался в город сырым ветром и первым робким солнцем. Чонгук теперь почти жил у Тэхёна. У него был свой ключ, своя кружка и своя полка в шкафу. Он спал на полу на старом матрасе, потому что диван был слишком мал для двоих, а кровать у Тэхёна была одна — узкая, панцирная, скрипучая. В ту ночь Тэхён не мог уснуть. Болела спина после сложной поддержки на репетиции. Он ворочался, вздыхал, и в темноте раздался голос Чонгука: — Чего не спишь? — Спина. Пауза. Шорох. Чонгук поднялся с пола и сел на край кровати. — Повернись. — Зачем? — Повернись, говорю. Тэхён нехотя перевернулся на живот. Чонгук положил ладони ему на поясницу и начал мять мышцы. Грубые, сильные пальцы двигались осторожно, почти невесомо. Тэхён замер. Это было... странно. Приятно. Его тело, привыкшее к боли и дисциплине, отзывалось на эти прикосновения незнакомым теплом. — Сильно не дави, — прошептал он. — Я знаю. У тебя тут узел. Расслабься. Тэхён закрыл глаза. Чонгук массировал его спину, и в комнате было слышно только их дыхание. В какой-то момент Тэхён почувствовал, как Чонгук наклонился ниже, и его дыхание коснулось шеи. — Чонгук... — М? — Спасибо. Чонгук ничего не ответил. Он просто провёл ладонью по позвоночнику — медленно, от шеи до поясницы, — и убрал руки. — Спи. Завтра рано вставать. Он вернулся на свой матрас. Тэхён лежал и смотрел в потолок. Сердце колотилось как сумасшедшее. Он всё ещё чувствовал тепло чужих ладоней на своей коже. *** Это случилось через неделю. Тэхён вернулся с репетиции выжатый как лимон. У него не получилась сложная вариация, педагог накричал, и он чувствовал себя бездарностью. Чонгук ждал его дома. На плите стоял суп — кривой, пересоленный, но горячий. Тэхён вошёл, бросил сумку на пол и просто встал посреди комнаты, опустив плечи. — Что случилось? — Чонгук сразу всё понял. — Я бездарь. У меня ничего не получается. Я не попадаю в музыку, у меня слабый прыжок, и педагог сказала, что с такими данными мне не светит ничего, кроме кордебалета. Губы Тэхёна задрожали. Он ненавидел плакать при ком-то. Он отвернулся к окну, но плечи выдавали его с головой. Чонгук подошёл сзади. Он не стал говорить пустых слов. Он просто обнял Тэхёна со спины — крепко, надёжно, утыкаясь носом в его макушку. — Ты не бездарь. Ты самый талантливый человек, которого я знаю. А эта тётка... да пошла она. Ты танцуешь так, что у меня внутри всё переворачивается. Это чего-то стоит. Тэхён всхлипнул. — Ты просто не разбираешься в балете. — Да. Но я разбираюсь в красоте. А ты — самое красивое, что я видел в жизни. Тэхён повернулся в его руках. Их лица оказались близко. Так близко, что Тэхён видел каждую ресничку Чонгука, каждую мелкую родинку на его щеке. — Ты правда так думаешь? — прошептал он. — Я вообще редко думаю, — честно ответил Чонгук. — Но когда смотрю на тебя — начинаю. Тэхён улыбнулся сквозь слёзы. А потом подался вперёд и поцеловал его. Робко, неумело, едва касаясь губами. Чонгук замер на секунду, а потом ответил — жадно, отчаянно, будто боялся, что этот момент украдут. Они стояли посреди маленькой кухни, пахнущей подгоревшим супом, и целовались как подростки. И это было лучшее, что случалось с обоими за очень долгое время. Когда они оторвались друг от друга, Чонгук тяжело дышал. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я, наверное, с самого начала любил. Просто не понимал. Тэхён прижался лбом к его лбу. — Я тоже тебя люблю. И это самое странное, что со мной было. Чонгук засмеялся — хрипло, счастливо, и подхватил Тэхёна на руки. Тэхён взвизгнул от неожиданности. — Суп остынет! — К чёрту суп. В ту ночь они впервые уснули вместе на узкой кровати, прижавшись друг к другу так тесно, что невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой. *** Их отношения были похожи на танец — сложный, требующий постоянной работы, но невероятно красивый. Чонгук бросил курить (почти). Нашёл работу получше — грузчиком на склад. Тэхён готовился к самому важному конкурсу в своей жизни. Победа означала контракт с хорошим театром, гастроли, деньги. Шанс вытащить маму из долговой ямы и начать жить, а не выживать. Чонгук поддерживал его как мог. Он будил Тэхёна по утрам поцелуями. Он тёр его сбитые стопы мазью каждый вечер. Он сидел на всех прогонах и хлопал громче всех, даже когда хлопать было не принято. Но была проблема. Чонгук не вписывался в новый мир Тэхёна. *** Тэхёна пригласили выступить на закрытом благотворительном гала-концерте. Там должны были быть спонсоры, критики, важные люди. Тэхён попросил Чонгука пойти с ним. — Я не умею в таких местах, — сразу сказал Чонгук. — Я скажу что-то не то. Или оденусь не так. Или разобью что-нибудь. — Ты мне нужен там, — Тэхён взял его за руку. — Пожалуйста. Я боюсь один. Чонгук согласился. Он купил (на последние деньги) дешёвый пиджак в секонд-хенде и попытался зачесать волосы. Выглядел он как дворовый пёс, которого нарядили в человеческую одежду. Но Тэхён посмотрел на него и сказал: «Ты красивый». Вечер был кошмаром. Чонгук стоял у стены с бокалом шампанского, которое не пил, и чувствовал себя невидимкой. Вокруг порхали люди в дизайнерских нарядах, говорили на каком-то птичьем языке о премьерах, фуэте и гран-батманах. К Тэхёну подошёл Минхо — солист, красавчик с идеальной осанкой и холёными руками. Он положил ладонь Тэхёну на талию (слишком интимно, слишком по-хозяйски) и сказал: — Тэ, ты был божественен. После такого выступления грех не поехать отмечать. Поехали с нами в «Сафари», там сегодня наши все. — Я с Чонгуком, — Тэхён кивнул в сторону стены. Минхо скользнул по Чонгуку взглядом, каким смотрят на грязь под ногами. — А... это твой... друг. Ну, бери друга. Если ему там будет комфортно. Чонгук сжал бокал так, что тот едва не треснул. Тэхён заметил это и быстро ответил: — Мы, наверное, домой. Устали. Минхо пожал плечами и упорхнул. Но вечер был испорчен. Всю дорогу домой они молчали. В квартире Чонгук сорвал с себя пиджак и швырнул его в угол. — Я тебе там не нужен, — сказал он глухо. — Ты там свой. А я — как бельмо на глазу. — Не говори так. — А как? Я видел, как этот твой Минхо на тебя смотрел. И как ты на него смотрел. — Я на него не смотрел! Он просто коллега! — Он трогал тебя. Вот здесь, — Чонгук ткнул пальцем в воздух у своей талии. — И ты не отодвинулся. Тэхён устало потёр лицо. — Чонгук, это балет. Там все друг друга трогают. Это работа. Поддержки, адажио... Это ничего не значит. — Для тебя, может, и не значит. А для меня — значит. *** С того дня между ними пролегла трещина. Чонгук стал замкнутым, молчаливым. Он всё так же провожал Тэхёна, всё так же тёр ему стопы, но что-то ушло. Тэхён чувствовал, как Чонгук отдаляется, но у него не было сил бороться — конкурс приближался, репетиции выматывали, маме снова стало хуже. Однажды Тэхён вернулся домой в два часа ночи. Чонгук сидел на кухне в темноте. — Ты почему не спишь? — Где ты был? — На дополнительной репетиции. Минхо помогал мне с поддержкой, я всё время срываюсь. — Минхо, — Чонгук горько усмехнулся. — Конечно. Минхо. А я тут сижу, как дурак, суп грею. — Чонгук, перестань. Я устал. — Я тоже устал, Тэхён. Устал быть твоей тенью. Устал чувствовать себя ничтожеством рядом с твоими друзьями. Устал ждать, когда ты выберешь меня. — Я выбрал тебя. Я с тобой. — Ты со мной, потому что я удобный. Я таскаю твои сумки, тру тебе ноги, жду дома. А как только появляется кто-то... равный тебе, ты там. В своём мире. Куда мне хода нет. Тэхён задохнулся от обиды. — Ты хоть понимаешь, что я ради нас пашу как проклятый? Я хочу выиграть этот конкурс, чтобы у нас были деньги! Чтобы мы могли нормально жить, а не считать копейки! — Мне не нужны деньги! — Чонгук вскочил. — Мне нужен ты! Но тебя всё время нет! — А что мне делать?! Бросить танцы и сидеть с тобой на кухне? Этого ты хочешь?! — Я хочу, чтобы ты хоть раз посмотрел на меня не как на того гопника из подворотни! Они кричали друг на друга впервые за всё время. Слова летели как пощёчины. Тэхён плакал, Чонгук метался по кухне, сжимая кулаки. — Знаешь что? — голос Чонгука вдруг стал тихим и ледяным. — Я устал. Я правда устал. Я думал, что если буду стараться, то стану достоин тебя. Но я не стану. Я всегда буду тем парнем, который кидал грязь в твои пуанты. И ты никогда этого не забудешь. И я сам никогда не забуду. Он схватил свою старую серую толстовку и пошёл к двери. — Чонгук, стой! — Прощай, Тэхён. Танцуй. У тебя хорошо получается. Дверь хлопнула. Тэхён остался один в пустой квартире. Он опустился на пол и завыл, обхватив колени руками. *** Две недели без Чонгука. Тэхён двигался как робот. Репетиция, больница к маме, домой, в пустоту. Он не знал, где Чонгук. Телефон молчал. Ключи от квартиры Чонгук оставил на тумбочке в прихожей. Тэхён выиграл конкурс. Ему вручили диплом, контракт, букет белых роз. Он стоял на сцене, улыбался для фотографов, а внутри было мертво. Минхо обнимал его, что-то шептал на ухо, но Тэхён не слышал. Он искал глазами в толпе серую толстовку. Не нашёл. После банкета он вернулся в пустую квартиру. Сел на пол в репетиционном зале (он часто приходил туда ночью, когда не мог спать). Включил камеру на телефоне. И запел. «We were good, we were gold Kinda dream that can't be sold We were right 'til we weren't Built a home and watched it burn» Его голос срывался. Слёзы текли по щекам, и он не вытирал их. «I didn't wanna leave you I didn't wanna lie Started to cry but then remembered I can buy myself flowers» Он вспомнил, как Чонгук однажды принёс ему охапку полевых ромашек — просто так, без повода. Как стоял в дверях, красный от смущения, и бурчал: «Они как ты. Тонкие и пахнут летом». «Write my name in the sand Talk to myself for hours Say things you don't understand I can take myself dancing» Он вспомнил их единственную поездку на море. Чонгук тогда пальцем вывел на песке «Ким Тэхён» и сфотографировал. Сказал: «Когда ты станешь знаменитым, я продам это фото за миллион». «And I can hold my own hand Yeah, I can love me better than you can» На этой строчке он сорвался окончательно. Уронил телефон, закрыл лицо руками и зарыдал в голос. Он не мог любить себя лучше. Он вообще не умел любить себя. Только танцевать. И только когда танцевал для Чонгука, он чувствовал, что живёт по-настоящему. Он поднял телефон и нажал «отправить» в сторис. Без фильтров, без музыки, без текста. Только его заплаканное лицо и последние слова песни, повисшие в воздухе. *** Тэхён почти не спал. В восемь утра он вышел из подъезда с сумкой — нужно было ехать в театр, подписывать контракт. Жизнь продолжалась, даже если внутри всё умерло. На скамейке у подъезда сидел Чонгук. В той самой серой толстовке. Осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Он смотрел на Тэхёна, и в его взгляде было столько боли, столько надежды и столько страха, что Тэхён замер на месте. Чонгук медленно встал. В руках у него был букет. Не розы, не ромашки. Обычные полевые цветы, которые растут у дороги — васильки, колокольчики, что-то жёлтое и пушистое. Смешной, нелепый, трогательный букет, перевязанный старой атласной лентой. — Я видел сторис, — голос Чонгука был хриплым, будто он не спал всю ночь. — Я... я идиот. Я всё испортил. Тэхён молчал, глядя на цветы. — Я не умею любить лучше, — продолжил Чонгук. — Я умею только сильнее. И я знаю, что я тебе не ровня. Я знаю, что твой мир — он другой. Но я хочу быть в нём. Хотя бы стоять у стены и смотреть, как ты танцуешь. Хотя бы ждать тебя дома с супом. Хотя бы... просто быть рядом. Он сделал шаг вперёд. — Тэхён, я облажался. Я ревновал, потому что боялся тебя потерять. И потерял. Но я не могу без тебя. Я пробовал эти две недели — не могу. Я хожу мимо твоего дома каждый день, как придурок. Я слушаю твою дурацкую музыку в наушниках. Я даже балет начал смотреть на ютубе, чтобы понимать, о чём ты говоришь. Тэхён всхлипнул. — Ты правда смотрел балет? — «Лебединое озеро». Три раза. Я всё равно ни хрена не понял, но ты там, в голове, танцевал лучше. Тэхён засмеялся сквозь слёзы. Он взял букет, уткнулся в него носом и вдохнул запах лета, пыли и чего-то родного. — Я люблю тебя, дурак, — прошептал он. — Я тоже тебя люблю, балерина. Чонгук обнял его — крепко, до хруста рёбер, будто боялся, что Тэхён исчезнет. Тэхён обнял его в ответ, уронив сумку на асфальт. Они стояли посреди серого двора, у подъезда панельной девятиэтажки, и целовались, как в первый раз. Где-то наверху хлопнула форточка, и женский голос крикнул: «Чонгук, ты опять? Дай человеку на работу пройти!» Чонгук оторвался от Тэхёна и крикнул в ответ: — Он никуда не идёт! Он со мной остаётся! Тэхён засмеялся, уткнулся лбом в его плечо и подумал, что, наверное, это и есть счастье. Не на сцене, не под софитами. А здесь, в обнимку с бывшим гопником, с букетом придорожных цветов, под крики соседей. — Чонгук. — М? — Пошли домой. Я есть хочу. — Суп сварить? — Угу. Только в этот раз не пересоли. — Не обещаю. Они поднялись по лестнице, держась за руки. Впереди было ещё много проблем: контракт, гастроли, мама в больнице, их разные миры. Но сейчас, в это утро, всё было правильно. Потому что любовь — это не когда легко. Любовь — это когда выбираешь друг друга снова и снова, даже после самых громких ссор. А цветы... цветы можно купить и самому. Но гораздо приятнее, когда их приносит тот, кого ты любишь. Даже если это просто васильки с обочины. КОНЕЦ