Я приму тебя любым

Осаму всегда чувствовал себя одиноким. Это не было тем элегантным одиночеством, о котором пишут в книгах, – нет, это была гниющая, липкая пустота, которая въелась в его кости задолго до того, как он научился держать пистолет. Никто никогда не понимал его. И дело было даже не в том, что люди не пытались – они не хотели. Им было удобно верить в ту версию Осаму Дазая, которую он им показывал: весёлого самоубийцу, гениального идиота, человека без тормозов и без обязательств. Ацуши видел в нём наставника. Куникида – обузу, к которой привык. Мори когда-то видел инструмент. Но никто – ни один человек за всю его жизнь – не смотрел на него и не видел его настоящего. Того, кто каждую ночь считает трупы за закрытыми веками. Того, кто просыпается с криком, но научился кричать без звука. Пускай он перебрался на светлую сторону после Мафии. Пускай сменил чёрное пальто на бежевый плащ, а запах крови на аромат офисного чая. Но что изменилось на самом деле? Только декорации. Вместо тьмы – серая, выцветшая декорация счастья. Вместо врагов – коллеги, которые смотрели сквозь него, а не на него. Он всё так же улыбался, шутил и каждое утро надевал маску приятного, безобидного чудака, потому что правда была слишком уродливой, чтобы показывать её людям, которые не умеют смотреть в бездну. Сегодняшний день был особенно тяжёлым. Агентство вело дело, в котором погиб ребёнок, и в ходе расследования проводился допрос, где Осаму улыбался и говорил ласковые слова убийце, чтобы вытянуть признание. А потом – чай с коллегами, смех Ацуши, ворчание Куникиды, будничная офисная рутина, от которой хотелось выть. Но он продержался. Всегда держится, ведь у него большой опыт притворяться живым. Но когда дверь его маленькой квартиры захлопнулась за спиной, он почувствовал, как мир начинает расползаться по швам. Воспоминания полезли наружу, как черви из гниющей почвы: Портовый Мафия, кровь на руках, лица тех, кого он убил лично, и тех, кого убил приказами, а ещё Одасаку… Одасаку, который умер на его руках и сказал: «Будь там, где светлее». А что, если он ошибся? Что, если света нет нигде? Что, если он просто перепрыгнул из одной тьмы в другую, просто выкрашенную в другие цвета? Дазай не заметил, как это произошло. Просто в какой-то момент опустился на колени прямо посреди прихожей, в пальто, в ботинках, с ключами, которые всё ещё сжимал в руке. А потом ключи выпали, звякнув о паркет. Но было всё равно на это. Осаму прикрыл лицо ладонями и зарыдал. Это были не красивые слёзы. Не те кинематографичные капли, которые скатываются по щеке под скорбную музыку. Это была истерика в чистом виде – уродливая, громкая, рвущая горло. Всё тело дрожало, плечи ходили ходуном, из груди вырывались хриплые, нечеловеческие звуки. Слёзы лились сквозь пальцы, заливая манжеты рубашки, капая на воротник пальто, смешиваясь с уличной грязью на полу. Он сидел на коленях в собственной прихожей, взрослый мужчина, гений, монстр, и рыдал так, как рыдают дети, потерявшие всё, что у них было. Потому что он и был ребёнком. Ребёнком, которого бросили ещё очень давно, и не подарили даже капли любви… Все его попытки суицида – веревка, рвущаяся под тяжестью тела; вода, выталкивающая его на поверхность, словно сам мир отказывался его принимать; яды, которые почему-то не срабатывали – все они были не просто криком о помощи. Они были мольбой о том, чтобы кто-то увидел, пришёл, а после сказал: «Ты не один». Но никто не приходил. Никогда. — За что? — прошептал он в ладони с очередным всхлипом. — Я не могу... не могу больше один… Пожалуйста… кто-нибудь... Но через минуту – или через час, он не знал – тишину нарушил другой звук. Щелкнул замок, который Дазай не услышал за шумом собственных рыданий. Но он почувствовал холодок, пробежавший по спине, от чужого присутствия. — Осаму. Этот голос... тихий, чуть растягивающий гласные, с лёгким акцентом, который делал каждое слово похожим на начало молитвы. Голос, который он ненавидел, но, который ждал. Дазай поднял голову. В полумраке прихожей, освещённой только тусклым светом из окна, стоял Фёдор Достоевский. В своей неизменной светлой одежде, бледный как смерть, с фиолетовыми глазами, которые в темноте казались двумя бездонными колодцами. Он смотрел на Осаму – на этого разбитого, мокрого, трясущегося человека на полу – и в его взгляде не было ни капли жалости. Жалость была бы оскорблением. В его взгляде было всепоглощающее понимание, от которого хотелось одновременно бежать и падать в него, как в омут. — Убирайся. — прохрипел Осаму с нотой усталости. — Я не хочу, чтобы ты видел меня таким... слабым, жалким… — Каким? — Федор опустился на корточки напротив него, оказавшись на одном уровне. Его лицо было в нескольких сантиметрах от лица Дазая. — Осаму-кун, ты путаешь слабость с усталостью. А усталость – это не стыдно. — Заткнись. — Нет. — спокойно ответил Федор. — Ты слишком долго притворялся, что тебе всё равно. Что боль – это не боль. Что одиночество – это свобода. Но сейчас ты на коленях в собственной прихожей, Осаму. Ты плачешь. Ты разбит. И я единственный, кто это видит. Знаешь, почему? Дазай молчал, только слёзы продолжали течь по опухшим щекам. Он не мог остановить их. Он вообще ничего не мог контролировать – ни тело, ни голос, ни эту унизительную, выворачивающую наизнанку истерику. — Почему ты здесь? — прошептал Осаму место ответа. — Каждый раз... когда мне хуже всего... ты приходишь. Зачем тебе это? Я твой враг. Я должен быть для тебя никем. Мусором, которого нужно уничтожить. — Мусором? — Фёдор медленно улыбнулся, но в улыбке не было насмешки – лишь грусть. — Если бы ты был мусором, Осаму, я бы даже не заметил, когда ты упадёшь. Но я всегда замечаю. Потому что ты – единственный человек в этом мире, который смотрит в ту же бездну, что и я. Только ты не научился в ней жить. Ты в неё падаешь. Снова и снова... А я прихожу, чтобы вытащить тебя. Не потому, что ты мне нужен как враг или союзник. А потому, что... Он замолчал, и в тишине стало слышно, как тяжело, надрывно дышит Дазай. — Потому что что? — выдохнул Осаму дрожащим голосом. — Скажи это. Скажи, чтобы я наконец понял, почему чудовище вроде тебя каждую ночь становится моим ангелом. — Потому что я люблю тебя. — ответил Фёдор просто. — Не так, как любят герои в книгах. А так, как любят единственный источник тепла в бесконечном холоде. Ты не должен быть идеальным, Осаму. Ты не должен улыбаться. Ты не должен притворяться. Ты можешь разбиться вдребезги – и я соберу тебя. Даже если порежусь об осколки. Осаму смотрел на него широко раскрытыми, красными глазами, по щекам снова текли слёзы, но теперь это были не слёзы боли, а слёзы чего-то, чему он не мог дать название. Слишком долго он был один, где никто не говорил ему таких слов. — Ты... ненормальный. Ты понимаешь это? — Абсолютно. — кивнул Фёдор. — Но я хотя бы не притворяюсь нормальным, как ты. А это убивает тебя быстрее, чем все твои попытки суицида вместе взятые. Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся мокрой щеки Осаму, стирая дорожку из слёз. — Позволь мне остаться сегодня. — тихо просил Фёдор. — А если я откажусь? — прошептал человек, в чьих глазах не было сопротивления – только страх перед тем, что он слишком сильно хочет согласиться. — Ты не откажешься. — уверенно ответил Фёдор. — Потому что ты слишком сильно устал быть один. И, я уверен, каждую ночь ты засыпаешь с мыслью, что было бы легче не проснуться. Осаму закрыл глаза. Его плечи снова затряслись, но теперь это была не истерика – это было то, что случается, когда стена, которую ты строил годами, рушится от одного прикосновения. — Я не знаю, как... — прошептал он. — Как быть с этим. Я не умею... принимать помощь. Я привык, что никто не приходит. — Тогда учись. — сказал Фёдор, придвигаясь ближе и обхватывая лицо Осаму ладонями. — Учись прямо сейчас на холодном полу своей дурацкой квартиры. Учись тому, что иногда можно просто упасть – и кто-то поймает тебя. — А если ты уйдёшь? — спрашивает, всхлипывая. — Если завтра ты исчезнешь и оставишь меня одного? — Я не уйду. — ответил Фёдор со всей уверенностью. — Ты – моё наваждение, Осаму. Моя самая тёмная и неправильная слабость. А я не отрекаюсь от своих слабостей. Дазай судорожно вздохнул и вдруг сам, без принуждения, упал вперёд, уткнувшись лицом в чужое плечо. Руки Федора мгновенно обхватили его, прижимая к себе так крепко, будто он боялся, что Осаму исчезнет, растворится в воздухе, если ослабит хватку. — Я так устал. — прошептал Осаму в ткань чужой рубашки. — Федя, я так устал... быть сильным. Улыбаться… Делать вид, что мне не больно. Я хочу... я хочу просто быть никем. Чтобы можно было плакать, не стыдясь. — Будь. — ответил Фёдор, гладя его по волосам успокаивающими движениями. — Будь никем. Будь слабым, разбитым… Я приму тебя любым. Уже принял ещё тогда, когда ты впервые посмотрел на меня не как на врага, а как на равного. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо Осаму, и медленно поцеловал мокрую дорожку от слезы на его щеке. — Не надо. — слабо прошептал Осаму, но не отстранился. — Там... солёно. — Я знаю. Он целовал лицо Осаму – лоб, закрытые веки, нос, уголки губ – медленно, будто совершал священный ритуал. И каждое прикосновение его губ было как обещание: «Я здесь и никуда не уйду. Ты не один». — Почему ты так добр ко мне? — прошептал Осаму, когда слёзы наконец иссякли, оставив после себя только странную лёгкость. — Ты же... сам убивал людей. Ты – монстр. Такой же, как и я. — Монстры тоже умеют любить. — тихо ответил Фёдор, прижимаясь лбом к его лбу. — Ты говоришь странные вещи. — выдохнул Осаму. — Я всегда говорю странные вещи. — пожал плечами Фёдор. — Но ты меня слушаешь. И это страннее всего. Они сидели на холодном полу, обнявшись, пока дыхание Осаму не выровнялось, а дрожь не ушла полностью. Фёдор не торопил его, не спрашивал, готов ли он встать, просто держал, баюкал, тихо напевая что-то на русском, похожее на грустную мелодию, в которой было больше боли, чем в любом человеческом крике. — Федя. — позвал Осаму через какое-то время спокойным голосом. — Ммм? — Мне холодно. — Тебе всегда холодно. — Федор поцеловал его в макушку. — Но сегодня я согрею тебя. Обещаю. Он помог Осаму медленно подняться, поддерживая под локоть, когда того шатнуло. Они прошли через тёмную квартиру в спальню, где Фёдор уложил парня на холодную простыню первым, а сам лёг рядом и сразу же притянул к себе, укрывая их обоих одеялом. Осаму оказался в коконе из чужих рук, неожиданно тёплых для того, кого все считали ледяным. — Расскажи мне что-нибудь, — попросил Осаму, закрывая глаза и прижимаясь спиной к чужой груди. — Что-нибудь... не страшное. — Хорошо. — прошептал Фёдор с лёгкой нежностью, которую он никогда и никому не показывал до этого. — Я расскажу тебе о белых ночах в Петербурге. О том, как небо не темнеет до самого утра, и кажется, что тьма отступила навсегда. Ты бы хотел увидеть это однажды? — С тобой? — тихо спросил Осаму. — Со мной. — ответил Фёдор. — Тогда... может быть. Дыхание Осаму становилось всё глубже и ровнее. Кошмары, которые обычно приходили каждую ночь, сегодня почему-то заблудились по дороге или просто не решились войти туда, где их место занял кто-то более страшный и более любящий одновременно. Фёдор смотрел в потолок, гладя спящего Осаму по волосам, и думал о том, как странно устроен мир. Он, человек, которого называли дьяволом, каждую ночь становился чьим-то спасением. И в этом не было ни капли иронии. Было только то, что оба они слишком долго были одни – и наконец нашли друг друга в темноте. — Сладких снов, Осаму. — прошептал Фёдор, касаясь губами его затылка. — Завтра будет новый тяжёлый день… Но эту ночь никто у него не отнимет – эту ночь, когда он впервые за долгие годы позволил себе упасть и был пойман, когда его слёзы кто-то целовал, не брезгуя их солёной горечью, когда чужие, такие холодные обычно руки согревали лучше любого одеяла, а тихий голос с лёгким акцентом шептал слова, которые не лечили, но хотя бы признавали его боль настоящей. И пусть завтра они снова станут врагами, пусть рассвет принесёт новые маски и новую ложь, но в эту ночь – в эту единственную, тихую, мокрую от слёз ночь – Осаму Дазай не был один, и, может быть, этого достаточно, чтобы прожить ещё хотя бы один день.