Cолги для меня нежно своим поганым ртом

***

Дым от курильниц помогал обманывать себя — было легче не видеть и представлять кого-то ещё. Благовония душили, но запах тела рядом больше не мучил до рвотных позывов. Почти. Тяжесть сверху нависала, угрожая раздавить и изничтожить чувство свободы вокруг и внутри. Шэнь Цинцю поморщился от мокрого рта по шее. Если так продолжится, он останется снизу — скованный, сдавленный и неподвижный на бесконечно долго, пока в Бинхэ не угаснет желание быть в ком-то от невозможности быть в себе. В себе демон был всё реже, теряя разум стремительно и с размахом. Обрушить три мира и возвести на руинах хаос, подобный хаосу в своей голове? Цинцю нырнул рукой к дрогнувшим мышцам живота, сделал намёк на ласку, размазав пот по коже — Бинхэ замер, прихватив зубами плечо. Угроза? Цинцю смешно и тошно, рука уверенно сжимает изученный со всех углов крепкий стояк.   Бинхэ, напряжённый и на пару вдохов-выдохов неподвижный, с тихим стоном сдаётся движениям в меру грубым и в меру нежно-точным, а после перехватывает запястье, запрещая вести. — Я позволял меня трогать? Цинцю молчит. Едко отвечать — подставлять под удар больше других, чем себя, но терпеть безропотно — как одобрять скотское отношение не только от безысходности на деле, но и в душе. — Хочешь меня там порадовать — возьми в рот. Цинцю бледнеет.   — Нет? Тогда раздвинь ноги. Бинхэ пах кровью. Каждый раз. Он смыл её, прежде чем вломиться в покои без стука и в нетерпении, но запах сражений за лучшее место в нелучшей жизни въелся в плоть и кости.  Метка искажала лицо, текла по шее, плечам, груди — Цинцю видел стекающие капли крови. — Если тебя снова вырвет, — Бинхэ угрожал словом, взглядом — внимательно следил за состояньем человека под собой. Цинцю и правда боролся с комом в горле, но привычно смешал отвращение с извращённым удовольствием от преодоления себя и поднялся, чтобы уткнуться губами в губы. Бинхэ замер, ощутив дрянной язык, просящий впустить. Цинцю отдавался, насмехаясь, и этим злил. Нужно было связать и взять его без игр и притворства, без длинных пальцев, стремящихся добраться до уязвимых струн надежды. Надежды на взаимность в чём-то менее разрушительном, чем ненависть. Цинцю целовал, упиваясь своим мерзотным положением, стремясь не то наказать себя, не то морально добить Бинхэ.   Выживший в Бездне, чтобы править и подчинять, метался между злым отчаяньем и унижением. Как унизительно, когда стоит на того, у кого на тебя рвотные позывы. Позволять Цинцю ласкать себя — как глотать презрение. Пытаться приласкать самому — оскорбительно бесполезно. Цинцю безразличен в любви, но находчиво активен в издевательствах над душой и телом. — Я здесь, не потому что хочу тебя. Разве забыл? — Цинцю, а ты не забыл, сколько в тебе моей крови? Хотеть или не хотеть — не твой выбор. Твой выбор — течь самому, или когда я желаю. В ответ губы Цинцю ломаются в кривой улыбке — маска треснула, гордость посыпалась с лица. Цинцю боялся. Бинхэ чувствовал чужой страх перед потерей контроля. — Ну так желай. Получишь, что хочешь, но без моей помощи, — голос не дрожал, но пальцы впились в простыни, сгребая остатки самообладания перед падением в чужую похоть и в своё беспамятство. Это не то, что хотел Бинхэ, однако не Цинцю ли учил, что нельзя получить всё, что хочешь? Всё, что хочешь — нельзя. Всё, что можешь — вполне. Цинцю, с порозовевших лицом и лихорадочным блеском в глазах, выглядел так, будто был болен, при смерти или одержим. Бинхэ лениво раздвинул ослабевшие ноги и проверил чужой интерес. — Без моей помощи у тебя вообще на кого-нибудь стоит?  — А у тебя? — Сууука… — Бинхэ склоняется, чтобы почувствовать жар и тающее сопротивление. Пальцы вошли без труда, и Цинцю замер в болезненном напряжении, стараясь не двигаться навстречу. Бинхэ больше не злился. Внутри так привычно туго и горячо, что невозможно не впасть во все воспоминания разом о восхитительной тесноте и хлюпающей растраханности после очередного захода. Тело Цинцю тоже помнит. Мышцы начинают мелко подрагивать, а грудная клетка вздыматься так, будто Бинхэ уже внутри и выбивает дух в своём привычном зверином темпе. — В какой позе хочешь? Цинцю ошпаривает злым взглядом. — В какой позе хочу или с какой начнём? — Верно. Так с какой? — Отсоси мне. Бинхэ смотрит испытывающе на покрасневшее лицо, приоткрытые губы, вспотевшие виски — паразиты разогрели Цинцю до полуобморочного состояния. Если взять у него в рот сейчас, то картина будет покрасочней страдальцев в темнице на дыбе. И Бинхэ берёт, а Цинцю задыхается и захлёбывается в отвращении от мерзкого мокрого языка, рта до глотки на своём члене и пугающего желания отрезать голову демону и оставить истекать кровью между своих ног. Фантазия так хороша, что Цинцю кончает, застав врасплох. Бинхэ раздражённо снимается, вытирает губы тыльной стороной ладони. — И о ком думал? — О тебе. Чуткий демонический слух подтверждает сказанное. Сердце не сбилось с ритма — не лгал. — Неужели? Цинцю улыбается лениво и хищно, до мурашек вдоль спины. Так он улыбался, прежде чем наказать. Давно. В прошлой жизни. Кровь вскипает. Бинхэ хочет убивать, казнить, мстить… и забыть. А если не забыть, то забыться. — Цинцю… твое тело лжёт мне сладко под действием крови, но солги для меня нежно и своим поганым ртом. — Зачем мне это? — Я отпущу Цинъюаня… — Лжёшь. — Видишь, лгать легко. Солги для меня, Цинцю. Я знаю, ты в этом хорош. Цинцю молчит долго, а после толкает Бинхэ в плечо и встаёт, чтобы упасть сверху. Бинхэ лежит под водопадом чёрно-шёлковых пут, под взглядом, ищущим способ удержать и убить, а затем протыкающий холод зелёных глаз отступает, черты лица смягчаются, уголки губ поднимаются в намёке на нежность и тепло. Бинхэ в ужасе, в каком давно уже не был, но позорный страх перед исполнением неисполнимого загоняется куда подальше. Цинцю прикрывает глаза, а когда вновь открывает, Бинхэ видит слёзы и горькое сожаление. — Я был не прав… так не прав, Бинхэ… — Цинцю всхлипывает, привстаёт и направляет давно ждущий член в себя. Бинхэ теряет дыхание и мысли от стекающих слёз, роняемых слов и опускающейся тесноты. — Я был так жесток и жалок, — Цинцю объезжает тело и дробит на части разум. — Так жалок в своей зависти к тебе. Бинхэ чувствует, как удлиняются клыки. Хочется заткнуть, вспороть горло и слушать, слушать, слушать… — Я знал, ты будешь сильнее, лучше… бооольше, — Цинцю опускается до самого конца, и Бинхэ кончает позорно быстро. — Ммм, — Цинцю не торопится слезать, смотрит сыто и зло. — Пожалуй, буду лгать тебе почаще. Бинхэ не знает, кого хочет прикончить больше — Цинцю или себя.