41,5 - 27,5

Для Чимина — совершенно нормально, заметив, что Юнги заснул на диване в гримёрке, подойти к нему и укрыть своей толстовкой. Для Юнги — в порядке вещей, принести чашку чая для того, чтобы он погрел об неё ладони.  В машине, по дороге обратно в общагу, они изучают биографию Рика Оуэнса — Юнги держит телефон, Чимин притёрся щекой к плечу.  — Офигеть, у него дома саркофаг... Хах, ты, кстати, когда спишь, мумию напоминаешь! — Лицом?  — Позой.  — Это самообнимашки.  — Оу.  Рука Чимина скользит по поясу — над ремнём, пальцы цепляются за бок.  — И чего ты?  — Мр.  Юнги хочется хрустящей салатной зелени. Чимину хочется подогретый эклер.  — Маленькие дети охотнее пьют грудное молоко, если мать накануне поела чеснок.  — А у меня, кажется, слетел пластырь от мозоли на пальце...  — Стяжку поверх надевай, и ещё раз тебе говорю — присмотрись к обуви Рика Оуэнса.  — Это не совсем мой стиль, тебе он больше идёт.  — И тебе бы тоже пошло.  — Я подумаю.  Ездить вместе по магазинам тоже совершенно нормально и в порядке вещей. Подбирать и оценивать одежду — имея практически одинаковый рост. Чимин заглядывает за шторку и просит верить не зеркалам, а его глазам. Юнги путается, где там было чьё, складывая пакеты в общую кучу.  Между ними тот уровень близости и доверия, который имеет успокоительный эффект. Всё меняется в первый по-настоящему холодный осенний день — Юнги ищет Чимина, не отвечающего на сообщения. Ходит по комнатам, спрашивая, видел ли кто — Намджун советует поискать у Чонгука, поскольку слышал смех оттуда.  В спальне переливаются неоновые огни, похожие на северное сияние. На кровати — гора одеял, начинающая шевелиться от вопроса: «А где Минни?» И это кошмарно. Сонный и лохматый Чонгук смотрит вниз, улыбаясь. Кто-то копошится в его объятиях, разворачиваясь, и со сладким зевком Чимин высовывается наружу. Довольный донельзя, взъерошенный и румяный.  — Ой, а здесь воздух всё ещё прохладный... Ты что-то хотел, хён?  Юнги чувствует подступающую тошноту, отрицательно качает головой и уходит.  В студии Хосока стало меньше цветастых подушек-ромашек и больше толстых пледов. Закутавшись, Юнги ждёт, когда таблетка изотоника растворится в стакане воды.  — Так ты ревнуешь или не ревнуешь? Давай не брать в расчёт социально неодобрение ревности, по-честному — да?  — Я не знаю, как это объяснить.  — Но тебе тяжело. — Умом я всё понимаю. Это стопроцентно приятно, полежать на ком-то большом и тёплом... — А, типа это могли бы быть мы с тобой, но ты выбрал Чонгука?  — Спасибо, можешь ещё раскалённые угли на меня посыпать.  Не хочется никаких физических контактов, и аппетита нет, и погода дурацкая, и настроение портится, и находиться рядом с Юнги становится невозможно. Чимин злится, когда его отвергают.  — В чём дело?  — Я занят. — Я тебе не помешаю. — Помешаешь.  — Можно я хотя бы обниму тебя, перед тем как ты уйдёшь?  — Нет, иди обнимайся с... — О-о-о. Так вот оно что. Чонгук. Это было исключительно платонически. — Это было буквально физически.  — И что?  — Ничего.  — Нет смысла растягивать это. Конфликт. Сейчас мы закопаем топоры, а потом взорвёмся. Мы уже проходили через подобное, если не найти решение сразу — действие, то тревожные мысли отравят мозг, и нам обоим станет только хуже.  — Чимини, у меня ни сил ни желания продолжать разговор.  — Скажу за себя — я знаю, что Чонгук готов сделать для меня что угодно. Я ценю и благодарен, но для меня это навсегда останется в формате дружбы. Он не требует большего, мы не переходим границы. Если тебя это не устраивает, тогда подумай, готов ли ты стать человеком-подушкой.  — Что?  — Ложась спать — освободи место рядом, подвинь кумамона. — Я, блядь, ненавижу, когда у людей всё так просто. Просто! Для тебя просто, для меня нет, если ты станешь регулярно пастись в моей кровати, это непросто. — Хорошо. Я не до конца понимаю, но принимаю. Это будет непросто, договорились.  Юнги нервничает весь вечер. Ситуация кажется абсурдной — не попадать бы в неё, да уже поздно. С каких пор всё стало серьёзным? С момента, когда он увидел как Чимину очень хорошо не с ним. А будет ли, а получится ли, а надо ли — отвлечься бы на что-нибудь, через год это всё если вспомнится, покажется охуительно смешным? Они ведь уже засыпали вместе. Целомудренно. Как дети. Чимин ещё отчитывал Юнги за привычку снимать футболку сразу с кофтой и копить эти наборы многослойностей комками повсюду. А Юнги недоумевал над умением Чимина раздеваться во сне, укутываясь в одеяло по уши.  Прочих условий оговорено не было — они не упоминали массажное масло, цветы на прикроватной тумбочке, благовония. Юнги не менял постельное бельё, и направляется в спальню нахмурившись, не зная, как подготовиться.  Чимин уже там, лицом в подушку. Судя по тихому сопению — спящий. Вздохнув, Юнги тоже ложится — как обычно на спину.  Раз барашек, два барашек, три барашек, глаза — наверх, закатить как у куклы с длинными ресницами, и четыре барашек, пять барашек... Овечка номер шесть. Семь. Во...  — Привет.  Приподнявшись на локтях, Чимин зависает ненадолго, пододвигается ближе, и закидывает конечности поверх тела Юнги.  — Это датчики движения.  — Для чего?  — Если ты встанешь, то и мне пора.  — Я проснусь пописать?  — Ты не ходишь по ночам в туалет. Что чувствуешь?  — Меня атаковало дерево с лианами. Обезьянка, владеющая человеческой речью.  — М-м. Тесно? Давит? — Непривычно.  — Расслабься.  — Просто расслабься, да?  — Существует пять видов усталости... — Да хоть сто.  — Тц! Я хотел узнать, есть ли у тебя сенсорная усталость сейчас? И можно ли тебя встряхнуть? Ты как онемевший.  — Онемевший?  — Замёрзший. Давай греться.  Чимин растирает руками — плечи и грудь, Юнги пытается отпихнуть, что превращается в возню. В итоге шея Чимина зажата в захвате, и сам он — маленькая ложка с пакостным смехом. — Засранец, ты поддался.  — Ты на ощупь больше, чем кажешься визуально.  — И? — Спокойной ночи.  К октябрю Юнги тяжело заснуть без Чимина. Даже если все внутренние резервы истощены, и когда он закрывает глаза — яркость постепенно падает, и становится всё темнее, темнее, темнее, и темнее, и так до полной отключки — без прикосновения становится удручающе одиноко. Как будто ты потерян в космосе, но есть тоненькая ниточка, возвращающая обратно. Просыпаясь от дурных снов, в которых Юнги, к примеру, массово дерут на сцене, он бездумно поглаживает волосы Чимина, стараясь забыть всё плохое как можно скорее. О том, насколько часто ему раньше было страшно, он понимает, когда страхи отступают. Вместо них появляется уверенность, тепло и покой. В дни, когда каждый занят индивидуальным расписанием, Юнги надеется, что они хотя бы пересекутся ненадолго в кровати — пусть молча, пусть с закрытыми глазами, но нет ничего желаннее и уютнее. Обхватить Чимина под бёдрами, самостоятельно закидывая его ноги на себя. Вдохнуть запах с шеи. Зарыться носом в чёлку. Ощутить его пальцы, шагающие вдоль позвоночника, коварно забирающиеся под пижаму, легонько щипая, что обозначает — обними крепче. И Чимин дышит им в ответ, стиснутый и счастливый. Когда они арендуют дом для съёмок — на сутки, в свободное время Хосок напряжённо вглядывается в пах Юнги. Десять раз проверив, что ширинка застёгнута, он не выдерживает.  — Что не так?  — Всё очаровательно.  — Спасибо, смущаешь. — Язык тела, Юнгз. С кем ты чаще других соприкасаешься интимными зонами, с тем ты ближе. Чимин за сегодня уже дважды об тебя задницей ударился.  — Ударился — не преувеличивай, это не было больно.  — Вы притираетесь. И вы палитесь. Очень мило, как вы ищите друг друга в пространстве, чтобы столкнуться.  Юнги надувает губы. Впереди ещё игры, готовка, и ночные посиделки, а ему уже бы — в кровать, и вариант «без Чимина» даже не рассматривается.  Он гуглит пять видов усталости, допивая виски. К концу дня энергия на минимуме, а разнокалиберная задолбанность превращается в единое гудящее нечто, и необходимы все виды отдыха, начиная со сна.  — Старость! — Чонгук поддевает Сокджина, первого отправляющегося на верхние этажи.  — Вырастешь и поймёшь, сопляк! Захмелевший Чимин хохочет над всем подряд, и почему-то тревожно оставлять его тут без присмотра. Юнги намекает, что тоже пора, но тот морщит нос.  — Ладно, как хочешь.  Поднявшись из-за стола, Юнги идёт к лестнице, и оборачивается — Чимин следит за ним, медленно моргая. Пользуясь случаем, Юнги принимается изображать, чем бы они могли заняться вместе. Показывает обнимашки, покачивания, и, увлёкшись, в попытках придумать что-то эдакое, беззвучно чмокает воздух пару раз — в воображаемые щёки, и замирает с ладонью у лица, держа за невидимый затылок. Наверняка со стороны выглядя как придурок... Чимина из-за стола сдувает. Без объяснений для остальных, резко протрезвев и громко топая по лестнице вслед за Юнги. Мчась к ванной комнате, тот думает — персонал убрал все камеры по завершению съёмок и перепроверили всё, что нужно. Они в приватности и в безопасности. Быстро приняв душ, ещё быстрее — Юнги сушит волосы, небрежно расчёсываясь. Взяв баночку с ночной маской для губ, сомневается, а нужна ли сейчас? Вдруг съедят сами? Или — а вдруг Чимин пытался выяснить смысл пантомимы, а потом спустился обратно и обнимается там с кем-то ещё...  Чимин сидит в кровати в позе лотоса и задрав подбородок. — Где?  — Что?  Горит маленькая лампа на столе у стены, окна зашторены. Чимин упирается ладонями в разведённые в стороны колени. — Мои поцелуи на ночь?  — А ты раздаёшь поцелуи на ночь?  — Твои — мне, где?  — Не припомню, чтобы обещал... — Сюда, вот сюда, и сюда... Перемещая палец от щеки к щеке, Чимин останавливает его на губах.  — Как-то уж очень сложно.  — Начнём с простого, с обнимашек. Ложись, хён, день был долгий, пора спать.  Удивительно, как меняется тон и настроение. Готовый и дальше притворяться, чтобы поцелуи у него забрали вместе с инициативой, Юнги хмыкает, залезая под одеяло.  — Ты вот не мог согреть кровать к моему приходу?  — Я и сам только что из душа, чтобы потом уже ни на что не отвлекаться.  — От чего?  — От тебя, конечно. Ай, всё равно вставать придётся, чтобы свет выключить, до чего дом неудобный! Хосок был прав — в темноте они притираются целиком, и через одежду вполне различимы... рельефы. Чимин не возбуждён, и Юнги слишком измотан, чтобы либидо пробудило весь организм. Тем не менее, слепиться парой осьминожек — приятно. Они лежат лицом к лицу, слегка ворочаясь, чтобы найти максимально удобную позу. Чимин тычется носом в щёку, а когда легонько поддевает кончик носа Юнги своим — раскалённые угли вспыхивают пламенем под кожей. Юнги громко сглатывает в тишине. Чимин шепчет: — Если для тебя приемлемо, мы могли бы. Говорят, для здоровья очень полезно.  — Рекомендуешь, доктор Пак?  — Хочу с тобой целоваться.  — С кем ещё ты это делал?  — Выключи голову и включи сердце. Давай, хён, мне так хочется этого, ты даже не представляешь как сильно...  — Я представляю.  Чимин целует в подбородок, впиваясь пальцами в спину. Следующий поцелуй ещё ближе к губам, но недостаточно. Юнги, не выдержав, ускоряет процесс, покрывая всё его лицо поцелуями — сверх обещанного. Слегка повернув голову, Чимин меняет курс, и губы попадают в губы. Мягкие. Влажные. Тут же приоткрывшиеся. И это... просто. Скользнуть языком внутрь, и впустить чужой язык в свой рот. Юнги перестаёт думать, всецело поглощённый процессом. Без укусов и давления — только лаская и облизывая. Чимин периодически тихо постанывает, а его неугомонные руки продолжают касаться — исключительно нежно. Восхитительно. Чмокнув в щёку, Чимин что-то бормочет и отрубается. Осторожно отстранившись, чтобы дотянуться до бутылки воды, Юнги заодно проверяет телефон и время — двадцать пять минут назад он вышел из душа. Значит, теперь ему придётся собираться ко сну на пол часа раньше — как минимум. Им с Чимином. Желательно — всю оставшуюся жизнь.