Сердце под маской Иерусалима

Иерусалим... Священный наш край!

Здесь вера и сталь, здесь ад и здесь рай,

Немыслимый зной!

Иерусалим... Сквозь маски покой,

Балдуин ведёт нас статной рукой,

В последний наш бой!

(Вступная песня, взята из песни фильма Алладин "Арабская ночь")

Небо над Иерусалимом в этот день было затянуто плотным ковром серых, безрадостных туч. Странно, но обычно беспощадное, палящее солнце словно решило спрятаться, уступая место прохладе, в которой чудилась неясная, щемящая грусть. Казалось, сама природа предчувствовала что-то недоброе, затаив дыхание в ожидании. В просторных покоях королевского дворца царил полумрак. Изнуренный болезнью, но сохранивший величие духа, король Балдуин IV сидел в своем кресле, полностью погруженный в игру в шахматы с одним из придворных рыцарей. Тихий стук деревянных фигур о доску и тяжелое дыхание монарха были единственными звуками, нарушавшими тишину. Внезапно тяжелые дубовые двери, ведущие в покои, со скрипом распахнулись. На пороге стоял королевский советник. Лицо его было бледным и встревоженным. Сняв шляпу и низко поклонившись, он поспешно подошел к королю. — Ваше Величество, умоляю, простите, что прерываю вас за этой благородной игрой, — его голос слегка дрожал от волнения. — Но дело крайне срочное и не терпит отлагательств. Балдуин, не отрывая взгляда от шахматной доски, лишь слегка шевельнул рукой в перчатке, давая знак продолжать. В этот момент его мысли были заняты ходом коня, способным переломить ход партии. — Наш заклятый враг, лорд де Морис… — советник запнулся, словно подбирая слова. — Он прислал к нам своего гонца. Сказать, что он приносит свои глубочайшие извинения за все причиненные беды. В знак своего раскаяния и искреннего желания сгладить конфликт, он предлагает вашему величеству бесценный дар — "бриллиант своей жизни". Балдуин медленно поднял голову. Под серебряной маской, скрывавшей его лицо, промелькнула тень интереса, смешанного с недоверием. "Бриллиант жизни"? Звучало слишком поэтично и загадочно для человека, известного своей жестокостью и коварством. — Что за бриллиант? — тихим, но твердым голосом спросил король, буравя советника взглядом. Вместо ответа советник обернулся к дверям и кивнул стражникам. Те, повинуясь приказу, расступились. И в этот момент в покои, словно легкое дуновение ветерка, вошла девушка. Она была совсем юна, хрупка и изящна. На ней было роскошное платье из нежно-розового шелка, расшитое золотыми нитями. С плеч ниспадал тончайший, почти прозрачный, вуаль, скрывавший ее лицо. Ее каштановые волосы, заплетенные в сложные косы, были украшены жемчужинами. В руках она сжимала маленький, бархатный мешочек. Девушка шла медленно, опустив голову. В ее движениях чувствовалась какая-то неестественная скованность, словно каждый шаг давался ей с трудом. Когда она приблизилась к королю, советник осторожно снял с нее вуаль. Балдуин замер, пораженный. Перед ним предстала девушка редкой, неземной красоты. Ее лицо, бледное и чистое, словно выточенное из мрамора, окаймляли длинные, темные ресницы. Но в ее карих глазах, обычно сиявших радостью, сейчас читались страх, отчаяние и какая-то глубокая, безысходная грусть. Она была словно пойманная птица, запертая в золотой клетке. — Это Елишева, — тихим голосом произнес советник. — Самая младшая дочь лорда де Мориса. Балдуин перевел взгляд с девушки на советника. В его глазах читалось недоумение. — Но… почему именно она? — спросил он. — Я слышал, что у де Мориса есть еще две старшие дочери. Советник тяжело вздохнул. — Лорд де Морис сказал, что его старшие дочери представляют для него большую ценность, так как они помолвлены с влиятельными и богатыми людьми. Отдав их, он лишил бы себя важных союзов. Поэтому он решил отдать вам Елишеву, считая ее "бриллиантом своей жизни", который, по его мнению, сможет смягчить ваше сердце. Балдуин снова посмотрел на Елишеву. Она стояла перед ним, опустив голову, и слезы беззвучно катились по ее щекам. В этот момент он понял, какую чудовищную жертву принес этот человек. Он отдал свою любимую, единственную дочь, чтобы спасти свою шкуру. Король почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Он был поражен не только жестокостью де Мориса, но и невинностью этой девушки, ставшей заложницей чужой игры. Под маской, скрывавшей его лицо, бушевал вихрь эмоций: гнев, жалость, презрение. И в то же время, в его сердце зародилось какое-то новое, непонятное чувство, которого он раньше никогда не испытывал. Чувство, которое заставило его замереть в глубоком раздумье.Прошел месяц, но стены отведенных Елишеве покоев стали для нее не просто домом, а добровольной тюрьмой. Девушка почти не притрагивалась к еде, а на любые попытки заговорить отвечала лишь глухим молчанием, отвернувшись к окну. Слуги, приставленные к ней, лишь беспомощно разводили руками. — Ваше Величество, она словно живое привидение, — шепотом докладывал старый слуга, опасаясь гнева короля. — Лорд де Морис не просто отдал её вам, он вырвал ей сердце. Она понимает, что отец променял её на политический покой, как разменную монету. Для нее этот замок — не спасение, а плаха, на которую её положил родной человек. Балдуин слушал это, стоя у окна своего кабинета. Тяжелая серебряная маска скрывала его лицо, но по тому, как напряглись его плечи, было ясно — слова слуги больно отозвались в душе короля. Он, как никто другой, знал цену одиночества и предательства собственного тела и судьбы. Вечером того же дня, когда тени удлинились и коридоры замка погрузились в синеватые сумерки, Балдуин решил действовать сам. Он отказался от сопровождения стражи и медленно, опираясь на трость, дошел до дверей её комнаты. Тихо постучав, он не стал ждать ответа — знал, что его не будет. Король осторожно толкнул дверь. В комнате пахло благовониями и застоявшейся печалью. Елишева сидела на широком подоконнике, обняв колени и глядя на далекие огни Иерусалима. Она даже не обернулась, думая, что это снова служанка с подносом. — Говорят, Иерусалим кажется золотым, когда солнце садится за горизонт, — негромко произнес Балдуин, останавливаясь у порога. — Но сегодня солнца не было, и город кажется серым. Совсем как мысли того, кто заперт в этих стенах. Елишева вздрогнула. Голос короля, глуховатый из-за маски, но странно мягкий, заставил её медленно повернуть голову. В полумраке блеск его маски казался призрачным. — Вы пришли, чтобы приказать мне улыбаться? — её голос, не использовавшийся долгое время, прозвучал хрипло и надломленно. — Или чтобы напомнить, чьей собственностью я теперь являюсь? Балдуин сделал шаг вперед, стараясь не пугать её резкими движениями. — Я пришел сказать, что здесь нет цепей, кроме тех, что ты выковала себе сама из своей обиды, — ответил он. — Твой отец совершил грех, который не прощают. Но я не твой отец. И я не палач.Елишева медленно повернулась к нему, и в тусклом свете свечей её глаза, влажные от слез, казались огромными. Она посмотрела на его неподвижную серебряную маску, словно пытаясь разглядеть за ней истину. — Вы... — голос её сорвался на шепот, — вы действительно не считаете меня просто вещью? Очередным трофеем или выкупом, который можно переставить с места на место? Балдуин, превозмогая слабость в ногах, медленно опустился на резной стул напротив неё. Его движения были исполнены достоинства, в них не было и тени угрозы. — Елишева, — произнес он, и её имя прозвучало из его уст как тихая молитва. — Вещи холодны и бездушны. В тебе же я вижу живое пламя, которое сейчас пытается потушить несправедливость. Ты — не выкуп. Ты — душа, чья чистота способна осветить эти хмурые залы ярче, чем самое жаркое иерусалимское солнце. Твоя печаль говорит о твоем благородстве, а твоя красота… она лишь отражение того света, что теплится внутри, несмотря на всё горе. Девушка слушала его, затаив дыхание. Никто и никогда не говорил с ней так — не как с товаром, а как с человеком. На её бледных щеках впервые за долгие недели проступил нежный румянец, а на губах задрожала слабая, робкая улыбка. Она быстро смахнула слезу и тихо, почти виновато, произнесла: — Отец… он говорил совсем другое. Он описывал вас как жестокого зверя, сорвавшегося с цепей, который только и ждет возможности пролить кровь или растоптать тех, кто слабее. Я так боялась этой встречи… Балдуин издал тихий, горький смешок, который эхом отозвался под сводами маски. — Зверь, значит? — он слегка наклонил голову. — Что ж, в глазах тех, кто привык торговать собственной честью, правда и справедливость часто выглядят пугающе. Но теперь ты здесь, и ты сама видишь, какой я «зверь».Вечерний воздух был прохладным и наполненным ароматами жасмина и сухих трав, когда Балдуин и Елишева вышли в закрытый королевский сад. Тишину нарушал лишь тихий стук его трости по каменным дорожкам и шелест подола платья девушки. Елишева шла рядом, робко озираясь по сторонам, и постепенно напряжение в её плечах сменилось любопытством. Когда они подошли к ограде, за которой на лугу паслись королевские скакуны, Балдуин заметил, как преобразилось её лицо. Глаза Елишевы заблестели, она прижалась ладонями к деревянным перилам и с нескрываемым, почти детским восторгом наблюдала за грациозными движениями животных. В этот миг она не казалась ни заложницей, ни несчастной дочерью — она была просто юной девушкой, искренне восхищенной красотой мира. — Они прекрасны, не правда ли? — негромко спросил Балдуин, наблюдая за её реакцией. — Хочешь прокатиться? У меня есть кони, чей нрав кроток, как у ягнят. Елишева обернулась к нему, и на её губах расцвела настоящая, теплая улыбка. — О, неужели это возможно? — выдохнула она, но тут же её голос стал тише, подернутый легкой дымкой грусти. — Дома, пока мама была жива, мы часто катались вместе... Это было самое счастливое время. После её ухода отец запретил мне даже подходить к конюшням, говоря, что это не подобает леди. Балдуин молча подал знак конюху, который неподалеку готовил лошадей. — Здесь тебе никто не будет запрещать быть собой, Елишева, — ответил он, помогая ей подойти к белоснежной кобылице. — Память о матери — это святое, и если верховая езда поможет тебе вновь почувствовать ту связь и ту радость, я буду только счастлив. Когда её рука коснулась мягкого бархатистого носа лошади, Елишева зажмурилась от удовольствия.Лошади шли мерным шагом по мягкой траве. Балдуин держался в седле с тем невероятным упорством, которое отличало его всю жизнь, но Елишева, сидевшая на своей кобылице рядом, видела то, что скрывали доспехи и маска. Она заметила, как подрагивают его пальцы в перчатках, как тяжело и прерывисто его дыхание, и как конь под ним начинает нервничать, чувствуя неуверенность в руках наездника. Не раздумывая, повинуясь лишь сердечному порыву, девушка направила свою лошадь ближе. Она осторожно, но уверенно перехватила поводья его коня, переплетая их со своими. — Ваше Величество, позвольте мне, — тихо, но твердо произнесла она, глядя ему прямо в прорези маски. — Сегодня я буду вашим проводником. Вам не стоит из-за меня так напрягаться. Пусть этот вечер станет отдыхом и для вас тоже. Балдуин на мгновение замер. Обычно он гневно отвергал любую помощь, которая подчеркивала его немощь, но в жесте Елишевы не было ни капли жалости — только искренняя забота и желание разделить его ношу. Он медленно разжал пальцы, позволяя ей вести своего коня. — Ты удивительная девушка, Елишева, — негромко ответил он, и в его голосе послышалось облегчение. — Другие боятся даже коснуться моей руки, опасаясь болезни, а ты берешь на себя управление моим конем. — Болезнь не может коснуться души, — ответила она, направляя лошадей к небольшому пруду, в котором отражались первые звезды. — Мой отец думал, что отдает меня в плен к монстру, но он ошибся. Он отдал меня человеку, который нуждается в тепле не меньше, чем я в свободе. В этот момент между ними установилось то молчаливое понимание, которое стоит сотен слов. Под тихий фырк коней и стрекот цикад Иерусалим казался не полем будущих битв, а местом, где двое одиноких людей наконец нашли утешение.Утро выдалось солнечным и на удивление мирным. Балдуин и Елишева устроились на террасе, где легкий ветерок шелестел листвой виноградника. Перед ними лежал небольшой пергамент, расчерченный для игры в крестики-нолики, а «ставкой» служила ваза со спелым золотистым виноградом — за каждую победу полагалась сладкая ягода. Елишева, уже не та испуганная девочка, что месяц назад, азартно поставила «нолик», перекрывая ход королю, и победно рассмеялась. — Кажется, Ваше Величество, вы снова задолжали мне целую гроздь! — весело воскликнула она, ее глаза сияли в лучах утреннего света. Балдуин, чей голос из-под маски звучал сегодня непривычно легко, уже потянулся к вазе, чтобы исполнить долг проигравшего, как вдруг тишину сада прорезал резкий стук каблуков и шелест тяжелых шелков. В дверях стояла Сибилла. Ее лицо, обычно бледное и высокомерное, сейчас пошло красными пятнами, а глаза метали молнии. Она замерла, глядя на эту идиллическую картину: ее брат, вечно замкнутый, суровый и страдающий от болей король, сидел в компании «подарка» де Мориса и, казалось, искренне наслаждался такой пустяковой забавой. — Брат? — ее голос прозвучал как удар хлыста. — Я искала тебя, чтобы обсудить важные дела совета, а нахожу здесь… в компании этой девчонки, играющим в детские игры на виноград? Она перевела ледяной взгляд на Елишеву, и в нем читалась такая неприкрытая ярость и ревность, что девушка невольно сжалась, а улыбка мгновенно сошла с ее лица. Сибилла видела в Елишеве не просто дочь врага, а ту, кому удалось сотворить чудо — вернуть Балдуину крупицу человеческого тепла, к которому сама принцесса давно не могла пробиться. — Я не знала, что младшая де Морис так быстро освоилась в королевских покоях, — ядовито добавила Сибилла, делая шаг вперед. — Надеюсь, ты не забываешь, чья кровь течет в твоих жилах и зачем твой отец прислал тебя сюда на самом деле.Елишева мгновенно вскочила со своего места, едва не опрокинув вазу с виноградом. Она низко поклонилась, не смея поднять глаз на разгневанную принцессу. Сердце девушки забилось в самом горле — она слишком хорошо знала этот тон, тон человека, обладающего властью распоряжаться чужими судьбами. — Садись, — холодно бросила Сибилла, даже не взглянув на нее. Она прошла мимо, обдав Елишеву ароматом тяжелых духов. — Брат, объясни мне, почему эта девчонка до сих пор неприкаянно бродит по замку? Прошел месяц. По всем законам и обычаям она должна была уже давно стать женой какого-нибудь верного рыцаря, чтобы укрепить твое положение. Почему она всё еще здесь, мешает тебе заниматься государственными делами? Балдуин медленно выпрямился. Его рука, в которой он сжимал виноградину, замерла. Воздух на террасе мгновенно стал тяжелым и колючим. — Она здесь потому, Сибилла, что такова моя воля, — голос короля прозвучал как скрежет стали. — Елишева — не скот, который я обязан продать на первом же рынке. Она гостья и находится под моей личной защитой. И ее присутствие мне нисколько не мешает. Напротив. Сибилла вздрогнула от резкости его тона. Ее лицо исказилось от обиды и негодования — она не ожидала, что брат так жестко осадит ее из-за «дочери предателя». — Ты защищаешь её? — вскрикнула принцесса. — После всего, что её отец сделал на границах? Это безумие! Весь двор шепчется. Если ты не выберешь ей мужа, это сделает за тебя молва. Раз ты так печешься о чести, то через неделю мы устроим турнир рыцарей. Пусть сильнейший и достойнейший получит право просить ее руки. Это не обсуждается, Балдуин. Это нужно для королевства! С этими словами Сибилла круто развернулась и, шурша юбками, стремительно покинула террасу. В тишине было слышно только тяжелое дыхание короля и тихий всхлип Елишевы.