Сердце под маской Иерусалима

Балдуин медленно поднялся, чувствуя, как внутри него рождается новая, неведомая ранее сила. Свет рассвета, пробивающийся сквозь щели тяжелых штор, золотил комнату, и в этом свете Елишева казалась небесным видением. Он посмотрел на свои руки, а затем на маску, лежащую на полу. Впервые за долгое время металл показался ему не защитой, а клеткой. — Помоги мне, — тихо попросил он, и в этом «помоги» не было немощи, лишь безграничное доверие. Елишева поднялась, накинув на плечи шелковый халат, и с благоговением принялась за дело. Она помогала ему надеть тонкую льняную сорочку, затем тяжелый камзол, расшитый золотом, и, наконец, набросила на его плечи королевскую мантию. Когда пришло время надевать маску, её рука на мгновение дрогнула. Она посмотрела на его лицо, запечатлевая в памяти каждую черту, а затем бережно закрепила серебро. — Теперь ты — мой меч и мой голос, — произнес он, беря её за руку. Его пальцы, переплетенные с её пальцами, больше не дрожали. Они вместе подошли к тяжелым дверям покоев. Балдуин рывком распахнул их. Снаружи замерли стражники и свита, ожидавшие утреннего доклада. Когда они увидели короля, идущего не в сопровождении слуг, а ведущего за руку дочь лорда де Мориса, по коридору пронесся приглушенный гул. Но самым выразительным было лицо Сибиллы, которая как раз направлялась к брату. Она застыла, её веер выпал из рук. — Доброе утро, сестра, — голос Балдуина, усиленный металлом маски, прозвучал величественно и властно. — Отныне Елишева будет присутствовать на всех советах. Она — не гостья и не заложница. Она — та, кто разделяет мою ношу. Он обвел взглядом присутствующих рыцарей и баронов. Никто не посмел опустить глаза, но в воздухе повисло тяжелое, наэлектризованное молчание. Елишева стояла рядом с ним, высоко подняв голову. На её шее на тонкой цепочке поблескивал личный перстень Балдуина, который он надел ей перед самым выходом.Балдуин настоял на том, чтобы Елишева осталась в Иерусалиме под защитой верного Тиберия. Король не хотел подвергать её опасности в пустыне, где раскаленный песок и близость врага могли превратить поход в катастрофу. Однако он недооценил решимость девушки, чьё сердце теперь принадлежало ему. Когда войска встретились у стен Керка, и Саладин со своей огромной армией стоял напротив изможденных, но гордых рыцарей Иерусалима, наступил момент переговоров. Балдуин, едва державшийся в седле от жара и слабости, выехал вперед для заключения перемирия. Внезапно со стороны христианского лагеря послышался топот копыт. К изумлению Тиберия и ярости Сибиллы, на поле вылетела вороная кобыла. На ней, в простом, но расшитом серебром дорожном платье, сидела Елишева. Она не побоялась ни палящего солнца, ни тысяч сарацинских стрел. Саладин, восседая на своем арабском скакуне, удивленно приподнял бровь. Он узнал её. — Дочь де Мориса? — негромко произнес султан, подав знак своим воинам не стрелять. — Я помню твоего отца. Но что юная дева делает среди волков войны? Елишева остановила коня прямо между двумя правителями. Балдуин замер, его рука в железной перчатке дрогнула на поводьях. — Я пришла не как воин, великий султан, — голос её был чист и уверен. — Вы знаете, что моя старшая сестра замужем за одним из ваших верных эмиров, союзников вашего дома. Мы — родственники по крови, пусть и разделены верой. Мой отец отдал меня королю Балдуину, думая, что это будет мой конец, но это стало моим спасением. Она взглянула на Балдуина, передавая ему свою силу, а затем снова обратилась к Саладину: — Разве подобает проливать кровь тех, кто теперь связан семейными узами? Моя сестра счастлива в вашем стане, а я обрела свой дом здесь. Я прошу вас не просто о мире, а о союзе. Пусть мой брак с королем, который вскоре будет объявлен, и брак моей сестры станут мостом между нашими народами. Не ради политики, а ради чести семьи. Саладин долго молчал, внимательно глядя на девушку. Он всегда ценил мужество и преданность семье выше золота. — Ты смела, Елишева де Морис, — наконец произнес султан, склонив голову. — Твой отец — трус, но в тебе течет кровь истинных царей. Ради твоих слов и ради уважения к твоему королю, который выехал ко мне, будучи почти при смерти, я принимаю условия. Сегодня мечи останутся в ножнах. Балдуин выдохнул, чувствуя, как тяжесть долга на мгновение спадает с его плеч. Он подъехал к Елишеве и, не обращая внимания на тысячи глаз, коснулся её руки.Ночь опустилась на Иерусалим, тяжелая и тихая. В королевских покоях пахло ладаном и горькими травами. Балдуин лежал на постели, его дыхание было едва слышным, но глаза, видневшиеся в прорезях маски, горели лихорадочным, предсмертным блеском. Он знал, что время его на исходе, и песок в часах почти иссяк. Тиберий вошел бесшумно, его тяжелые шаги тонули в ворсе ковров. Он преклонил колено перед кроватью своего короля и друга. — Ты звал меня, мой государь? — голос старого воина дрогнул. — Тиберий... — Балдуин заговорил хрипло, каждое слово давалось ему с трудом. — Я ухожу. Это неизбежно. Но я не боюсь смерти... я боюсь за неё. Сибилла и Ги уничтожат её, как только мое тело остынет. Король медленно протянул руку и схватил Тиберия за локоть. Хватка была неожиданно крепкой, отчаянной. — Обещай мне... береги Елишеву. Стань ей щитом, когда меня не станет. И если... если твое сердце пожелает того же, чего желает моё... возьми её в жены. Дай ей свое имя, свою крепость и свою защиту. Тиберий вскинул голову, его лицо исказилось от изумления и боли. — Государь! Я не могу... Она любит вас! И я... я ваш верный слуга, я не смею даже помыслить... — Молчи, — прервал его Балдуин, и в его голосе прозвучала былая властность. — Я видел твой взгляд, Тиберий. Каждый раз, когда она входит в зал, ты замираешь. В твоих глазах нет похоти, в них — то же преклонение и нежность, что и в моих. Ты единственный человек в этом проклятом городе, кому я доверяю её жизнь больше, чем своей собственной. Балдуин зашелся в мучительном кашле, и Тиберий подхватил его, поддерживая. Когда приступ прошел, король прошептал прямо ему в ухо: — Это не приказ короля, старый друг. Это моя предсмертная мольба. Не дай ей погибнуть в одиночестве. Она слишком светлая для того мрака, что наступит после меня. Тиберий склонил голову так низко, что его лоб коснулся края королевского ложа. Слеза скатилась по его суровому, шрамированному лицу. — Клянусь, мой король. Честью, душой и мечом. Пока я дышу, ни один волос не упадет с её головы. В этот момент за тяжелой портьерой послышался тихий всхлип. Елишева, которая несла королю питье, слышала всё. Она стояла в тени, прижимая руки к груди, и ее сердце разрывалось от любви к умирающему королю и от осознания той великой жертвы, которую он приносил, пытаясь устроить её судьбу даже за порогом могилы.Балдуин жестом подозвал Тиберия еще ближе. Его рука, уже почти не слушавшаяся его, легла на запечатанный свиток, спрятанный под подушкой. — Возьми это, — прошептал король. — Здесь моя последняя воля. Я официально назначаю тебя регентом Иерусалима и законным мужем Елишевы де Морис с момента моего последнего вздоха. Сибилла будет рвать и метать, она назовет это подлогом, но печать здесь подлинная, и Балиан подтвердит её перед советом. Это единственный способ вырвать Елишеву из её когтей. Тиберий дрожащими руками принял свиток, чувствуя, как на его плечи ложится непосильная ноша — власть над распадающимся королевством и ответственность за женщину, которую он тайно боготворил. В этот момент в дверь покоев постучал гонец Саладина. Султан, узнав, что его великий противник угасает, совершил жест истинного благородства. Он прислал своего личного лекаря и послание: Саладин предлагал Балдуину временное убежище в его шатрах, где прохлада и лучшие снадобья Востока могли бы облегчить его страдания. Балдуин слабо покачал головой, услышав предложение. — Передай султану мою благодарность, — прохрипел он лекарю. — Но король Иерусалима должен умереть в Иерусалиме. Я не ищу исцеления тела, оно уже мертво. Но у меня есть последняя просьба к Саладину. Он посмотрел на Елишеву, которая в этот момент вышла из тени портьеры. Её лицо было бледным, но полным решимости. — Если после моей смерти в этом городе начнется резня... если Сибилла и Ги де Лузиньян принесут хаос... я прошу султана дать Елишеве и Тиберию право беспрепятственного прохода к границам, к её сестре. Пусть она живет там, где нет этой проклятой политики. Елишева подошла к кровати и опустилась на колени, накрыв ладонь Балдуина своей. — Я никуда не поеду без тебя, мой король, — её голос сорвался, но взгляд остался твердым. — Если твой путь заканчивается здесь, то и мой тоже. Тиберий будет хранить твой свиток и твое королевство, но я буду хранить твой покой. Балдуин посмотрел на них двоих — на верного рыцаря со свитком в руках и на девушку, чья любовь оказалась сильнее страха смерти. Он понял, что его последняя битва выиграна не на поле боя, а здесь, в этом союзе чести и верности.Ночь перед рассветом была самой холодной. Балдуин, собрав последние крохи сил, велел всем выйти, оставив его наедине с сестрой. Когда Сибилла подошла к его ложу, он схватил её за руку — его хватка, несмотря на близость смерти, была пугающе властной. — Послушай меня, Сибилла, — прохрипел он, глядя ей прямо в глаза. — Если ты... если ты посмеешь нашкодить Елишеве или Тиберию... если ты тронешь их хотя бы пальцем... клянусь, я достану тебя с того света. Моя тень будет стоять за твоим троном, пока ты не сойдешь с ума. Оставь их в покое. Это моя последняя воля. Сибилла долго смотрела на брата, и в её глазах, обычно полных амбиций, заблестели слезы. Она увидела на столике рядом с кроватью снятую маску и спящую в кресле измученную Елишеву, которая даже во сне прижимала к себе его перчатку. — Знаю, брат, — тихо ответила Сибилла, и голос её дрогнул. — Я вижу, как она смотрит на тебя. Она любит тебя так же искренне и отчаянно... как я люблю Балиана. В этом мире мало правды, но её чувства — настоящие. Я не трону её. Даю тебе слово королевы. Балдуин облегченно выдохнул, его пальцы разжались. На рассвете, когда первые лучи солнца коснулись золотых куполов Иерусалима, король закрыл глаза навсегда. В комнате воцарилась оглушительная тишина. Елишева проснулась от того, что в комнате стало слишком тихо — исчез звук тяжелого, прерывистого дыхания. Она вскрикнула, бросившись к нему, но Сибилла, уже стоявшая у окна, медленно подошла к ней. К удивлению девушки, принцесса не позвала стражу и не выкрикнула обвинений. Она положила руку на плечо Елишевы. — Его больше нет, — просто сказала Сибилла. — Но он позаботился о тебе до конца. Спустя час, когда замок еще не успел наполниться плачем и политическими интригами Ги де Лузиньяна, Сибилла вывела Елишеву во внутренний двор. Там уже ждала та самая вороная кобыла, на которой девушка примчалась к Саладину. — Уходи сейчас, — приказала Сибилла, протягивая ей поводья. — Пока Ги не проснулся и не запер ворота. Езжай к Саладину, к своей сестре. Там ты будешь в безопасности, которую я здесь, на этом троне, скоро не смогу гарантировать даже себе. Прости меня за всё... Иерусалим запомнит тебя как ту, кто подарил нашему королю мир перед смертью. Елишева в последний раз взглянула на высокую башню, где в покоях осталось холодное тело её единственной любви. Она вскочила в седло и, не оглядываясь, погнала коня прочь из города, навстречу пустыне, где её ждала защита султана и память о короле, который ради неё победил саму смерть в своем сердце. Эпилог Тиберий, верный слову, догнал её у границ, став её защитником и мужем, как того хотел Балдуин. А Саладин, в знак уважения к покойному королю, велел своим воинам склонять знамена всякий раз, когда «женщина в черном на вороном коне» проезжала мимо его шатров. История о прокаженном короле и его «бриллианте» превратилась в легенду, которую матери в Иерусалиме шепотом пересказывали своим детям долгие годы.