Навеки твоя

Я замер у подножия ветхой яблони на самой опушке, где строгими рядами, подобно почетному караулу, выстраивались дубовые посадки. Волосы были стянуты в пучок, но промозглый ветер безжалостно трепал их, заставляя выбившиеся локоны неприятно лезть в глаза. В нескольких минутах ходьбы раскинулась деревня, в которой я рос до тринадцати лет. Здесь у меня не осталось ни родственников, ни близких друзей, но спустя пятнадцать лет я вновь оказался здесь. И привело меня сюда вовсе не томительное очарование пасторальной жизни или грезы о радушии деревенских стариков — нет, моя нынешняя жизнь слишком благополучна, чтобы я испытывал нужду возвращаться к истокам. Именно здесь, в тени этих ветвей, я проводил бесконечные часы в компании одной прелестной и удивительно пугливой девочки. Её изумрудные глаза, чьи белки нередко алели от слез и хронического недосыпа, всё равно обладали для меня необъяснимой притягательностью. Она была всего на год младше меня. Мы познакомились случайно ярким июньским днем, когда я прогуливался вдоль опушки со своим псом. Мой взгляд упал на хрупкую, невысокую фигурку в сером платье с короткими рукавами-буфами и с туго заплетенными длинными косами. Она буквально вросла в землю под самой массивной и пышной ветвью, судорожно прижимая к груди тяжелый том книги. Ребенком я был любознательным, но спокойным и, как часто подмечали взрослые, опережал сверстников в рассудительности. Картина этой зажатой, беззащитной девочки настолько захватила мое воображение, что в непонятном душевном порыве я направился к ней. Так началась наша история, продлившаяся четыре года. Поначалу наши сбивчивые и короткие диалоги заставляли меня сомневаться в возможности этой странной дружбы, но со временем я осознал: благодаря ей моя жизнь обрела новый, глубокий смысл. Одри — так звали эту девочку с пленительным взглядом и природным румянцем, который так ярко выделялся на её болезненно-бледной коже. Сперва она была немногословна; казалось, она — лишь бесплотная тень, появляющаяся из ниоткуда, лишенная дома и корней. Однако с каждой новой встречей моя подруга проливала свет на свою жизнь. Жизнь, которая на поверку оказалась кошмаром. Она не была бездомной, её дом находился на другом краю деревни, и это было единственным обстоятельством, из-за которого мы не пересекались раньше. Её отец, деспотичный и фанатично набожный кретин, держал в ежовых рукавицах не только дочь, но и собственную жену. Как Одри удавалось ускользать так далеко от дома, минуя надзор тирана, до сих пор оставалось для меня неразгаданным секретом. Наши посиделки, случавшиеся пару раз в неделю, заметно меняли её. Она становилась всё более открытой и словоохотливой. Несмотря на то что её существование было лишено ярких красок, Одри была блестящим собеседником — беседа с ней лилась легко и непринужденно. Иногда мы играли. Мои игрушки были безупречны: качественные, многофункциональные чудеса техники, которые отец привозил из заграничных командировок. Её же — примитивные, грубо сработанные и по своей сути уродливые. Но я никогда не позволял себе критиковать или оценивать условия её быта. Она и без меня слишком хорошо знала, в какой беспросветной дыре вынуждена существовать изо дня в день. Я старался уводить мысли Одри как можно дальше от отчего дома, от изуверских методов воспитания и от безучастной матери, безмолвно наблюдавшей за зверствами мужа. Мои родители были достаточно нравственными людьми, чтобы ценить мою доброту, но при этом оставались чуткими и тревожными, пытаясь мягко отстранить меня от общения с ней. Со временем я просто перестал докладывать им о наших встречах, чтобы не выслушивать бесконечные лекции о моем «благополучии» и «безопасности». В один из дней их действия в моих детских глазах показались мне по-настоящему радикальными: коробки , погрузчики, суета помощников, вывозящих мебель... Переезд в город стал реальностью. Я помню тот день в мельчайших деталях: свинцовое небо, колкий ветер и мое неспокойное, ноющее сердце. Одри, ошеломленная известием о моем отъезде, заметно побледнела — так сильно, словно у неё разом перехватило дыхание. Впервые я видел, как она горько плачет; даже рассказы о тирании отца всегда сходили с её уст с толикой тихой грусти и безмерной стойкости. Это был переломный момент, когда жизнь в одночасье сделала нас взрослее, а наши слова — весомее. — Одри, не плачь… — Что еще мог сказать тринадцатилетний мальчишка, сам едва заметно дрожа, как лист на ветру. Обняв Одри за плечи, я повторял, — Мы еще встретимся. Я найду тебя, и обещаю, будем неразлучны до самого конца! Сам не верю, что тогда набрался смелости произнести такие слова. В них была не только попытка утешить потрясенную подругу, но и искренняя вера в то, что наши пути суждены идти одной тропой, рука об руку. У неё не было телефона, с таким отцом, как её, о подобной роскоши не могло быть и речи. Письма, которые я стал писать со временем, оставались без ответа. Любые попытки связаться с ней не увенчались успехом. Существование Одри превратилось в мутное пятно, которое никак не хотело рассеиваться, не давая нам шанса обмолвиться хотя бы парой строк. Мы переехали довольно далеко от той деревни. До семнадцати лет родители держали меня подле себя, не проявляя излишней гиперопеки, но и следя, чтобы я не рвался обратно. Они боялись, что я обреку себя на горькую участь, если увяжусь за ней. Я не сделал Одри центром своей вселенной, но львиная доля моих мыслей неизменно была отдана ей. С каждым годом мои старания лишь подпитывали во мне тоску и чувство безысходности. В последние два года я и вовсе оставил всякие надежды на воссоединение. Я поступил в престижный медицинский университет в Стокгольме, попутно начав работать ассистентом в местной больнице. Мое упорство, смелость и прагматичность дали мощные корни, и теперь за мной тянулся шлейф безупречной репутации, бесчисленные рекомендации и дипломы, достойные цели и амбициозные планы. Я уже год самостоятельно веду практику в хирургии, по крупицам собирая хвалебные отзывы от своих пациентов, становясь все более востребованным благодаря своему кропотливому труду. К тому же, время от времени я подрабатываю лектором для студентов, стремящихся в эту же непростую стезю. Казалось бы, моя жизнь сложилась столь успешно, что тот фрагмент прошлого, вросший в самое сердце, следовало бы оставить как детскую причуду. Но моя клятва и родные чувства к Одри не позволяли мне вот так спокойно отпустить её. И вот сейчас, когда у меня выдалось нечто похожее на отпуск, я решил набраться смелости и вернуться туда, где всё зародилось. Я даже, нагло для самого себя, пришел к её дому. Но меня встретила лишь гнилая постройка, где, по всей видимости, не жили уже добрые несколько лет. Вера не иссякла, поэтому я решил обойти соседей. Прогнозы были не утешительными: отец Одри, через год после моего отъезда, умер глупой смертью — упал затылком на лестнице, словно с легкостью отделавшись за все свои злодеяния. Мать Одри, не вынеся потери своего «любимого карателя», отдала дочь в чужие руки — в монастырь, а сама, спустя некоторое время, покончила с собой. Что за монастырь, никто так мне и не поведал. Родители Одри не обладали столь высоким положением, чтобы за них переживали или строили какие-то предположения. Я сжал кулаки и понял, что мне необходимо посетить в последний раз наше «гнездышко», где прошли самые светлые часы моего детства. Уже выйдя с опушки и направляясь к дороге, где стояла моя машина, я заметил поблизости пастуха, который медленно перегонял коров. Это был старик Йоханн, чья старость измерялась в новых морщинах, покрывавших его лицо. Ему можно было позавидовать — зоркий глаз. Он тут же окликнул меня, как только я коснулся ручки двери машины. Раз уж мои намерения не включают в себя возвращение сюда когда-либо еще, мне необходимо впитать остатки этого места, дабы окончательно закрыть гештальт. — Микаэль, какой же ты теперь крепкий парниша! Даже не парниша… а настоящий мужчина, — произнес старик своим тяжелым, хриплым голосом. — И вам здравствуйте, дядя Йоханн, — на моих губах растянулась приветливая улыбка, когда коренастый мужчина подошёл ко мне. Разговор получился недолгим: я принимал восхищение и лесть с благодарным видом. И вдруг с моих губ сорвалось то, что до сих пор скребёт мою душу. — Извините, дядя Йоханн, — голос дрогнул, и в нём слышалась надломленность, — вы не знаете, как сейчас поживает Одри? Девочка, что жила на окраине, напротив дома миссис Биргит? Старик выдохнул и махнул рукой в воздухе. Я понял: ответ будет таким же, как у каждого до него. — Ох, я уж и имени её родителей не припомню. Ты сам знаешь, какая тьма ходила за этой семейкой, — слегка презрительно отрезал он. Я лишь кивнул, сжал губы в тонкую линию и сжал ткань брюк. Собираясь прощаться, Йоханн вдруг добавил: — Я знаю, что вы дружили. Видел вас на опушке не раз. Ты же слышал, что мать отдала её в монастырь? Не думаю, что бедная женщина, убитая горем после смерти мужа, сама поехала в город с дочерью. Мне кажется, за девочкой приехали. Посмотри на монастырь в ближайшем посёлке, если так упорно ищешь несчастную. Я уже догадывался об этом, но кто охотно поделится сведениями о событиях давних лет? Рассказать им нашу историю? И что дальше? Вряд ли кто-то смилуется над моей печалью и станет помогать. Я поблагодарил Йоханна за информацию и сел в машину. По дороге в город я обдумывал услышанное. Сквозь лобовое стекло мелькали низкие домики, а в центре возвышалась церковь с куполами, увенчанными крестами. Я сжал руль — тело перестало слушаться. Я свернул на неровную дорогу, ведущую к монастырю. Я клялся найти её. Клялся, что наши судьбы снова переплетутся. Если и там мне не удастся ничего выяснить, я хотя бы не смогу упрекнуть себя в бесцельности попыток. Я заглушил мотор у самых ворот. На большой гранитной плите висела позолоченная табличка: «Пансион при женском монастыре». Я громко цокнул — визит мужчины в такое учреждение, скорее всего, встретят настороженно. И тут мой взгляд упал на одну из монахинь, которая с такой же цепкостью посмотрела в мою сторону. Я сделал шаг вперёд, и плотная фигура женщины отхлестнулась в сторону. Видимо, в моих глазах читалась стойкая решимость, и это её смутило. — Здравствуйте. Могу я вам чем‑то помочь? — её голос был робким, но прямая осанка выдавала стальной характер. — Извините, что тревожу вас, — я постарался сгладить нервозность в тоне, — я знаю, что здесь исключительно женский монастырь, но я ищу девушку, которая, возможно, жила здесь какое‑то время. Она была давней подругой, и я давно потерял с ней контакт. Хочу лишь убедиться, жива ли она и здорова. — Имя? — монахиня заговорила строже; движения её при этом остались мягкими. — У нас было много постоялиц: кто‑то уходит рано, кто‑то остаётся под нашей опекой годами. — Одри… Одри Хатт. Она жила в соседней деревне, в получасе езды отсюда. Говорили, её забрали в возрасте тринадцати лет. Монахиня опустила взгляд, на лбу проступили складки. Несколько секунд молчания, затем, развернувшись в пол‑оборота, она произнесла: — Подождите у ворот. Я спрошу игуменью. Надеюсь, ваши намерения искренни. Я послушно кивнул и, наблюдая, как удаляющаяся фигура скрывается за массивными дверями, наконец позволил плечам расслабиться. Я мерил шагами сырую почву; пульс учащался — никогда еще я не был так близок к разгадке того, где же моя подруга детства. Что с ней? Как она? Помнит ли она меня вообще? Одри перенесла столько страданий, что я не удивился бы, если её психика милосердно вытеснила добрую часть прошлого из памяти. Услышав за спиной неспешные шаги, я мгновенно обернулся. На этот раз ко мне направлялись две монахини: та, что встретила меня первой, и другая — заметно старше, чья улыбка и взгляд казались исполненными бесконечного снисхождения. — Вы не Микаэль, случаем? — мягко поинтересовалась пожилая женщина, приветливо улыбаясь. — Да, я Микаэль. Откуда вам известно мое имя? — я невольно смутился, что было вполне естественно, но лицо сохранило привычное бесстрастное выражение. — Видно, сам Господь направил вас к нам в правильный час, — она сложила руки на груди. — Одри — удивительно одаренное, но тихое и кроткое дитя. В свое время мы приняли её под свой кров. А имя ваше мне знакомо по самой простой причине: она упоминала вас едва ли не каждый день. Ждала, когда вы придете за ней... Иногда я слышала, как она молилась о вашем благополучии. В восемнадцать лет она твердо решила уйти в мир. Мы не надзиратели, Микаэль, поэтому, благословив, отпустили её с добрыми напутствиями. Одри оказалась очень благодарной девушкой: она до сих пор присылает нам письма и пожертвования. Я назову вам её адрес, хотя и не знаю, как сама Одри отнесется к тому, что мы вот так распорядились её тайной. Я слушал, и сердце мое замирало. Сначала меня захлестнул жгучий стыд: она верила, она ждала, а я пришел только сейчас... Но следом накрыло эфемерное, хрупкое счастье — она никогда меня не забывала. Осознав, что молчание затянулось, я тряхнул головой и потер переносицу, пытаясь сбросить наваждение. — Если вы боитесь потерять её доверие — она не узнает об этом разговоре, — голос мой звучал глухо. — Я и сам долго пытался связаться с ней после нашего переезда, но даже не догадывался, что судьба распорядилась ею так. А позже... жизненные обстоятельства: учеба в университете, работа... — Не нужно оправданий, Микаэль, — с мягкой усмешкой прервала меня женщина. Она вынула из широкого рукава небольшой листок и протянула мне. — То, что ты сейчас здесь, говорит само за себя. Пока не поздно, пока вы оба в расцвете сил — иди к ней. А там уж как Господь распорядится. Я смотрел на неё с таким благоговением, словно готов был преклонить голову до самой земли. Я лишь низко поклонился, скрывая бурю эмоций, которые наверняка читались в моих глазах. Поблагодарив монахинь за их труд и великодушие, я покинул обитель. Уже в машине, пытаясь унять дрожь в руках и дождавшись, когда тишина перестанет давить на виски, я развернул листок. Конечно, оставалась вероятность, что и по этому адресу я не найду Одри. На бумаге значилась другая страна — не Швеция, а Великобритания. Лондон. Именно там теперь жила девушка, которая за пятнадцать лет не отпустила мои мысли ни на один день. Прикинув, что отпуск закончится через шесть дней, я понял: медлить нельзя. Дома я первым же делом забронирую отель, куплю билет и начну обдумывать те слова, которые произнесу ей при нашей первой встрече спустя долгую вечность.