Организм

Миками переплетает пальцы рук вокруг своего колена, напряжённо потупив взгляд в пол. — Если честно, иногда мне кажется, что мы ни к чему не придем. Сколько бы я ни старался, я не в состоянии искоренить всё зло, которое есть в мире. Это физически невозможно… но даже если, гипотетически, я это сделаю, будут рождаться всё новые люди, которые рано или поздно станут преступниками, — его признание резко обрывается. Ощущение, что он произнёс нечто непозволительное, заставляет его робко поднять взляд с половиц. Лицо Лайта, однако, остаётся внимательным и невозмутимым, — разумеется, это не означает, что я собираюсь останавливаться. Но иногда эти мысли… угнетают. Лайт щёлкает шариковой ручкой, и по какой-то причине этот звук вызывает у Миками тревожное оцепенение. — Дело не в том, чтобы физически расправиться со всеми преступниками. А в том, чтобы создать новую систему, — говорит Лайт спокойно и доходчиво, — систему, в которой наказание за совершенное зло это не редкая привилегия, а норма. Устоявшаяся норма, — Миками незначительно выпрямляется, сосредоточенно впитывая каждое слово, — если люди будут знать, что за каждое преступление следует расплата, если они будут ежедневно наблюдать это на опыте других — тогда и их собственное поведение изменится. Они будут бояться. Они будут задумываться, стоит ли преступать закон. Откуда им знать, кто из них умрёт сегодня? От внезапного и настойчивого стука в дверь сердце Миками пугливо подскакивает, а он сам замирает, вцепившись пальцами в ручки кресла. Кто это? Оперативная группа? От прихвостней изжившей себя системы можно ожидать чего угодно, в том числе и неожиданного ночного обыска. Поднимаясь с дивана, он вздыхает и собирается с мыслями. Несмотря на то, что нервное напряжение не исчезает, Миками напоминает самому себе, что нет ничего, чего бы он не смог вынести. В конце концов, он готовился к этому всю жизнь, начиная с раннего возраста, когда единственным способом противостоять несправедливости был лишь собственный голос. Неслышно подойдя к входной двери, Миками прислоняется к зрачку. Его одновременно охватывают и облегчение, и трепет, когда он видит ничего не выражающее лицо Лайта. Однако уже через секунду на сердце Миками оседает тревога: он рад видеть Ками в любое время, но тот никогда не является без веской причины. Не мешкая ни секунды, Миками отпирает дверь, и Лайт моментально заходит внутрь, ничего не говоря. Закрыв квартиру, Миками оборачивается и с недоумением наблюдает за тем, как Лайт неспешно разувается и снимает пальто, без какого-либо намёка на нервозность. Миками неловко стоит возле двери, чувствуя себя гостем в собственной квартире. Ему, безусловно, любопытно, для чего (или из-за чего) Лайт находится здесь, но он решает не навязываться с расспросами и терпеливо ждёт, когда Ками расскажет всё сам. Раз уж он здесь, значит, так и должно быть. Лайт, словно не замечая Миками, проходит в соседнюю комнату и, сев на диван, вальяжно закидывает обе руки на спинку. — Всё в порядке? — наконец спрашивает Миками, с растерянным видом вставая возле дивана. Помедлив секунду, он тут же добавляет, — на улице дождь, ты не промок? Лайт взглядывает на него боковым зрением. Светло-каштановые пряди действительно пропитаны дождевой влагой, точно так же, как и пальто, висящее возле входа. — Ты такой… услужливый, — говорит Лайт, слабо улыбаясь и закидывая ногу на ногу, — даже не спрашиваешь, зачем я здесь. Совсем не интересно? Поборов угодливую сутулость, которая всегда непроизвольно появляется у него в присутствии Лайта, Миками расправляет спину. — Моя задача не спрашивать, а... выполнять. Какая бы причина ни была — я всегда к твоим услугам. Лайт несколько раз кивает, размеренно покачивая ногой. Он молчит с секунду, глядя на маленький натюрморт на стене. — Отец теперь меня подозревает, — наконец объясняет Лайт ровным голосом, — не полиция, а он сам. Мы поссорились сегодня. Он, наверное, обыщет мою комнату. И я ушёл. Миками моргает в изумлении. Лайт сделал что? Что это за поведение бунтующего подростка? — Ушёл? — переспрашивает Миками, чуть не подавившись воздухом. Он боится прозвучать неуважительно, хотя внутри что-то коробит от этой дилетантской выходки. На губах Лайта промелькает нечто неуловимое, что-то похожее на эфемерную ухмылку, после чего его лицо вновь становится нечитаемым. — Да… ушёл, как видишь. Сегодня днëм, когда я спорил с отцом, я, конечно, притворился, что ничего не понимаю. Сделал вид, что возмущён подозрениями, потому что презираю Киру и то, что он делает. Думаю, мой уход выглядят как детская истерика. Так что вряд ли это вызовет новые подозрения. Миками молчит. Внутреннее негодование, охватившее его несколько секунд назад, стихает. — Как всегда умно, Ками, — говорит он, едва улыбаясь, хотя по его груди растекается приятное тепло, — это виртуозный ход. Действительно, со стороны это выглядит как обычная семейная ссора. Вряд ли кто-то поймёт, что это было намеренное… отступление. — А если они придут с обыском сюда? — перебивает Лайт, — как ты думаешь, что нам делать? Миками моргает в растерянности. Что за вопросы? Разве Ками не продумал всё заранее? Или это какая-то проверка на способность Миками самостоятельно выстраивать план действий и осуществлять его? — С чего бы им приходить сюда? — озадаченно спрашивает Миками, — разве они знают это место? За тобой следят? — Нет. Прямо сейчас никто не знает, что я здесь. Но они могут выяснить это позже. — Если они придут, они ничего не найдут, — сообщает Миками более твёрдо, — тетрадь давно спрятана и находится за пределами квартиры, а листы… мм… — его уверенность претерпевает колебание, последнюю часть он произносит с трудом, — в крайнем случае, их можно будет уничтожить. Лайт одобрительно кивает, хотя, судя по его беспечному выражению лица, вряд ли слова Миками имеют для него большое значение. Да, разумеется. Разумеется, это была не более, чем проверка, создающая мнимое ощущение, что доводы Миками на что-то влияют. — В любом случае, я, скорее всего, уйду уже завтра утром, — добавляет Лайт, ослабляя воротник рубашки. — Завтра утром? — переспрашивает Миками тоскливо, но мгновенно подавляет в себе столь низменные эмоции. Это не относится к поистине важным вещам, к их предназначению. Он поджимает губы, быстро обдумывая что-то, — а что тебе нужно прямо сейчас? Еда? Одеяло? Тебе лучше расположиться в соседней комнате, там есть кровать… — Такой радушный хозяин… а меня чем-то угостишь? Миками не удаётся подавить короткий и нелепый вскрик при виде гротескного лица в углу комнаты. Это его не первая встреча с синигами, но он никак не ожидал увидеть бога смерти прямо сейчас. — Ты не невидимый, Рюк. И ты знаешь, где кухня, — с пренебрежением говорит Лайт, никак не меняясь в лице. Миками с широко раскрытыми глазами смотрит на Рюка. Он, наверное, глупец, но осознание того, что некто столь могущественный и фантастичный находится прямо перед ним, до сих пор даётся с трудом. Каждое появление бога смерти вызывает у него благоговение, граничащее с ужасом. — Испугался? — бесцветно спрашивает Лайт, подперев подбородок рукой и коротко глянув на Миками. В его голосе нет ни сочувствия, ни насмешки. — Я… нет. Извините, глупо вышло, — Миками садится на противоположный Лайту край дивана и опускает взгляд в пол. Ему становится стыдно от собственной реакции. — Такой деловой, — обращается Рюк к Лайту, проплывая на кухню, — сбежал в чужой дом и наводит тут свои порядки. А ты, — он кивает в сторону Миками, его большая голова жутко склоняется под слишком большим, неестественным углом, — наверное, рад, что твой бог в минуту опасности пришёл именно к тебе? Миками теряется и не знает, как правильно ответить. Рюк, не рассчитав силы, открывает кухонный шкафчик, от чего тот чуть не срывается с петель. Красные выпученные глаза быстро обыскивают полку, но не находят ничего стоящего. — Всё равно ничего интересного у вас тут нет, — подытоживает Рюк привычным скучающим голосом, — просто полупустая квартира и два человека, которые верят в то, что перестроят мироздание. Слова Рюка растворяются в воздухе вместе с ним самим, из-за чего Миками, открыв рот, не успевает ничего сказать. На три секунды повисает тишина, и первым звуком после ухода синигами становится еле слышный усталый вздох Лайта. Миками смотрит на него, не зная куда деть свои немощные руки и ослабевшие ноги, куда деть себя самого. Он надеется увидеть в лице Ками ответы на все свои вопросы, но Лайт лишь прикрывает лоб рукой, как будто всё происходящее для него — лишь досаждающая помеха. — Что это значит? — спрашивает Миками беспокойно. — Что именно? — Про двух людей, которые хотят перестроить мироздание, — Миками неосознанно наклоняется ближе к Лайту, забыв о привычной субординации, — это прозвучало так, как будто это какая-то личная прихоть… а не акт священной воли. — Не думай об этом, — отмахивается Лайт, — это всего лишь Рюк. Он над всеми смеётся. Эти небрежные слова кажутся Миками оскорблением. Они вовсе не успокаивают его, а лишь шире раздвигают трещину в его надломленном мировосприятии. — Он над всеми смеётся? Тогда в чëм смысл? — пока Миками тараторит, Лайт смотрит на него как на разбушевавшегося и надоедливого щенка, — если даже синигами не на нашей стороне, то зачем всё это? Где тогда божественная справедливость? — Божественная справедливость? — Миками ошеломлённо смотрит на Лайта, когда тот выплёвывает столь священное понятие насмешливо и ядовито, — если ты действительно веришь в это, ты либо ребёнок, либо идиот, — Лайт поворачивается к Миками всем телом, его напряжённая мимика больше не скрывает раздражения, — по-твоему, за божественную справедливость отвечает Рюк? Да ему плевать на весь наш мир. В сущности, боги смерти отличаются от людей только тем, что живут дольше. — Тогда кто отвечает? — Миками вскакивает с дивана, не в силах унять возмущение, за которым скрывается глубинное разочарование и ужас, — что всё это? Развлечение для синигами? Развлечение для тебя? — его дыхание становится прерывистым, а голос почти дрожит от переизбытка эмоций, — если никакого божественного предназначения нет, если то, что мы делаем, это не воля, исходящая свыше… — Хватит, — шипит Лайт, с силой хлопнув ладонью по кофейному столику, от чего очки Миками, лежавшие на краю, падают на пол. Никто не наклоняется, чтобы поднять их, — ты говоришь одно и то же. Но скажи мне, если бы божественная воля существовала, она, по-твоему, допустила, чтобы наш мир скатился в это нечто? Она бы допустила беззаконие, жестокость? Мы бы уже давно жили в утопии, если бы была какая-то высшая справедливость! — Лайт резко замолкает и поджимает губы, унимая вспыхнувший гнев. Его взгляд остаётся хмурым, но он старается, чтобы впредь голос звучал сдержанно, — поэтому перед нами и стоит столь важная миссия. Мы и есть высшая справедливость. Не её посланники, не её следствие, а сама её суть. Взгляд Миками стеклянеет и он, словно школьник, глупо стоит перед диваном, опустив руки вдоль тела. Вихрь из замешательства и отчаяния превращается в гнетущее недоверие и озлобленность. — Мы и есть справедливость? — холодно спрашивает он, — и кто это решил? Ты? Лайт сжимает челюсти, глядя на Миками снизу-вверх. — Странно это слышать от тебя, Теру, — он чеканит последнее слово с явным презрением, как будто цепляется за последнюю попытку утвердить свой авторитет, — ты действительно готов отказаться от нашей миссии? Из-за чего? Из-за насмешки Рюка? Неважно, что он сказал, ничего не поменялось. Какой вообще справедливый мир ты собирался создавать, если твою веру так легко пошатнуть? Ничего не поменялось — повторяет Миками мысленно. Ему неприятны эти слова, ведь они совершенно не соответсвует реальности. Поменялось всë. Всë основание его чёрно-белого мира рухнуло в одно мгновение. Он смотрит на нервную фигуру Лайта, затем на пол, на стену, на ручку, лежащую на столе в другом конце комнаты. Этой ручкой он всего пару часов назад записывал имена. И ради чего? Ради кого? Вера в то, что он исполнитель божественной воли, дарила ему ощущение безукоризненной правильности происходящего. Но теперь вместо бога он видит лишь раздражённого человека, который отчитывает его, сидя на его же старом диване. Миками намеревается поднять очки, но все силы словно испарились. Не хочется ни говорить, ни двигаться. Одной рукой он опирается на шаткий столик и опускается на колени, глядя на крошечные ворсинки на ковре. Должно быть, для Рюка весь мир, всё человечество выглядит как бесчисленное множество ничтожных ворсинок. Лайт, на удивление, не прерывает тишину и не встаёт. Интересно, что у него в голове сейчас? Миками не уверен, хочется ему узнавать это или нет. Он исподлобья смотрит на брюки Лайта, край которых немного испачкан в дождевой грязи. В этот момент что-то внутри Миками перестраивается. Он удивляется своему внутреннему порыву стереть эту грязь, но не из желания сделать образ Лайта чистым и неприкосновенным вновь, а из странного стремления позаботиться о нём. Разочарование и чувство вины (перед кем? Перед человечеством, которое Миками подвёл? Перед собственными принципами?) давят тяжким грузом, но в то же время он ощущает что-то вроде… просветления. Теперь всё окончательно встало на свои места. Бога нет. Его вообще никогда не существовало, как выяснилось. Всегда был лишь человек, за которым Миками слепо следовал. И сейчас он нехотя признаëтся самому себе, что готов продолжать это делать. — Нет, — наконец говорит Миками глухо и опустошённо, — я не отказываюсь от нашей миссии. Он наконец надевает очки, но не встаёт, чувствуя себя физически изнурëнным. Глядя на колено Лайта, Миками испытывает странное подобие признательности. Сперва он был рассержен, что его веру растоптали, что он оказался обманутым, но сейчас он благодарен Лайту за честность, за то, что он открыл ему глаза на то, кем они являются. Лайт был прав: ничего не поменялось. Он как обычно был прав, а Миками не хватило ума это понять сразу. Несмотря на то, что божественного предназначения больше нет, а прежние принципы осквернены, в центре его мира как была, так и остаётся всё та же фигура. — Я всё понял. Прости… Лайт, — говорит Миками, его голос звучит подавленно, — я не должен был сомневался в тебе. В нас, в нашем предназначении. Твоя воля — это единственное, что остаётся правильным, — бормочет он, глядя в пол, — даже если никакой высшей воли нет, даже если мы одни в этом мире и никто не покровительствует нам, я буду с тобой. То есть… на твоей стороне. Внутри Миками всё сжимается от ожидания, когда Лайт смотрит на него пристально и в то же время задумчиво. — ...Я рад, что ты всё понял, — говорит Лайт привычным спокойным голосом, — в этом мире только мы вдвоём, так ведь? Миками выдыхает. Его пальцы подрагивают, а сердце бьётся так сильно, что ему почти трудно дышать. — Да, всё так. Всё правильно. Лицо Лайта разглаживается, на нём появляется лёгкая улыбка. Своим проницательным нутром Миками замечает в этой улыбке нечто хищное, но игнорирует это предчувствие. На сегодня хватит сомнений, он не переживёт ещё одну разрушенную веру за сутки. Поэтому он смотрит на улыбку Лайта внимательно и почти жадно, стараясь запечатлеть этот момент в своей памяти во всех красках. Момент, когда настал их Новый Мир. — Больше не извиняйся передо мной, хорошо? У тебя ещё будет возможность проявить себя. Миками, всё ещё стоя на коленях, недоуменно смотрит на то, с какой непоколебимой плавностью Лайт поднимается с дивана и обходит его, направляясь в соседнюю комнату. Он точно знает, что делает — думает Миками, ощущая странное чувство защищённости. И как он мог сомневаться в Лайте? Он всегда всё продумывает наперёд и никогда не ошибается... — Дай мне одеяло, пожалуйста, — услышав голос из спальни, Миками поспешно встаёт с колен и чуть не спотыкается о собственные ноги, торопясь исполнить любую прихоть, о которой его попросят. Лайт непринуждённо расположился на кровати, его лицо выглядело спокойным, а сон глубоким. Миками же не находил себе места: он то сидел на диване, то шёл на кухню, то смотрел на беззвёздное небо через окно. Он несколько раз доставал листы тетради и смотрел на них, словно переосмысляя их существование, после чего суетливо прятал. От каждого шороха он вздрагивал, ему казалось, что весь мир следит за ними, что в любую секунду может нагрянуть оперативная группа. Ночная тишина давила, на душе осели смятение и тревожность. Заземляло лишь умиротворëнное лицо спящего Лайта и его размеренное дыхание у изголовья кровати. Миками долго смотрел на него, и несмотря на ощущение неопределённости, ему не хотелось, чтобы наступал рассвет. Хотелось обернуть Лайта коконом, защитить его от любой угрозы и неудобства, решить все его проблемы. В какой-то мере он стыдился столь личных, мелочных чувств, но с другой, он не мог игнорировать тёплой, нежной и безвозмездной привязанности, к осознанию которой он пришёл лишь сейчас. Миками заснул очень поздно, нарушив свой распорядок дня, которого придерживался годами. Наутро всё тело ломило от недосыпа, кожа была покрыта испариной, а голова была мутной от событий беспокойной ночи. Произошедшее казалось иллюзией, бредовым сном. Миками был озадачен ещё больше, когда обнаружил, что Лайта уже нет в квартире: доказательством его пребывания здесь служила лишь незастеленная кровать и слегка смятая подушка. Миками стало неуютно и почти обидно от этого молчаливого ухода, но он погасил в себе искорку негодования. Он не может возмущаться, ведь Лайт никогда не был и не будет ему чем-то обязан. Тем не менее, на улице, на работе и по дороге домой Миками не мог унять предвкушение нового этапа в своей жизни, в их общем деле. Всё верно: раз божественного предназначения не существует, на них лежит ещё бóльшая ответственность за установление порядка, за укрепление всеобщей справедливости. И хотя сожаления вчерашнего дня были ещё свежи в его сознании и сердце, их вытесняло зарождающееся воодушевление. Пусть Рюк смеётся. Лайт не может быть не прав Рабочие часы прошли сумбурно и скомкано, и даже вечерняя прохлада не остужала разгоряченную голову Миками. Он был погружён в самого себя, в свои грёзы и представления, но, подходя к жилому комплексу, заставил себя замедлиться. От вида нескольких уже знакомых, но совсем не дружелюбных лиц, у него похолодели конечности. Он не успел свернуть в переулок и скрыться, как ощутил крепкую хватку чужих рук, строгий, властный голос и холод наручников. Это было так быстро, так странно и так смехотворно. Сколько преступников оказывались в наручниках благодаря (или из-за?) приговоров прокурора Миками Теру, и теперь он сам был заключён в них. — Какие у Вас основания подозревать меня в этом? — его голос прозвучал непривычно беспомощно и обескураженно, совсем не как твёрдый и безапелляционный тон блюстителя правосудия. Его место заняла жалкая, дрожащая интонация пойманного преступника. — Лайт доложил, что ты рассказал ему обо всём. Он даже сказал, где именно ты хранишь тетрадь! Ты, подонок, ведь думал переманить его на свою сторону, но наш Лайт не лыком обделанный, да? — Не обделанный, Мацуда, а... В Миками поднялась ярость, но почему-то она застряла внутри и больно сдавила грудную клетку, не находя возможности выйти наружу. Он был так напуган и шокирован, что лишь издал глупый, нечленораздельный звук и неуклюже сел в полицейскую машину, ощущая себя так, словно его завалило неподъемным ледяным сугробом, из которого он уже не выберется. Дорога до полицейского участка прошла в приступе панике и дереализации. Он молчал, лихорадочно обдумывая пути отступления, но в голове была лишь пустота и неверие. Последняя надежда на оправдание была уничтожена, когда до Миками просочилась информация о том, что листы в найденной тетради исписаны только его почерком. Это означало, что Лайт предусмотрительно выкопал тетрадь и вырвал все листы, на которых были его собственные записи. Миками в бешенстве накричал на сотрудника полиции, но тот лишь усмехнулся и отвесил ему унизительный подзатыльник, ничуть не сомневаясь в неопровержимых доказательствах следствия. Я совсем один — пробежало в голове Миками. Его ладони зудели, желая что-то сломать, в нём бурлило чувство острой несправедливости, гнева и отвращения от столь мерзкой и низкой клеветы. Вчерашние слова о божественном предназначении показались ему детским лепетом. О каком божественном предназначении шла речь, если Ягами не обладал даже минимальной порядочностью и эмпатией? Если он готов подставить своего самого верного союзника ради... чего? А был ли он самым верным союзником? И можно ли назвать обвинения клеветой? Сидя в следственном изоляторе, Миками пришёл к осознанию, что в глазах Лайта он давно не выглядел надёжным соратником. Давно высказанное беспокойство о невозможности искоренить мировое зло, вчерашние упрёки в самонадеянности... Лайт увидел брешь в вере Миками. Он справедливо посчитал такого «союзника» бесполезным и даже опасным. Но это лишь предположение Миками. Вряд ли он когда-то узнает наверняка, что происходит в голове Лайта. Может, никакой логики и стратегии здесь и нет. Может, это действительно было сделано сугубо ради развлечения и самоутверждения. Миками невольно повернул голову, услышав знакомый, некогда обожаемый голос. Видимо, Лайт уже явился в полицейский участок и разговаривал с кем-то. Опустив глаза на наручники, Миками слушал грохотание собственного пульса, его почти потряхивало не то от холода, не то от страха и эмоционального перенапряжения. Я должен сделать хоть что-то правильное в своей жизни — мелькнуло в его мыслях. Когда спустя несколько минут им довелось увидеться, Миками не увидел в лице Лайта ничего, кроме уверенности. — Зачем ты так со мной? Чем я тебе не угодил? — голос Миками дребезжал прерывисто и жалобно, срываясь. Ему хотелось подойти ближе, но из-за разделяющей их решётки ему оставалось только смотреть на Лайта как на судью, чей приговор оказался необоснованным и неожиданным. — Я не знаю, о чëм ты, — хлопнул глазами Лайт. — Но ты.. но т-ты... — Миками давился собственным отчаянием, его зрение смазалось, — просто скажи мне, зачем! Я тебя совсем не знаю! Миками был готов поклясться, что Лайт сухо и коротко усмехнулся, хоть и быстро принял собранный вид. — Конечно, не знаешь. Ты думал, я буду помогать тебе, но я не такой, как ты. Я в ужасе, Миками. Я и подумать не мог, что мой друг... Продолжать разговор смысла не было. Миками тяжело опëрся плечом о холодную стену, испытывая слабость во всём теле. Было ли у него право жаловаться? Заслуживал ли он оправдание, если действительно был сообщником Лайта и утверждал, что готов на всё ради него? — Ты сам себя привëл к этому, — сказал Лайт, словно прочитав его мысли. — Просто убей меня! Я... я так не могу... — всхлипнул Миками, звякнув наручниками и плотно сжав кулаки. Искусанные губы задрожали, некогда беспристрастное лицо покраснело от слëз. Лайт, не отвечая, развернулся, общаясь о чём-то с одним из полицейских. Наверняка они обсуждали подозреваемого и его невменяемое поведение. Миками же больше не мог на них смотреть. Ему стало тошно от мысли, что впереди его ждёт огромное количество допросов, интервью, насмешок, унижений. И закончится всё это смертью — позорной и незаслуженной. Может быть, я и заслужил это. Может быть, это расплата за всё, что я... Он плюхнулся на пошарпанную койку и с силой мотнул головой, намеренно ударившись ей о стену. Череп загудел глухой болью, но он продолжил сидеть, прислонившись к штукатурке виском, слëзы текли бесконтрольно. Воспоминания сегодняшней ночи мелькнули перед ним. Меньше суток назад его переполняло наивное желание заботиться о Лайте, и теперь, по сути, ему довелось реализовать это. Может, это и есть мой долг. Может, это правильно — попытался он утешить сам себя. Это заверение казалось пустой ложью. Теперь весь мир будет считать его Кирой. Должен ли он быть рад, что Лайт позволил ему сыграть роль бога? Быть может, без вчерашнего прозрения, Миками действительно был бы рад взять обвинения на себя и защитить своего Ками. Но Ками нет. Справедливости нет. Вообще нет ничего, что имело бы значение. Моего Лайта тоже рядом нет К камере подошёл охранник и грубо приказал Миками прекратить шум и скулёж. Есть только люди, которые, видимо, отличаются от богов только тем, что живут меньше.