Лёд под кожей

Пасмурно. Очень пасмурно. Тучи загораживают бедное солнце, заставляя его быть все дальше от макушек людей, так жаждущих тепла. В глубокую осень тучи уж слишком сильны и хитры, нежели солнце, у которого не хватает сил бороться за право быть главным в эту пору. И, кажется, настроение проигравшей стороны передаётся остальным, а именно жителям депрессивного, но в то же время романтичного и загадочного Санкт-Петербурга. Исходя из стереотипов о городе-герое можно сказать, что здесь всегда такая меланхоличная погода. Вечные проливные дожди, не прекращающиеся по несколько дней, сильный ветер, который заставляет замерзшую кожу покрыться мурашками. В холодное время года главным источником тепла и радости является солнце, но даже оно здесь бессильно: прячется и не желает помогать петербуржцам хотя бы немного. А еще здесь много наркоманов. В буквальном смысле запретный клад можно найти, не ища, просто совершенно по грязной случайности. Есть теория, что именно в Петербурге живут самые открытые и творческие люди. Они ходят в столетние театры, в которых когда-то выступали будущие декабристы. Проходят по улицам из романов Достоевского, знают, что где-то находится сношенный уже как десятки лет «Angleterre», в котором повесился великий Есенин. Именно в Санкт-Петербурге Гоголь написал поэму «Мертвые души», которую так и не закончил, оставляя историю куда более мрачной, чем кажется, а повесть «Шинель» произвела настолько сильное впечатление, породив легенду о неком духе, что бродит по городу, витает в воздухе, тем самым пугая самых любопытных. Вся атмосфера в этом городе такая... завораживающая, не так ли? Мрачный Петербург не для всех. Город открывает свою душу только тем, кто такой же как и он, – своего рода чудаковатый, вечно "не такой" для остальных людей.

Проходя мимо Малой Морской улицы, дома номер 24, не поленись почтить память великого Есенина, предсмертное стихотворение которого было написано собственной кровью. Не разочаровывай мёртвых.

Мне захотелось покурить, а тебе? *** Мире всегда снятся кошмары. В них она видит, как умирают ее любимые поэты из раза в раз. Видит и их жизнь, будто лично была знакома с каждым, будто видела первые шалости и была рядом в моменты их одиночества. Эти сновидения жестоки. Из-за них на душе камнем лежит настоящая скорбь, они оставляют после себя желание замолчать навеки, утопая в болоте сожалений. Гадкое, паршивое это чувство. Просыпаться в холодном поту посреди ночи ей не нравилось, это выматывало. Однако больше всего ее пугали эти сны: она видела их сотни раз, но каждый раз сердце билось так, словно вот-вот остановится и она отправится на покой к поэтам. Ей снился Есенин, который повесился, предварительно вскрыв свои вены. Тело бросало в дрожь. Эти ощущения не сравнить ни с чем. Она помнит, как заходит в гостиницу «Angleterre», поднимается в номер Сергея, и перед ней ужасающая картина... Тошнотворный запах, который душит и вырывает ее сердце от боли, давит в виски, показывая черные пятна, перекрывает кислород невидимыми руками, заставляя биться в конвульсиях ее хрупкое девичье тело. Боль такая, словно часть ее души обрубили, будто она мать, скорбящая по ребёнку. Несмотря на этот отрывок, Мира помнит, как перед ее глазами будто перелистывают файлы с видеозаписями: на первом она сопровождает его невидимой тенью в училище, в руках видит его документ об окончании школы с отличием. Снова перелистывает: он уже едет в турне по Европе и США с Дункан... И видит их скорый развод. Навсегда в памяти останутся даты Есенина. И 1895, и 1925. В другие же дни ей снился Гоголь. Сны с ним были куда реже, чем с Есениным, но чувства, что преследовали девушку даже после пробуждения, были пугающими, мрачными, тревожными. Панические атаки случались после каждого сна. Она любила писателя, но видеть собственными глазами его жизнь, чувствовать его и не иметь возможности проснуться – неописуемо страшно... После такого сна хочется покурить. Легкие спасибо не скажут, но Мира не справляется с этими ночными странствиями в кошмарах. Нужно с этим что-то делать, но что? Идти к психиатру – сразу путёвка в психбольницу с диагнозом по типу: шизофрения острого типа, пичканье транквилизаторами, которые сделают из нее овоща, неспособного назвать собственное имя, даа, именно об этом она и мечтала, конечно же... Все пройдет само, как-нибудь... когда-нибудь... наверное... День сегодня начался с привычного, но до ужаса тревожного сна с участием Есенина. Сегодня она видела, как он режет свои руки, как течет кровь с его рук, как капли капают на пол, навсегда впитываясь в него... как молодой человек пишет то самое стихотворение кровавым почерком, то самое предсмертное...

«До свиданья, друг мой, до свиданья.

Милый мой, ты у меня в груди.

Предназначенное расставанье

Обещает встречу впереди.

До свиданья, друг мой,

без руки, без слова,

Не грусти и не печаль бровей, —

В этой жизни умирать не ново,

Но и жить, конечно, не новей.»

– Я когда-нибудь смогу поспать без этих страшных снов? – Она просыпается в поту, с дико колотящимся сердцем и спрашивает у себя же, надеясь, что ответ ей придет. Но ответа не последует, а Мире остается лишь глубоко вздохнуть, собрать свои мысли и настроиться на новый день, стараясь позабыть о ночном кошмаре, – Время 04:56, день обещает быть классным. – С иронией выражается девушка. Сползает с миниатюрного дивана. Спать совсем не хочется, хотя теплое мягкое одеяло не желает ее отпускать, но Мира не ведётся на провокацию: она знает, что это обман. Знает, что одеяло – портал в тот кошмар, который преследует ее по ночам. На улице туман, прям как в сайлент хилл. Жутко, зябко и тревожно девушке, но она, кажется, привыкла к данному состоянию погоды в Петербурге. Более того, несмотря на эти отрицательные чувства, этот город всегда занимал особое место в ее сердце еще с самого детства. Она всегда мечтала жить в самом культурном городе страны, всегда рвалась сюда, из-за чего после окончания 11 классов решила, что не будет тратить годы на учёбу в каком-нибудь университете на профессию, которая ей никогда не понравится, а сразу же пойдет работать на двух работах, полностью забывая о нужде во сне и еде. Ей хотелось как можно скорее уехать из родного города, оставив в прошлом все то, что с ней происходило, оставить в нем кошмары, и как страницу в книге перелистнуть, а после встретить с распростёртыми объятиями Санкт-Петербург. Однако, избавиться от кошмаров удалось лишь частично, но вспоминать об этом совершенно не хочется. Санкт-Петербург не для всех. Он для тех, у кого внутри – такой же ноябрь, но круглогодично, вне зависимости от ситуации. Сегодня 22 ноября. Неделю назад Мира загорелась непривычной для нее идеей: научиться кататься на коньках. Она никогда даже не стояла собственными ногами на катке, никогда не держала в руках коньки, и уж тем-более никто не намеревался это исправить. К сожалению, с семьей и окружением девушке не повезло: мать вечно употребляла запрещенные вещества, забывая о маленькой Мире, она часто оставляла дочку дома одну по несколько дней. И женщину не тревожило, что девочка стала часто зависать, не откликаться, когда ее звали, и постоянно пугаться каждого шороха. Отец её ушел еще задолго до ее рождения – не был он готов к детям, да и вел воровской образ жизни. Однажды мать устала от одиночества и поэтому, когда девочке исполнилось 6 лет, в их "семью" пришел новый мужчина, совсем незнакомый для нее. Его звали Стас, он вел такой же образ жизни. Тогда жизнь ребёнка пошла в еще худшем направлении, чем была до его появления. Внимания отцовского девочке он тоже не уделял, точнее уделял, но совсем другое. Не хочется про это говорить. Друзей у Миры совсем не было – никто не хотел дружить с ребенком, который одевался в дырявую и грязную одежду на несколько размеров больше самого себя, никто не хотел связываться с семейкой Мело́вых из-за их аморального образа жизни, это были такие люди, которые любили конфликтовать с каждым встречным. Миру никто не любил, никто не заботился о ней, не переживал, ее никто не учил кататься на коньках, поэтому сейчас это сделает она сама, уже будучи взрослой. Сейчас она направляется в Ледовый дворец имени М. Д. Хла́дова. В руках сжимает первую в своей жизни спортивную сумку, купленную несколькими днями раннее. Ей немного страшно: а вдруг не получится? Что, если страх падения затуманит ей голову до такой степени, что она просто расплачется, даже не выйдя на лёд? Что, если...? Петербург как всегда был серым: хоть на дворе почти зима – снега вовсе не было, лишь изредка Мира замечала, что на кое-каких участках замёрзшей травы виднелся иней. Небо было серым. Прям как ее жизнь. Воро́ны летали высоко в небе, кружась над голыми деревьями. Они громко каркали, и почему-то девушка подумала, что птицы осуждали ее... Не важно, за что, было просто по-человечески обидно. Она чувствовала себя подавленной: вина за свое существование преследовала ее с каждым шагом куда бы она не пошла, а апатия заставляла думать о скоро смерти. Хотелось кричать, выцарапать свою грудную клетку, точнее то, что находилось внутри органов, то, что заставляло ее чувствовать себя ничтожной. Хотелось вырвать волосы, ведь она знала, что ничто не изменится, она все также будет считать себя самой уродливой страшилкой, которой пугают непослушных детей. Что бы она не сделала, не сказала, не подумала – всё это всего лишь череда импульсивных неловких решений, которые вскоре будут съедать ее сознание за чувство собственной глупости. – Так, Мира, спокойно... Это всего лишь твои тревожные мысли, которые не претендуют на достоверность, успокойся. – Успокаивала она сама себя. Надо признаться, что это в какой-то степени хотя бы каплю, но помогло переключить мысли на что-то другое, на что-то более успокаивающее. Она подумала, что учиться чему-то новому не страшно. Не страшно чего-то не знать – страшно не учиться. Помещение встречало ее прохладным воздухом, в котором витали едва уловимые нотки дезодорантов и коньков. Она никогда даже представить себе не могла, что ледовые дворцы настолько большие. Ее внутренний ребенок давно бы широко открыл рот, чтобы показать каждому человеку, что это ее удивило. Мира всегда радовалась всему, как ребёнок, но показать этого больше не могла. Стены, потолок, пол – все внушало восторг. Девушка будто попала в садик на утренник, когда еще верила, что Дедушка Мороз существует, а Снегурочка принесёт сладкий подарок. Но к слову, в детстве Снегурочка почему-то всегда проходила мимо неё, когда раздавала цветные мешочки с шоколадками и календариками. Она всегда думала, еще будучи совсем ребенком, что вела себя плохо, и потому осталась без внимания. Однако, став взрослее, Мира поняла, почему ее не замечали: денег никто не сдавал на утренник, а волшебные люди были всего лишь аниматорами, или чьими-то родителями. Кого-то, но только не её родителями. В руках она держит новые коньки. По расписанию лёд сейчас свободен для всех желающих, а на это выделено аж целых 2 часа. Однако Мира знала, что пробудет здесь явно меньше отведённого времени. Она заметила, что дворец был практически пуст: ни одного человека около стойки с охранником, никто не толпился около гардеробной, чтобы забрать верхнюю одежду, даже столовая была совершенно пуста, и это не могло не радовать, ведь это означало, что и на льду нет огромного количества людей. На счастливых порах она направилась в сторону льда, пропуская мимо женскую раздевалку, в которой обычно переодевались и оставляли свои вещи спортсмены. В коридоре перед ней предстала большая тяжелая дверь, открывающая возможность пройти на площадку, но даже это не стало препятствием для молодой девушки, которой не терпелось научиться кататься на коньках. Приложив немного усилий, навалившись всем худым телом на дверь, она смогла ее открыть... Но как только дверь отворилась она услышала, что лёд совершенно не свободен, а очень уж занят хоккеистками, которые по мере проигрыша на тренировке матерят друг друга и противоположную команду. Она слышит, как кричит на них тренер, ругая за неправильный силовой приём, который повлек за собой целую драку. Сердце бьется бешено, и как этим спортсменам не страшно с такой скорости? Мира слегка мнётся, думая, может ли она двинуться вперёд. Спустя мгновение девушка проходит к тренеру, который стоит за бортом, чтобы предупредить: их время закончилось уже как несколько минут назад. – Здравствуйте.. эм.. извините, похоже ваше время вышло, сейчас придут другие люди на площадку. Мужчина средних лет поворачивает голову вправо, и видит перед собой молодую девушку, которая почему-то немного запинается, обращаясь к нему с вполне обычным замечанием. Почему она так трясётся то? Неужели он своими криками так ее напугал? На вид она была, как ему показалось, даже младше некоторых девушек его хоккейной команды. – Что? Уже прошло выделенное время для тренировки? Как же быстро летит это время... Спасибо, что предупредили меня. – Ответил ей мужчина. Три часа так быстро прошли? Он подумал о том, что нужно просить у спортивного директора увеличить время тренировок, ибо ближайшие соревнования совсем скоро, а команда подрасслабилась. Девушки часто ёрничали, когда он отворачивался по каким-то личным причинам, а еще чаще дрались, словно звери, которые сражаются за последний кусок мяса. Что за дикость? А Мира думала, что этот мужчина, вероятно, накричит на нее, как кричал несколько мгновений назад на спортсменок, находящихся на льду. Ну, или пошлет куда подальше, ведь что ему сделает молодая девушка на голову ниже с худым телосложением, у которой даже голос дрожал? Но он этого не сделал; и даже не посмотрел на нее злым взглядом... Хоккеистки же в свою очередь заметили, что рядом с тренером стоит незнакомая девушка, которая о чем-то ведет с ним беседу. Новенькая? Бред, девушка своим телосложением больше смахивает на балерину, нежели хоккеистку. Они прекратили свою драку, устремив свой любопытный взгляд прямо на тех двоих за бортиками. Тренировки проходят без посторонних глаз строго конфиденциально, даже родителей спортсменок не пускают понаблюдать за процессом, не говоря уже о совершенно незнакомых людях. – Слышь Шайба, это че за куколка там? – Подъезжает освободившаяся от недавней драки Николева к капитану команды. – Иди, да спроси, Николаева. Откуда мне знать? – устало произносит лидер команды, – Из нас всех самая всезнающая тут это ты, так что это мне нужно задавать тебе такие вопросы, – закатывает глаза. Каждый участник команды знал, что Вика главная сплетница, знающая обо всех и обо всем. Иногда сам тренер узнает расписание тренировок позже, чем нападающая. Даже спортивный директор подмечает, насколько девушка умеет завести разговор с любым человеком и выведать всю нужную ей информацию. «Не язык, а помело» – так о ней отзывались. Тренер заметил, что тишина уж сильно давящей оказалась: процесс тренировки приостановлен, и десятки глаз устремили свой пристальный взгляд прямо на него и ту девушку. Раздался звук свистка, который  означал конец тренировочного процесса. – Тренировка закончена, идите все сюда. – Проговорил громко мужчина, чтобы каждый услышал эту новость. Как бы девушки не любили хоккей, который стал их смыслом жизни, и в какой-то степени даже работой – радовались окончанию тренировок они всегда охотно. Проводя на льду три часа подряд, тело изрядно устаёт: ноги уже не слушаются, поэтому каждая вторая падает на ровном месте, руки дрожат уже даже от легкой клюшки, а воздуха не хватает из-за плотноприлегающего шлема. – Шайбакова, быстрее давай! Наше время уже как десять минут прошло. – Обращается мужчина к девушке, которая в отличие от команды не очень то и торопилась уходить: уж слишком она была вымотана тренировкой и недавней дракой. Усталые хоккеистки подъезжали к тренеру, становясь в полукруг, из-за чего Мире стало до ужаса некомфортно... Она вновь почувствовала себя виноватой, она будто вмешалась в чересчур личный процесс и здесь совершенно не нужно ее присутствие: захотелось испариться и не заходить на площадку, скрыться от этих пристальных взглядов. Закрыться дома на тысячу и один замок в своей маленькой студии, пытаясь прийти в норму, забыть эти мгновения. – Это типо у нас пополнение в команде? Ее Шайбакова за один прием приложит к стенке и останется овощем, она у нас это умеет. – Шутит незнакомая девушка, а ее подхватывают остальные, кроме одной. Мира подумала, что, скорее всего, это была как раз Шайбакова. – Завали, Вика. Смотри, как бы я тебя не приложила к стенке, особенно с твоей то подачей на игре. – Отвечает капитан команды. – Че ты там сказала про мою подачу? Ты глаза разуй хоть, ты же на льду не видишь них... – Подъезжает почти вплотную к капитану команды, смотрит в глаза и прыскает своим ядом. Не успевает закончить ругательство хоккеистка, как тренер прерывает этот конфликт. – Шайбакова и Николаева, рты закрыли! Эта девушка не имеет никакого отношения к вашей команде, она ждёт, пока вы соизволите покинуть лёд, чтобы самой начать кататься, верно? – Обращается уже к стоящей рядом Мире. Она не говорила о том, занимается ли она профессиональным спортом, и умеет ли вообще кататься на коньках, потому что ее телосложение кричало о том, что нет, но мужчина был слишком уж тактичным, в отличие от Николаевой, чтобы спрашивать подобные вещи. – А.. ну да.. я не хотела мешать вашему тренировочному процессу, извините. Просто по расписанию на стенде лёд должен был быть свободен. – Смущенно и тише отвечает девушка, опуская глаза в пол, дабы не встретиться с другими взглядами, ибо не любила она прямой контакт в виде глаза в глаза. Теребит рукой край своего лонгслива, поправляет несколько раз безрукавку, в сотый раз в чем-то убеждаясь. Шайбакова улыбается уголком губ, пока никто не видит. Девушка серьёзно извиняется за это? Она вдруг ловит себя на мысли, что незнакомка слишком напряжена: у нее были неестественно подняты плечи, неудобно лежала рука поверх другой, глаза бегали с места на место. Она бы и не заметила этих мелочей, если бы не присматривалась так пристально, если бы не знала психологию хотя бы немного. Тренер открывает дверцу от бортика для того, чтобы упростить спортсменкам выход с площадки, ибо он знал: сил на перелазывание через него у них вовсе не было, мужчина был бы настоящим эгоистом, если бы не сделал этого. Как бы там не было команда этих хоккеисток была для него чем-то вроде семьи, к которой он успел привязаться, и потому заботу проявлял в мелочах. Девушки стали выходить со льда, оставляя позади себя трёхчасовое физическое, да и не только напряжение. Каждая знала, что следующий день будет таким же, но они привыкли к тренировкам также, как и тренер к команде, поэтому жаловаться на это у них даже в мыслях не было. – Шайбакова и Николаева, ко мне в тренерскую зайдёте после раздевалки, – грозно сказал им тренер, на что две хоккеистки со злобой посмотрели друг в другу в глаза пару секунд. Мира подумала, что, вероятно, он будет ругать их за конфликт, произошедший перед ней лично, а может быть за что-то еще. Вскоре мужчина тоже покинул площадку вместе с командой, и на ней остались только Мира и Шайбакова, которая так и не сводила свой взгляд с девушки. Она вообще не торопится уйти или что? Неужели так не хочет слышать выговор от тренера, что жертвует этим своим скорым отдыхом и душем? Почему так смотрит... Так некомфортно. – Не обращай внимание на Вику. – Адель говорит это тихо, будто рассказывает запретный секрет, от которого зависит целое человечество. В её голосе нет оправданий своей однокомандинце, ибо сама знает, насколько она бывает груба. Вика — хорошая. Просто язык длинный. – Она всегда так шутит. Мира кивает. Хочется верить, но как исправить первое впечатление? О плохих людях всегда так говорят, чтобы защитить от справедливости. Она не поверила. Адель видит это по тому, как Мира сжала пальцы на рукаве, как забегали ее глаза, пытаясь найти укромное место. Объяснять про такси, про приюты, про ползарплаты, которую Вика оставила там, где никто не увидит — нельзя. Потому что это не её секрет. Она не должна раскрывать эту тайну. И с чего Адель вообще оправдывается перед ней? Почему так хочется, чтобы Мира поняла? – Я не обиделась, – тихо говорит Мира. И тут же отводит взгляд. Голос у неё дрожит. Но Адель почему-то кажется, что он всегда такой. Не от страха. От привычки бояться, от вечного напряжения. Будто готова к самому худшему. – Даже если серьёзно… – Мира выдыхает. – Мне всё равно. «Врёшь», — думает Адель. Но она знает, это не потому, что Мира не права, а потому что сама так же врёт каждый день. «Мне всё равно. Плевать. Все нормально» и вечно прикрывает грусть за улыбкой, обиду за шутками, страх за сарказмом. Они молчат. Воздух прохладный, а тишина впервые не вражеская. Впервые безопасная, впервые такая, что не нужно лишних слов: все понятно само собой. – Ты фигуристка? – нарушает тишину хоккеистка. Голос теплеет сам собой. Не потому что она старается понравиться или угодить, просто Мира смотрит так, словно увидела кого-то очень родного, будто видит надежду. – Я тебя здесь раньше не видела. Мира качает головой. Щёки краснеют. Ей так неловко, стыдно. Подумать только... – Я первый раз на льду. Учиться буду. – Учиться никогда не поздно, – говорит Адель. Она хочет добавить что-то ещё: что Мира молодец, что если страшно — это нормально, но слова застревают глубоко в собственном сознании. Адель не страшно сказать девушке что-то хорошее, она просто знает: Мира ей не поверит. Ведь когда тебя сломали — ты уже перестаёшь верить в доброту, везде видишь подвох и угрозу. Адель смотрит на её болезненные скулы. На то, как худощавое тело держится неестественно прямо, как напряжены её острые плечи, как неудобно лежат ладошки поверх друг друга. Словно если расслабиться, рассыпаешься, и все увидят её потухший внутренний мир. «Я знаю эту позу», — думает Адель. И внутри что-то щемит. Она знает, что это и почему так. – Я могла бы тебя научить, – тихо говорит она, сама пугаясь собственных слов. Не потому, что не хочет. А потому что слишком сильно хочет, чтобы Мира оставила её, хотя бы на несколько минут. Мира молчит. Секунда, вторая... – Ты наверное устала, – говорит Мира, и голос предательски дрожит. – Я не хочу… Ей не нужно договаривать. Адель поняла. «Доставлять хлопот» повисает в воздухе. Адель молчит и не настаивает. Не говорит «это не хлопоты», ибо знает: когда привык быть один — настойчивость похожа на пощёчину, на игнор вместо помощи. – Я Адель, – говорит она тихо. – Мира, – отвечает та. Они смотрят друг на друга. Одна секунда, другая. А потом обе отводят взгляд. Мира - потому что не привыкла. Адель - потому что страшно. Потому что если смотреть слишком долго — можно не выдержать. Можно раскрыть свою потребность в человеке, а после остаться с разбитым сердцем. А это страшнее одиночества.