to the end and beyond

Днем улицы притворялись живыми: витринами, разговорами, шумом машин, людьми, которые куда-то спешат и делают вид, что знают зачем. Ночью все это оседало. Оставались мокрый асфальт, редкие окна с включенным светом, запах сырости от переулков и тишина, в которой любой собственный шаг звучал как признание. Он шел быстро, сунув руки в карманы куртки. В правом пальцы упирались в фотографию, уже согретую ладонью. Бумага чуть помялась по краям. Чуя ловил себя на том, что снова и снова касается ее, будто проверяет — не исчезла ли. Не исчезла. Как и злость. Сначала ему казалось, что он злится из-за лжи. Это было проще всего назвать именно так. Дазай соврал, что-то скрыл, играл в свои привычные игры, недоговаривал, смотрел этим невозможным взглядом, будто знает конец разговора еще до того, как тот начался. Но чем дальше Чуя уходил от бара, тем яснее понимал: дело не только в этом. Его бесило другое. То, как сильно эта фотография что-то задела внутри, как тело узнало раньше головы, как от одного чужого снимка стало тесно в груди, как улыбка на собственном лице показалась роднее, чем некоторые воспоминания из детства. Будто у него украли не правду, будто у него украли жизнь. Он остановился на перекрестке, пропуская такси. Свет фар полоснул по лицу, исчез, и город снова потемнел. В памяти всплыло лицо того бледного человека. Спокойное, и голос, ровный настолько, что от него хотелось ударить первым. Я просто смотрю, как люди совершают ошибки. — Сука, — тихо сказал Накахара в пустоту и пошел дальше. Дом Осаму стоял в тихом квартале, где даже ветер шумел приличнее, чем в остальном городе. Старое здание с узкими лестницами и окнами, за которыми люди наверняка давно спали или делали вид, что счастливы. Поднимаясь по ступеням, Чуя не пытался успокоиться. Это было бы бесполезно. Сердце билось слишком быстро, мысли дергались, как провода на ветру. Он остановился у двери. Несколько секунд просто смотрел на нее. Потом постучал. Никакого ответа. Накахара усмехнулся и нажал на ручку. Не заперто. — Конечно, — пробормотал он. Внутри было темно, только из кухни тянулась полоска света. Квартира пахла чаем, влажным деревом и чем-то аптечным, едва заметным. Тишина здесь была другой, не уличной, а домашней, густой, как будто стены слишком многое слышали. Он прошел по коридору. Дазай сидел за кухонным столом, опершись локтем о край, и смотрел в окно. Перед ним стояла чашка, к которой он, судя по всему, давно не притрагивался. Лампа над столом освещала только половину лица, вторую оставляя в тени. Шатен даже не обернулся. — Ты вошел без приглашения, — сказал он, — это уже почти семейное. Накахара остановился в дверях. — А ты дверь не запираешь. Только тогда Дазай повернул голову. Взгляд скользнул по его лицу, задержался на сжатой челюсти, на мокрых от дождя волосах, на руках в карманах, и почти незаметно изменился. Он понял. — Плохой вечер? — спросил он легко. — Ужасный. — Хочешь чай? — Хочу объяснений. Осаму тихо выдохнул, будто услышал именно то, чего ожидал. — Они у меня закончились вчера. Чуя подошел ближе, достал фотографию и положил на стол перед ним. Снимок лег между чашкой и ладонью Дазая. Тот посмотрел вниз. На секунду лицо стало совершенно пустым. Ни иронии, ни усталой насмешки, ни привычной мягкой издевки, только неподвижность человека, которому в грудь вернули давно вынутый нож. Затем он поднял глаза. — Где взял? — Серьезно? — Это важный вопрос. — Для тебя, может быть. Для меня важный другой. Какого черта это? Шатен снова перевел взгляд на фото. Пальцами тронул край, но не взял. — Бумага, кажется. Накахара шагнул вперед так резко, что стул скрипнул по полу. — Не начинай. — Тогда не задавай вопросов, ответы на которые тебе не понравятся. — Ты заебал говорить загадками. — А ты заебал приходить ночью и портить мне образ трагического одиночки. Чуя схватил его за ворот рубашки и дернул вверх. Чашка качнулась, чай пролился на стол. Дазай не сопротивлялся. Только поднялся вслед за движением и оказался слишком близко. — Вот это, — тихо сказал Накахара, — твоя любимая часть, да? Когда все можно превратить в шутку, когда человек перед тобой злой, растерянный, а ты стоишь и делаешь вид, что выше этого. Осаму смотрел на него слишком спокойно. — Если бы я был выше этого, меня бы здесь не было. — Кто мы друг другу? Вопрос прозвучал грубее, чем Чуя хотел, но забирать назад было поздно. Шатен моргнул. Что-то дрогнуло в лице так быстро, что другой человек не заметил бы. — Очень сложный вопрос для такого времени суток. — Тогда начни с простого. Накахара встряхнул его сильнее. — Почему у меня есть фото, которого я не помню? Дазай опустил взгляд на его руку у воротника. — Потому что память — капризная вещь. — А ты, значит, нет? — Я последователен в своих ошибках. Чуя отпустил его так резко, будто обжегся. — Значит, это правда. — Что именно? — Что я тебя знал. Осаму медленно поправил воротник. — Ты и сейчас меня знаешь. — Не выворачивай слова. — А ты не ищи в них спасения. На мгновение повисла тишина. За окном прошуршали шины по мокрой дороге, где-то в соседней квартире кашлянул человек. Накахара чувствовал, как злость начинает мешаться с чем-то похуже. Со страхом. — Скажи прямо, — произнес он тише, — мы были вместе? Дазай смотрел на него так долго, что захотелось разбить что-нибудь тяжелое. — Ты задаешь вопросы, ответы на которые уже знаешь. — Нет. Я ничего не знаю. — Знаешь. — Тогда скажи. — Нет. Чуя сжал кулаки. — Почему? Осаму улыбнулся. Улыбка получилась кривой и усталой. — Потому что ты сейчас еще можешь уйти отсюда и жить спокойно. — А если не уйду? — Тогда все станет хуже. — Для кого? — Для всех участников этого скучного спектакля. Накахара шагнул ближе. — Ты все решаешь за других? — Только когда они мне дороги. Чуя замер. Фраза прозвучала тихо, почти небрежно. — Не смей, — сказал он после паузы. — Что именно? — Говорить такие вещи после всего этого. Дазай отвел взгляд к окну. — Тогда считай, что тебе послышалось. Накахара смотрел на него и вдруг отчетливо понял: тот напуган. Не раздражен, не играет, не защищается привычным цинизмом, а именно напуган. Это ощущение было настолько чужим по отношению к Осаму, что Чуя почти растерялся. — Кто ты такой? — спросил он уже без злости. Дазай усмехнулся. — О, наконец интересный вопрос. — Я серьезно. — И я тоже. Он встал из-за стола, взял чашку, вылил остывший чай в раковину. Движения были спокойными, точными, как у человека, который держится только за привычки. — Тебе лучше уйти, Чуя. — Нет. — Это не спор. — Ошибаешься. Шатен поставил чашку и повернулся к нему. — Ты хочешь правду, потому что думаешь, что правда освобождает. Это красивая детская идея. На деле она чаще ломает шею. — Я сам решу, что мне нужно. — Нет. Накахара почувствовал, как внутри снова вспыхивает ярость. — Да кто ты такой, чтобы— — Тот, кто уже видел, чем это заканчивается. Чуя смотрел на него, не моргая. — Что это значит? Дазай сразу понял, что сказал лишнее, но поздно. Он устало прикрыл глаза и провел ладонью по лицу. — Ничего. — Нет, теперь уже не ничего. Накахара подошел вплотную. — Ты сказал: уже видел. Сколько раз, Дазай? Тот молчал. — Сколько, блять, раз? Осаму поднял на него глаза, и в них была такая усталость, что у Чуи на секунду перехватило дыхание. — Больше, чем ты смог бы простить. Он развернулся, будто собираясь выйти из кухни. Накахара схватил его за запястье, чтобы остановить. Кожа под пальцами оказалась холодной и мир треснул. Сначала Чуе показалось, что в квартире просто мигнул свет. Лампа над столом качнулась, тень соскользнула со стены, воздух дрогнул, как бывает перед обмороком. Он даже успел сильнее сжать чужое запястье, инстинктивно цепляясь за что-то устойчивое, но пол под ногами не ушел. Ушло время. Оно разорвалось не вперед и не назад, скорее во все стороны сразу. Чужая кухня исчезла. Вместо нее на секунду вспыхнуло узкое окно, за которым шел снег. Потом каменная лестница, мокрая от дождя, потом тесная комната с книжными полками до потолка, потом красные листья на ветру, потом темный коридор, где пахло железом и свечным воском. И везде был он. Дазай. Чуть моложе, чуть старше, со смешной повязкой, с распущенными волосами, в крови, со смехом в голосе, с пустыми глазами, спящий в кресле, стоящий на коленях у чьей-то постели, курящий у окна, говорящий что-то, чего Чуя не успевал услышать. И везде рядом был он. Разный, в другой одежде, с более длинными волосами, с кольцом на пальце, со шрамом у виска, которого сейчас нет, смеющийся, кричащий, целующий его, умирающий. Особенно последнее. Накахара резко отпустил руку Осаму и отшатнулся, врезавшись бедром в стол. Чашка с глухим звуком упала на пол и разбилась. Он хватал воздух ртом, как после удара. — Что… — голос сорвался, — что за хрень… Шатен не двинулся, только смотрел. И от этого спокойствия хотелось разбить уже не чашку, а стены. — Чуя. — Заткнись. Он прижал ладонь ко лбу. Картинки продолжали вспыхивать под веками, как молнии. Чужой голос: не смотри назад, свой собственный смех, теплая ладонь на затылке, боль в груди, могильная плита без имени. Он зажмурился сильнее. — Это ты сделал? — выдохнул он, — ты со мной что-то сделал? — Нет. — Тогда почему… — Потому что ты вспомнил. Накахара медленно опустил руку. — Нет. — Да. — Я бы знал. — Нет, — тихо сказал Дазай, — ты никогда не знаешь сразу. Эти слова будто уже звучали когда-то, много лет назад, или вчера, или всегда. Чуя сделал шаг вперед. — Объясни нормально. — Если бы я умел нормально, мы бы не познакомились. — Осаму. Имя прозвучало неожиданно мягко. Дазай замер. Чуя сам не понял, почему назвал его именно так. Это имя просто сорвалось с языка — привычно, естественно, как что-то давно принадлежащее ему. И по лицу шатена прошло такое выражение, что Чуе стало страшно. Не за себя, а за него. — Сколько раз? — спросил Накахара уже тише, — сколько раз это было? Осаму долго молчал. — Я перестал считать после восьмого. Чуя уставился на него. — После… восьмого? — Потом это стало похоже на жестокую привычку. Комната качнулась сильнее, чем от вспышек памяти. — Ты хочешь сказать… — Ты рождаешься, живешь, в какой-то момент мы встречаемся, ты начинаешь вспоминать, через пять дней умираешь. Слова были произнесены ровно, без какой-либо интонации. Так иногда читают диагнозы. Накахара не сразу понял смысл. Когда понял засмеялся, коротко, сухо, будто чужим смехом. — Очень смешно. Дазай не ответил. — Это не может быть правдой. — Может. — Нет. — Чуя… — Нет! Он ударил кулаком по столу. Дерево глухо треснуло. — Ты ебанутый. Это какая-то больная игра. Ты решил меня запугать? Проверить? Заинтересовать? Что это вообще за бред?! Шатен выдержал вспышку молча. — Хотел бы я, чтобы это был бред. Накахара смотрел на него, чувствуя, как злость стремительно сменяется ужасом. Пять дней. Слова застряли в голове ржавым гвоздем. Пять дней после того, как он все вспомнит. — И фото? — спросил он хрипло, — этот конверт. Тот урод… — Фёдор. Имя Дазай произнес очень тихо. — Он знает? — Он знает все. — И он это сделал специально. — Да. — Потому что любит тебя? Осаму поднял взгляд. — Потому что ненавидит то, что не может получить. Чуя хотел что-то сказать, но вместо этого перед глазами снова вспыхнуло. Старая церковь, снег на ступенях, он стоит, задыхаясь, а Дазай держит его лицо обеими руками. Не вспоминай. Пожалуйста. Только не сейчас. Следом другая сцена. Комната с тяжелыми шторами, мужчина с холодными глазами и длинными пальцами говорит: Вечность без потерь невозможна. Выберите цену сами. Еще одна. Чуя лежит в постели, слишком бледный. Дазай сидит рядом и не моргает уже, кажется, сутки. Еще день, шепчет он. Останься еще день. Накахара согнулся пополам, хватаясь за край стола. — Блять… Осаму оказался рядом мгновенно и придержал его за плечи. — Дыши. — Не трогай меня. Но не оттолкнул. Накахара чувствовал его руки — осторожные, как будто он держал что-то хрупкое и давно разбитое одновременно. — Это правда, — прошептал Чуя, глядя в пол, — я это видел. — Да. — И ты каждый раз молчишь? — Да. — Каждый раз даешь мне влюбиться в тебя, а потом ждешь, когда я сдохну? Дазай вздрогнул так, будто его ударили. — Не смей так говорить. — Почему? Это же правда! — Потому что я никогда этого не жду. Голос впервые сорвался. Накахара поднял голову. В глазах шатена больше не было привычной насмешки, не было маски, не было даже аккуратной усталости. Только что-то страшно живое и загнанное. — Я жду, что в этот раз получится иначе, — тихо сказал он, — каждый раз. Чуя молчал. — Я исчезал, уезжал, делал вид, что не знаю тебя. Был жестоким, был равнодушным. Я пытался не подходить, пытался ненавидеть тебя за то, что ты снова находишь меня. Он усмехнулся одними губами. — Но у тебя отвратительный вкус. Ты всегда выбираешь меня. У Накахары перехватило горло. — Почему не сказал сразу? — Потому что если ты не вспоминаешь — ты живешь. — А если вспоминаю? — Тогда начинается отсчет. Тишина после этих слов была такой плотной, что стало слышно капанье воды в кране на кухне. Чуя медленно выпрямился. — Сколько у меня времени? Дазай не ответил. — Сколько? — Я не знаю, когда именно запускается конец. — Но примерно. Тот закрыл глаза. — Пять дней. Иногда меньше. Накахара кивнул, будто услышал расписание поезда. Потом внезапно ударил его. Не сильно, кулаком в плечо, почти бессмысленно. Еще раз и еще. Шатен не защищался. Чуя остановился сам, тяжело дыша. — Ненавижу тебя. — Знаю. — Ненавижу, что ты решал за меня. — Знаю. — Ненавижу, что верю тебе. На это Дазай ничего не сказал. Накахара смотрел на него долго. Потом тихо, почти шепотом добавил: — И ненавижу, что помню, как сильно любил тебя. Это было страшнее удара. Осаму будто потерял равновесие, хотя стоял неподвижно. Чуя сделал шаг вперед. — Скажи честно. Ты знал, чем кончится, и все равно снова подпустил меня? Тот поднял на него глаза. В них стояло все ф вина, усталость, бессонные годы, безнадежность и что-то слишком глубокое, чтобы называть просто любовью. — Да. Накахара сглотнул. — Тогда ответь еще на один вопрос. Он чувствовал, как внутри него складывается окончательная, невыносимая правда. — Через пять дней я умру? Дазай долго не мог произнести ни слова. Потом едва слышно: — Если я снова не найду способ обмануть судьбу — да.