Когда плачет ветер.

Как каждому змею однажды предначертано зубами вцепиться в собственный хвост, так всякой птице пристало пик искать собственного полета; вопрос цены жизни, человеческой или тех, кого зовут адептами, являлся чаще любого иного — донимал назойливыми летними сверчками, и, неотвеченный, исчезал с той же внезапностью, с какой в путешествии обычно застигает ливень. Сегодня он явился ярким алым опереньем на крыльцо похоронного бюро, затем забылся за пеленой иных, сопровождавших всю долгую прогулку, и вдруг возвратился вновь: Соленые земли показались непривычно тихими, будто впервые за время своего существования Моракс вдруг заметил, что вездесущие зяблики мелкий остров предпочитают огибать. Вопрос цены жизни – человеческой, божественной, его – так или иначе ускользал, оставляя за собой право быть слишком тонким, чтобы ответ на него заключить во что-то простое, лишенное множества «если»; суть, как обычно, оазисом мелькнула подле, и тотчас растворилась в резком ветряном порыве, запах принесшим иного. Не чужого: не мог чужим быть тот, кто причиной был проделанного пути. — Явился, – не раскрывая глаз и в вечерних пейзажах силуэта искать не пытаясь, Архонт резюмировал себе, так замещал давно чуждое ставшим приветствие. И все же губы на бледном лице Сяо поджались, точно бы это короткое «явился», обыденно спокойное и ровное, существовало, чтобы его упрекнуть. – Долго тебя не было. Я даже успел посетить постоялый двор. Извечный сюртук на удивление Якса отсутствовал в угоду одеждам летним. Пояс повис неплотным узлом, отвернутый ворот вид открывал на грудь, и все же качеством и вышивкой ткань отсылала и к статусу, и к происхождению — золотой дракон мог быть принят данью уважения любым, кто во владельце бюро знал Чжун Ли, но не Архонта. Ткань сходилась вновь лишь у нижних ребер, глаз заставляя цепляться на ключицах и груди, пуще — явление разглядывать редкое: привычного телесного цвета на самых кончиках, дальше кожа рук темнела, у кистей сходила на совсем коричнево-серый, резко прерываемая золотом драконьего орнамента. Чуть погодя – то выучить в поведении успел за долгие века – выпустит рога, долю свободы позволяя собственной сути; зрелище, какое заставал в последнее время все реже, но ревностно в памяти хранил как нечто поистине прекрасное. — Демонов было больше, чем обычно. И они были сильнее, – тем то ли извиняясь, то ли оправдываясь. Легкие его шаги — совсем подле тела, и любому другому вряд ли были б слышны. — Дважды, – все одно, что «не убедил» — так требовал ответа шире, обыденную стать нарушая почти детским капризом знать, где же все-таки пропадал Якса. Дважды посетить двор Ваншу и дважды — уйти ни с чем, обещаясь лишь день прождать на излюбленном месте; терпеливый во всем, Архонт проявлялся исключительным рвением к встречам, иной раз вызывая в собственном ученике смятение. — Я был в лесу Гуюнь, – признаться: тише, точно боясь, что места упоминание гнев способно вызвать в мужчине. Но ни эмоции, ни нового слова до поры Чжун Ли не дарит — лишь открывает чуть глаза, и золотых, со зрачком нечеловеческим, взгляд давит. То было его удивительной чертой, смотреть так, что, даже будучи стоящим перед расположившимся на земле, опершимся о единственный здесь клен, Мораксом, Сяо чувствовал себя мелким, провинившимся и незначительным. Вопреки собственной мимике, кисть чертит лениво вверх, а глаза вдруг вновь закрываются. Так звал. И не было ни единого случая, чтобы Сяо пальцы свои не переплел с чужими, опускаясь подле. Уж точно не ждал в воплощении терпения той маневренности, когда ладонь свободной руки легла на затылок, заставляя накрениться ближе: своя вторая уперлась в грудь каменного Владыки, в ней ища поддержку, скорее по привычке, и тотчас в Охотнике тот жест вызвал желание сморщить нос. Чжун Ли пах сладкими цветами жасмина, тонким, как идеально выверенная пряность, ароматом перекрывал ту сухость, что витала в воздухе из-за покрова соли близь. Он же, сколько собственное тело не омывал, смрада гнилостного падших, обратившихся демонами и легших по коже новыми проклятиями вместе с пролившейся в минувшие ночи кровью, смыть не смог. Себя чувствовал подле подобно разложению, к какому Моракс упрямо тянул руки, и за то новой волной захлебывался вины. — Порой ты сжимаешь мою руку так крепко, будто боишься, что я исчезну раньше тебя, – нагая правда необратимого будущего, сердце сжимающая в тиски не меньше следующего движения: теплые его губы оставляют отпечаток ощущения на лбу там, где метка Яксы расположилась аккуратным фиолетовым рисунком. Новым давлением на затылок голову кренит к плечу, а Сяо тому сопротивляться едва ли волен — подставленное, принимает радушнее самой мягкой кровати, пальцами скользя внутрь свободных тканей вдоль ребер — к спине. – Я принес тебе лекарство. Пуще иного Охотник желал, чтобы лекарством стали эти руки. Чтобы, стоит только прикоснуться, Карма пуганным зверьем покидала, отступая пред могуществом Архонта. Так существовала б причина объятий не покидать, оправдание того, почему льнет ближе. Будто кто-то их, причины и оправдания, просил, будто принят быть не мог без них; кивок едва ощутимый, но тело недвижимо — выпьет, обязательно, но еще ненадолго остаться просит так. Земли, должные стать убежищем и обратившиеся братской могилой богу и людям. Сяо почти понимал, почему Чжун Ли возвращался сюда снова и снова, но почему местом неизменно выбирал отдыха — никогда. Не спорил, впрочем, здесь не чувствуя себя так же паршиво, как в каменном лесу с его количеством демонического или в шумной гавани. Больше прочего, конечно, предпочитал, когда Архонт навещал воспитанника на постоялом дворе, пусть нынче возможность встретиться там потерял сам, и до кучи понимал — слови Моракса там, не лежал бы, косясь на драконьи проявления по телу любовника. — Кажется, я только теперь заметил, что сюда не долетают зяблики, – мерно кончиками пальцев ведя меж прядей, оповещает Чжун Ли. Первым делом в ответ прилетает смешок. — Вы делаете это открытие по меньшей мере в пятый раз, Господин, – носом зарываться в чужую шею и себя ловить на сонливом спокойствии, что неизменной пеленой затягивает рядом с Чжун Ли. – Как о том, что «Братсво Гухуа» давно перестало быть даже школой. — А когда оно… – следом слышится выдох — верно, осознание изменений, пришедших со временем, собой кроет нечто привычное; точно невидимый толчок, в каком Охотник, наконец, отстраняется, к рукам прибирая подле притаившийся бутылек. Осушить почти глотком — «Средство третьих» кроет физическую боль, но иная требует больше чужого времени и внимания. О том — просьбой молчаливой, не торопясь от своей компании Архонта освобождать. И негласное принятие, как заведено, существует в Чжун Ли чем-то разумеющимся, чем-то, что даже не силится мысли занять. — Вы слишком погружены в своих птиц. — Единственная птица, в которую я слишком погружен, – ныне на смену касания позади подушечки ложатся на подбородок, большим накрывая полоску извечно плотно сжатых губ: что команда смотреть, и как любой иной, Охотнику ей послушно поддаваться, – предпочитает без единой повестки месяц прозябать на островах и приносить на себе демоническую вонь. Едва ли Моракс взаправду вправе винить, как прощения не может за исполнение контракта между ними просить Якса; то упрека лишено, в драконе говорит не разумом, и о чем так требует Охотнику тоже ясно. — Птица лишь исполняет, что велено, – иначе б волей своей касаний не прерывала, как сейчас, когда рук не позволяет от себя убрать: одна сжата замком, иной к губам протянувшийся палец в плену оказывается легкого укуса, пока Якса, глаз не отводя от чужих, удобнее устраивается сверху. Стянут оказывается неплотный узел пояса, и ладонь, что от груди ведет вниз, крепким телом довольствуясь, с каждой секундой все больше непристойности в картину вносит. Лаской одному и ощущением манящим иному — вести по перекатам плотным мышц, обыденно сокрытым удовлетворяя свой взгляд. Нет, он слишком скучал, чтобы бразды правления так просто теперь отдать Сяо. Спешка, порывистость эта присуща всегда была больше ученику, но нынче действует именно так, руководство воздавая чувствам: так трепетно Яксой сдерживаемые прикосновения срывая, обеими ладонями ложится на поясницу, к себе привлекая ближе. Впивается первым поцелуем, терзая губы, и тело тонкое, совсем лишенное загара, в свое давит до боли в недавно полученных ранах, то, верно, даже не осознавая. Охотнику — лишь терпеть, покуда порыва стараниями аромат претерпевает изменения: что-то пряное, и что-то нежно цветочное. Пахом Моракс подается вверх, к чужой плоти навстречу, не ради спешки, а желание так ознаменовывая. И пока клыки следы оставляют на яксовских губах, а язык то глубже рвется, в танец уводя затягивающимся поцелуем, то срывается в порывистости, золото ромбов вечности чертит спирали по мужскому телу: ведут вдоль талии вниз, снова прижимая к налившемуся кровью члену, и бархат изучают спины, что шрамов лишена. Лишь с губ сорвется первый стон — или на шаг стать ближе к тому, что божественной зовут эрозией, или впервые за долгое время разлуки себя чувствовать полноценным. Охотник себя отдавал всего ему, боль оттесняя упрямо и вопреки, и места нет исключению сегодня: давит на плечи, Чжун Ли на земле заставляя лечь. Первый разрывает поцелуй, спускаясь ниже. По яремной, кожу сжимая в тисках зубов и тотчас — за то прощение прося мокрым следом; губы мелкими касаниями линию чертят по груди, опускаются к торсу, и приходится дугой выгнуться в спине и несколько поцелуев этих оставить на одном месте, прежде чем к ласке иной перейти. Широкое движение языком снизу вверх по стволу члена, щедро смазывая, и только туже становится узел в собственном чреве, предельным возбуждением уже сейчас скуля; хриплый выдох, доносящийся сверху, подстегивает лишь еще больше усилий приложить. Язык движением круговым — по головке, и тут же, сегодня спешке предпочитая заимствованную мерность, взять, каждым новым движением сверху вниз захватывая длины все больше. — Клянусь гаванью, я бы убил тебя, если б ты там погиб, – то и дело срываясь на выдохи, Моракс повод дразнить дает, сам того, кажется, и не понимая. — Какое счастье для его жителей, что Вы отошли от дел, – короткая остановка, какую завершить еще одним вдавливанием языка от самого основания, завершая на кончике долгим движением — слизывает проступившую смазку, нарочито шумно выдыхая поверх влажной плоти холодным дыханием. Стон, на какие Архонт жаден, выходит сбитым и рычащим, и после сразу тело Сяо притягивают обратно вверх. В короткий поцелуй Архонт уводит лишь чтобы обоих занять, пока пальцы небрежно расправиться силятся с одеждами обоих. Щедро ладонь смочить — и влагу растереть по члену Яксы, движениями резковатыми наверстывая возбуждение его; реакции Сяо — во сто крат кажутся ценнее, если пред ним выходят честными и яркими. Сбивается дыхание, часто и глубоко заставляя вздыматься и опускаться бледную грудь, и одомашненным котом он так и силится мазануть то собственной скулой о другую, то зарыться в знакомые запах и ощущение кожи. Что-то, что не имело значения цены тоже — то, как искренне наслаждался, как себя вверял без остатка, кому лишь единожды, тихо, несвязно, произнес: «люблю». Глаз желтых и золотых встречаются взгляды — и выражение, и вопрос о готовности. Мораксу — излюбленный момент: когда поначалу растягивает пальцами, Сяо всем телом замирает, чуть приоткрываются губы, и не сразу, но ответно насаживается, в конце сходясь на шумный выдох и вдруг выражением расслабляясь. Так же насаживается на член, поначалу прося немного времени привыкнуть, затем темп задавая и быстрый, и достаточный, чтобы каждый раз на пике вбирать Чжун Ли во всю длину. Себя. Его. Из встречи каждый миг — запомнить, как выражение друг друга и слова, срывающиеся с губ случайными признаниями. Колкостями и шутками, честными до слез, в каких соли не меньше той, что по берегам рассыпалась земли для тайных встреч; запоминать так, словно следующая встреча может не наступить, и каждый раз горестно отмахиваться от мысли, что правда в том и затесалась. Стон срывается предателем с уст Сяо, заставляя вдруг остановиться, замедлить темп. Признак близкого завершения и попытка его отдалить, изнывая в неге ощущений; тело заранее становится безвольным, и Мораксу остается лишь руками своими его обхватить, возвращая в прежний ритм, жмуриться заставляя Охотника и жадно ртом воздух ловить в его апогее; лишь через пару толчков выйти, себе помогая кончить рукой, и сперма мешается густыми росчерками по собственным животу и груди. Тело Яксы обессиленно ложится поверх, пока неизменно нос находит точку между ключицей и шеей, здесь жадно собирая любимый запах. И хотя ночная прохлада силится по спине оставить мурашек след, теплые руки, что жмут к себе, от нее защищают. — Однажды, Господин Чжун Ли, – голос выходит хриплым, дыхание обоих — еще неровное, а воздуха не хватает за не отпустившим возбуждением. – Вам придется или отпустить меня, или забрать с собой. У Вас нет права… Наново ладонь кроет голову охотника, перебивая порыв откровений; шумным выдохом исходясь, Моракс постепенно возвращал оболочке ее человеческий облик, и последний взгляд золотых глаз скользнул по звездному небу над Солеными землями. Сяо лишь на секунду успевает коснуться рогов, прежде чем те исчезнут, и движение то почти детское в Мораксе взывает к тихому короткому смешку. Я пережил слишком многих друзей. Пообещай, что не посмеешь исчезнуть раньше, чем я.