Благодарность

— Нихуя… себе… ты благодаришь! Сакура не понимает многих вещей в мире: он не знает, как создавать собственные стикеры в Лайне, не шарит в идиотской школьной математике, не имеет ни малейшего представления, почему у него вечно сгорает долбаный рис. Но в бесконечном списке «незнаний Сакуры Харуки» прямо сейчас появляется новая строка: как он вообще до такого докатился? Не, будь с ним сейчас Эндо или Суо — вопросов ноль. От парочки подъёбщиков, у которых даже сам дьявол не разберёт, что на уме, можно ожидать чего угодно. Даже этого. Сакура вздрагивает. Каждая клетка ноет после драки — нормально они так отметелили друг друга три часа назад — но вместе с болью расползается странное, почти нереальное удовольствие. К нему ещё ни разу не прикасались вот так. Интересно, на всех ночёвках пацаны занимаются этим? Глухой стон всё-таки срывается с губ. Пальцы сжимают футон до одури. Сакура подстриг ногти утром, почти под самый корень, но даже так умудряется оставить через ткань полумесяцы на ладонях. — Не дёргайся, — эта ненавязчивая хрипотца бесит сильнее самих прикосновений. — Тебе же хорошо? — И-и-иди к чёрту… Он прикусывает край футона, лишь бы не выдать себя окончательно. Хорошо? Да ему охуительно, как никогда за шестнадцать лет! Вдоль позвоночника скользят пальцы — уверенные, тёплые, слишком точные. От каждого прикосновения по телу расходятся волны, от которых хочется либо вырваться, либо… наоборот замереть и не двигаться вовсе. Когда ладонь проходит ниже, к боку, Сакура дёргается резко и судорожно, пытается скинуть с себя лишний вес и освободиться. Самостоятельно покинуть непривычную зону комфорта.  — Сказал же, не дёргайся. Момидзикава сидит у него на бёдрах, придавливая весом, будто нарочно не даёт ни шанса сбежать. Пальцы снова находят ту же точку — от которой у Харуки слетела крыша и стон — и нажимают. Сакура вслепую хватает воздух сквозь сжатые зубы и злобно цедит на выдохе. — Ты… ты специально?! В ответ — тихий смешок. Прямо над ухом. Слишком близко, слишком. Дыхание опаляет мочку уха и Сакура жмурится изо всех сил. Прячет смущение и неловкость в сгибе локтя, утыкаясь лбом сильнее. — Конечно. Это необходимость. Мы ведь не хотим, чтобы завтра тебе было больно? — пальцы давят чуть сильнее на чувствительное место, срывая очередной новый звук с губ. — Терпи. Терпи? Да он сейчас сдохнет. Жар под кожей становится невыносимым, мышцы будто плавятся под чужими прикосновениями. Сакура уже не понимает, где заканчивается боль и начинается это странное, тянущее чувство, от которого перехватывает дыхание и все внутренностн скручивает в тугой узел. — Больно? — голос Момидзикавы вдруг становится ещё тише. Сакура замирает, прислушивается к своему телу, а не эмоциям. Бывало и больнее, гораздо больнее.  — …нет. Момидзикава беззлобно усмехается, ласково проводит ладонью по шее, спускается ниже и ведёт ей по всей спине, пуская россыпь мурашек. — Тогда не выёбывайся. И снова касается так, что заставляет Сакуру уткнуться лицом в футон ещё сильнее. Чёрт бы его побрал, он сейчас проломит своим лицом пол, если Момидзикава не остановится!  Это всё слишком для Харуки. Слишком близко, слишком непонятно, слишком… интимно.  «А с хрена ли я так легко согласился?!», — внезапно задумывается Сакура. Если так посудить, то реально легко, да. С ним устроили потрясный спарринг, а потом привели домой, отмыли, дали сухую одежду, накормили, поговорили и всё — он лежит под парнем, с которым виделся от силы три раза, без футболки и штанов. Без той самой одежды.  Сакура признаётся себе, что происходит нечто окончательно выходящее за рамки его понимания, когда пальцы вдруг замирают. Никто ничего не говорит, Момидзикава не двигается дальше, словно нужно какое-то ещё одно согласие. Разрешение продолжить. Тишина тянется секунду, вторую. Сакура осторожно приоткрывает один глаз, будто пугаясь, что если не пошевелится, то всё закончится. А ему, вообще-то, к собственному удивлению, очень даже нравится и останавливаться он не планировал. Точнее, чтобы Момидзикава останавливался. — …Ну? Сам не понимает, зачем это говорит. Голос выходит хриплым и сбитым. На грани. Позади слышится шумный выдох и Сакура прикидывает, как просить продолжения, не выглядя при этом жалким.  — Сейчас будет неприятно. — Чего… Момидзикава не даёт договорить, надавливает резко и жёстко, заставляя Сакуру выгнуться так, будто его током прошибло. — Бля-я-ять!  — Тише ты, придурок, — снова шепчет в самое ухо и давит сильнее. Сакура дёргается, пытается развернуться, но его снова придавливают к футону — уже привычно, почти буднично. И когда тело само по себе внезапно расслабляется, то тихое «оу» звучит озарённо.  — Я же говорил — не дёргайся.  — У-у-уебок! Так-то неприятно! — Терпишь же, — лениво тянет Момидзикава, будто это не из-за него тело начинает жить своей жизнью. — Значит, не так уж и плохо. Сакура зло шипит, утыкаясь обратно в футон.  — Я тебя потом убью… — Потом — это когда? — пальцы скользят по поясничным ямочкам, почти нарочно медленно. — Когда закончишь получать удовольствие? — З-заткнись… — Ты вообще всегда такой? — вдруг бросает Момидзикава, после минутной тишины, спускаясь ещё ниже. — К-какой? Чёт не нравится?! Выйти хочешь?! — рявкает Сакура, подсматривая одним глазом за парнем. — Шумный. — Я не шумный! — М-м, — сомнительно тянет тот. — Тогда это кто сейчас так громко стонал?  — Я не стонал! — Тише, — с нежным смешком просит Сакаэ. — Соседи подумают, что я с тобой что-то делаю. Сакура перестаёт вырываться и наводить суету. Подвисает, задумываясь над словами Момидзикавы. Пару секунд в комнате висит тишина, прерываемая глухими хлюпаньями. — А ты не делаешь? — вырывается прежде, чем он успевает обдумать до конца. — Конечно нет, тебе кажется. Сакура ненавидит его. Прямо сейчас — особенно сильно. Потому что на месте рук и тела Момидзикавы образуется ледяная пустота. — Переворачивайся на спину.  Мозги плавятся. Серьезно? Сейчас? Лицом к лицу? Чтобы глаза в глаза? Да Сакура спечётся, как яблоко в карамели, под взглядом Сакаэ.  — Ты оглох? — в голосе появляется лёгкое раздражение. — Или мне тебя самому перевернуть? — Д-да иди ты, я сам! Сам, понятно?! Сакура дёргается слишком резко: путается в футоне, матерится сквозь зубы и в итоге оказывается на спине — растрёпанный, раскрасневшийся и максимально недовольный. Смотрит раскосым взглядом, мечтая о землетрясении, чтобы не выглядеть трусом и перестать думать о побеге под тупым предлогом. Потому что теперь Момидзикава слишком близко. Казалось, куда уж ближе, а нет, оказывается есть.  Сакаэ всё так же сидит сверху, только теперь Сакура видит его лицо. Спокойное, с крохотными капельками пота на висках и, кажется, такими же раскосыми глазами.  — Чего уставился? — бурчит Сакура, смущённо отводя взгляд в сторону. — Думаю, — невозмутимо отвечает Сакаэ. — О чём ещё?! — О том, как ты вообще живёшь с таким уровнем напряжения. — Я нормально живу! Ваще без напряга! — Вижу-вижу, угу.  И, не дожидаясь ответа, кладёт руки на его плечи. Сакура крупно вздрагивает, такую дрожь не скроешь и Момидзикава ухмыляется.  Теперь всё ощущается иначе. Когда он лежал лицом вниз — можно было спрятаться. Уткнуться, закрыться, сделать вид, что его тут вообще нет. Кого — его — правда не ясно. А сейчас никуда не спрятаться. Сакура весь, как на ладони: видно каждое движение, реакцию, малейшее изменение мимики.  — Расслабься, — говорит Момидзикава, и это звучит почти как приказ. — Расслаблен я, понял?! — Врёшь. Пальцы сжимают плечо — чуть сильнее, чем раньше — и Сакура невольно выдыхает. Громче, чем хотел. Он вообще не хотел, честно говоря. Так палиться, позволять ещё и смотреть, как срываются стоны/вдохи/выдохи/хрипы, нет уж. Спасибо. В попытках воздержаться от очередного унизительного звука Сакура резким хлопком закрывает рот рукой. Поздно. Момидзикава изумлённо приподнимает бровь и смотрит, как на придурка. — Серьёзно? — Заткнись. Сакура ненавидит его. Абсолютно точно. Особенно за то, как тот наклоняется ближе — не спеша, без всякой причины, кроме как… просто так? И теперь между ними почти нет расстояния. Сакура чувствует его дыхание на лице, на шее, да чёрт, везде!  — Ты можешь… подальше? — выдавливает он. — Зачем? — Просто… можешь?! — Нет. И, как будто в подтверждение, остаётся ровно там же. Пальцы тем временем скользят ниже: к ключицам, к груди, останавливаются, сминают белую кожу под очередной вздох и нажимают. — Т-ты чё?! — Не мешай, — сухо отвечает Момидзикава. — Это не выглядит как… Он обрывается на полуслове, потому что давление становится сильнее. — Ч-чёрт… Тело предательски откликается. Сакура сжимает зубы, отворачивается, но это не помогает — он всё равно чувствует взгляд и дыхание на себе. — У тебя всё на лице написано, — тихо говорит Момидзикава, не останавливаясь. — Ничего там не написано! — Хочешь, зачитаю? — Нет!  Пальцы снова находят чувствительную точку — уже чуть левее — и нажимают.  — …Ты издеваешься… — Немного. Сакура закрывает глаза, потому что смотреть на него — невозможно. От близости неловко, так ещё и эти прикосновения… ему слишком хорошо. Это вообще незаконно. — Эй, — голос Момидзикавы становится чуть снисходительнее. — Больно? Сакура сглатывает, прислушиваясь к ощущениям. Как сердце колотится где-то в горле, как горит кожа, а мышцы плавятся под умелыми руками. — …нет. — Тогда не делай такое лицо. — Какое «такое»?! — Как будто сейчас умрёшь. — Да пошёл ты! Момидзикава вдруг полностью останавливается. Замирает, смотрит испытывающим взглядом, который чувствуется всем нутром. Сакура терпит недолго, не выдерживает и всё же открывает глаза. — Чё? Ощущение — как будто от него опять чего-то ждут. Какого-то сигнала или разрешения, хотя этому человеку вообще нужно его разрешение на что-либо? Момидзикава сказал, что хочет отблагодарить за поддержку и предупредил, что Сакуру точно ещё никто так не благодарил, а теперь он сидит на нём сверху и сверлит этим невнятным взглядом карамельных глаз.  — Ты чего остановился? Момидзикава едва заметно улыбается. — Значит, всё-таки нравится. И, не давая Сакуре вставить очередное лжеопровержение, снова нажимает — точно, выверенно. Сакура выгибается, хватаясь за широкое плечо почти рефлекторно. И только через пару секунд понимает, что именно он сделал. Отдёргивает руку, как будто схватился за раскаленную сковородку и отводит взгляд в сторону. — Проблема? Сакура краснеет так, что, кажется, сейчас взорвётся. — Н-нет! — Тогда не дёргайся. И снова, как ни в чём не бывало, продолжает. Будто это нормально. Будто Сакура не лежит под ним, не зная куда деть руки и не пытается не умереть от стыда каждую чёртову секунду. Он и так уже не понимает, сколько это длится. Минуты тянутся странно — слишком долго и слишком быстро одновременно. Он то зажмуривается, то открывает глаза, то снова отворачивается, потому что смотреть на Момидзикаву — это отдельный вид пытки. Тот, как назло, никуда не торопится. Двигается спокойно, размеренно. Словно делает что-то обыденное. Привычное. Будто Сакура не лежит под ним, задыхаясь от смеси жара, стыда и чёрт пойми чего ещё. Будто происходящее смущает только Сакуру. — Ты сейчас дыру во мне прожжёшь, — замечает Момидзикава и Сакура дёргается. — Я не… — Смотришь, — уточняет тот. — Не отрываясь. — Я не смотрел! — Вообще-то, — лениво добавляет Момидзикава, — обычно в такие моменты люди ведут себя спокойнее. А ты сплошной комок нервов.  — Сам ты комок нервов, понял?! Я тебя уже реально ненавижу!  — Это взаимно. И Момидзикава наклоняется ближе. Ближе, чем в прошлые разы и Сакура чувствует, как сердце сбивается с ритма окончательно. В груди становится тесно, дыхание прерывается на невнятные рывки. Он сейчас… Он серьёзно сейчас? Мысль обрывается, не успев оформиться. Потому что расстояние между ними становится почти нулевым. Глаза сами по себе цепляются за лицо напротив. За взгляд, ресницы, губы. За уставшие морщинки, несвойственные подросткам, хотя учитывая судьбу Сакаэ, они неудивительны. За пушистые чёрные ресницы, прикрывающие карамельные глаза и приоткрытые, влажные губы.  — Не двигайся, — шепчет Момидзикава. И Сакура, как назло, слушается. Даже не понимая, почему. В голове пустота, сплошной гул из белого шума. От непонятного ожидания внутри всё сжимается и вместо того, что Сакура уже почти ожидает — чужие пальцы резко давят куда-то под ключицей. — А-АЙ! Он дёргается так, что чуть ли не сталкивает их лбами. Спасибо реакции Момидзикавы, который успел среагировать и отстраниться на безопасное расстояние.  — Ты…! — Я предупреждал, — невозмутимо отвечает Момидзикава. — Там зажим. Сакура смотрит на него, не моргая. Словно и забыл, что благодарностью Сакаэ был ебучий массаж. — Чё? — Зажим, — повторяет тот, как будто это всё объясняет. — Мышечный. Сакура хмурится и ведёт рукой в сторону. Двигаться и впрямь стало не так больно. Спина, кстати, реально прошла и, когда  Момидзикава наконец отстраняется чуть дальше, они сталкиваются взаимно недоуменными взглядами. — А ты думал, я тебя наебал и склонял к чему-то другому? Сакура, как рыба на суше — открывает и закрывает рот, не в силах сказать и слова. Красные пятна покрывают всю кожу, смазанную массажным маслом, и это определенно новый рекорд. Стрелка тонометра «смущения Сакуры Харуки без весомого повода» вываливает за допустимые пределы. — Я… Да я ничё такого не думал!  — Врёшь, — смеётся Сакаэ, откидываясь назад и прижимаясь спиной к кровати.  — Не вру! — на ультразвуке орёт Сакура, рывками натягивая огромную футболку.  — Угу. Момидзикава хлопает его по плечу, успокаивая, хотя сам и раздраконил. Улыбка на тонких губах беззлобная, скорее подтрунивающая и Сакура криво ухмыляется. В конце концов, он явно заслужил массаж после напряжного дня.  — В жопу такую благодарность засунь, понял? — Это приглашение? От ора Сакуры, осознавшего, что он ляпнул, соседи долбят по батареям и Сакаэ впервые за долгое время искренне смеётся.