Ты — мой личный сорт героина.

Они курят в тесной квартире Душеньки. На кухне — гора немытой посуды, на полу — ворох одежды, которую никто не помнит, когда бросал. Шторы задёрнуты, но сквозь щель пробивается тусклый уличный свет, рисуя полосы на грязном ковре. В воздухе — густой, сладковатый дым, который не выветривается уже вторые сутки. В углах притаилась тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием и редкими щелчками зажигалки. Душенька сидит на старом продавленном диване, откинувшись на спинку, голова запрокинута, глаза полузакрыты. Он обдолбан в хлам — зрачки расширены так, что почти не видно радужки, губы приоткрыты, и он периодически облизывает их сухим языком. Обсидиан расположился рядом, буквально вползая на него, как кошка. Он лениво водит пальцами по руке Душеньки, потом по шее, потом запускает их в спутанные волосы на затылке. Душенька довольно мычит, прикрывая глаза. Они уже час в каком-то липком, тёплом полусне. Обсидиан периодически тянется поцеловать Душеньку в уголок губ, в щёку, в нос — просто так, без причины. Душенька каждый раз улыбается своей, размякшей улыбкой, от которой на щеках появляются ямочки. — Слушай… — Душенька выпускает дым долгим, ленивым выдохом, и тот плывёт к потолку. Пирсинг на его нижней губе блестит в тусклом свете торшера, отбрасывая крошечную тень на подбородок. Он поворачивает голову к Обсидиану и смотрит на него так, будто видит впервые. — Ты знаешь… Ты — мой личный сорт героина. Обсидиан замирает с косяком в пальцах, не донеся до губ. — Чего? — Ты слышал, — Душенька говорит мягко, почти мурлычет, проводя большим пальцем по скуле Обсидиана. — Потому что другого мне не надо. Никакого другого, правда! Обсидиан давится дымом, потом смехом, а потом и тем и другим одновременно. Он заходится в хохоте — громком, истеричном, с всхлипами, — откидывается на спинку дивана, хватается за живот и судорожно глотает воздух. Слёзы выступают в уголках глаз, скатываются по щекам, и он даже не пытается их вытереть. — Ты… ты ненормальный, — выдавливает Обсидиан, всё ещё смеясь, но уже тише. — Ты это сейчас реально сказал? — Абсолютно реально, — кивает Душенька, и его ямочки становятся глубже. Он перехватывает косяк из пальцев Обсидиана, затягивается сам, а потом передаёт обратно, касаясь губами его пальцев чуть дольше, чем нужно. — Ты не представляешь, сколько я думал об этой фразе. Пряно, да? Романтично? — Это тупо, — выдыхает Обсидиан, но улыбается во весь рот, и лицо у него становится беззащитным, детским почти. — Тупо, — соглашается Душенька. Он наклоняется и целует Обсидиана — смакуя, прикусывая нижнюю губу, потом отстраняется на миллиметр и шепчет прямо в губы: — Ты мой личный наркотик, Обсидиан. И я торчу с тебя сильнее, чем от всего, что мы тут курим. Обсидиан прикрывает глаза и тянется за новым поцелуем сам. Их губы встречаются снова — мокро, неловко, с лёгким привкусом травы и чего-то сладкого, может быть, от того энергетика, что они пили несколько часов назад. Руки Душеньки скользят под футболку Обсидиана, касаются горячей кожи, ведут по позвоночнику вверх, заставляя того выгибаться и стонать в поцелуй. — Мы завяжем, — вдруг говорит Душенька, отстраняясь. Его глаза горят — нездоровым, лихорадочным блеском, но в них есть что-то похожее на надежду. — Обязательно, слышишь? Вот после этого всего… Ну, ты понял. — Да, — шепчет Обсидиан, не открывая глаз. — Конечно. Завяжем. Он врёт. И Душенька знает, что они врут. — Я серьёзно, — настаивает Душенька, хотя голос уже теряет убедительность. Он гладит Обсидиана по щеке, большим пальцем проводит по скуле, очерчивает линию челюсти. — Мы не можем так вечно. Это… это не жизнь. Мы заслуживаем большего, правда? — Правда, — легко соглашается Обсидиан. Он открывает глаза и смотрит на Душеньку долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде — и любовь, и нежность, и что-то ещё, похожее на отрицание. — Мы завяжем, — повторяет Обсидиан, беря лицо Душеньки в ладони. — Я обещаю. Только… не сейчас, ладно? Сейчас ещё можно. Ещё чуть-чуть. — Ещё чуть-чуть, — эхом отзывается Душенька. Они оба знают, что «чуть-чуть» растянется на годы. Что утром, когда кайф схлынет и голова раскалывается от ломки, никто не поедет в реабилитационный центр. Душенька достанет заначку — из-под матраса, из старого шкафа, из книги на полке, — и Обсидиан даже не скажет «нет». Но сейчас — сейчас они могут притворяться. Душенька снова тянется к нему, опрокидывает Обсидиана на диван, нависает сверху, вжимая его в продавленные подушки. Обсидиан обхватывает его ногами за талию, притягивает ближе, запускает пальцы в его волосы и целует так жадно, будто Душенька — его последний глоток воздуха. — Люблю тебя, — выдыхает Обсидиан ему в рот. — Клянусь, люблю. Даже больше, чем это. — Чем «это»? — шепчет Душенька, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть его лицо. — Чем дозу, — честно отвечает Обсидиан. — Ты лучше. Ты всегда был лучше! У Душеньки что-то ломается в груди. Он опускает голову на плечо Обсидиана и замирает так на несколько секунд, чувствуя, как бьётся чужое сердце под его ухом. — Я тоже тебя люблю, — глухо говорит он. — До чёртиков. Ты даже не представляешь. Они лежат так долго. Душенька водит носом по шее Обсидиана, вдыхает запах — пота, травы, дешёвого шампуня, — и ему кажется, что это самый родной запах в мире. Обсидиан гладит его по спине, водит пальцами вдоль позвоночника, чертит какие-то узоры на лопатках. — Мы реально завяжем, — снова говорит Душенька, но голос уже неуверенный, вопросительный почти. — Да? Обсидиан молчит секунду. Потом тихо, очень тихо смеётся. — Ты мой личный сорт героина, — говорит он, передразнивая Душеньку. — Потому что другого мне не надо. А это, — он кивает на пепельницу с догорающим косяком, — это так… добавка. — То есть я основное? — Душенька поднимает голову и криво ухмыляется. — Ты – всё, — серьёзно отвечает Обсидиан. — А это – просто способ не сойти с ума. Душенька снова целует его — на этот раз медленно, вкладывая в поцелуй всё, что не может сказать словами. Обсидиан отвечает так же — и они замирают в этом липком, порочном счастье. Они не завяжут. Они оба это знают. Оба знают, что не справлялись. Что каждый раз, когда пытались «завязать», всё заканчивалось одинаково — срывом, слезами, бессонной ночью, когда трясёт так, что зубы стучат, и единственное, что может помочь — это телефонный номер, который нельзя удалить, потому что он выучен наизусть. Каждый раз они клялись, что это в последний раз, и каждый раз «последний» наступал снова — на следующей неделе, на следующий день, через несколько часов. Но сейчас — сейчас они в том сладком и липком пространстве, где правила не работают. Где можно врать себе и верить в эту ложь. Где можно обещать звёзды с неба и чувствовать, что вот-вот — ещё одно усилие, ещё одно обещание — и они действительно до них дотянутся… Они засыпают так — в обнимку, на старом диване, с пустыми обещаниями и с полным отрицанием того, что будет утром. Торшер тускнеет, тени становятся длиннее, и щель в шторах уже не пропускает света — за окном ночь. Глубокая, беззвёздная, такая же пустая, как их карманы. Обсидиан засыпает первым — с рукой на груди Душеньки, с губами, приоткрытыми в беззащитной улыбке. Душенька смотрит на него ещё несколько минут, водит пальцем по его скуле, запоминая каждую чёрточку, каждую морщинку, каждый миллиметр этого родного лица. — Завяжем… — шепчет он в пустоту, уже зная, что нет. Но знать и верить — разные вещи. Можно верить во что угодно. Даже в чудо.