Могу я воспользоваться уборной?

Люди ошибочно полагают, что ад — это огонь и смрад. Ад — это стерильный белый кафель в туалете у психотерапевта, отражённый в зеркале до бесконечности. Ад — это тишина, нарушаемая только приглушённым гулом водопровода в элитном здании и собственным прерывистым дыханием. Ад — это осознание, что ты заперся в этом безвременье не для того, чтобы опустошить мочевой пузырь, а чтобы совладать с кошмаром, который твёрдой, налитой кровью тяжестью пульсирует между рёбер и ниже. Уилл Грэм прислонился лбом к прохладному стеклу зеркального шкафа. Закрыл глаза. Не помогло. Под веками проплывали не обрывки дел, не лица жертв, а совсем иное: идеальная линия плеч, расходящаяся под углом точного лезвия, шелковистая фактура пиджака, который наверняка пахнет дорогим мылом, древесиной сандала и чем-то тёплым, металлическим — кровью, но только чуть-чуть, как дорогое вино с едва уловимыми нотами железа. Ганнибал Лектер. Доктор Лектер. Его якорь, его спаситель, его личное минное поле, расцвеченное цветами ядовитой орхидеи. Сегодня на сеансе всё было особенно невыносимо. Ганнибал сидел в своём кресле-троне, сложив пальцы кафедральным шпилем, и слушал. А Уилл, проклятый Уилл с его проклятой эмпатией, чувствовал не мысли, а самую суть: холодный, отточенный интеллект, оборачивающийся вокруг его слов, как удав, и под этим — титанический, абсолютный контроль. Контроль над каждой мышцей, каждым вздохом, каждым намёком. И этот контроль был слаще любого признания, любое проявление власти — чувственнее любой ласки. Вот тогда оно и подкралось, низкое и постыдное, грязное пятно на чистых коврах его сознания. Желание не просто увидеть, как тот контроль даст трещину. Желание быть той самой трещиной. Рукой, которая смахивает пыль с антикварной вазы, чтобы почувствовать под пальцами холод глазури. Ртом, который произносит кощунство, чтобы увидеть, как в янтарных глазах сверкнёт не одобрение терапевта, а искра чего-то древнего и хищного. Уилл сдавленно выдохнул, отстранился от зеркала. Руки сами потянулись к пряжке ремня, движением резким, почти злым. Мысли неслись обрывками, лишённые всякой элегантности, какие приписывал бы ему Ганнибал. Что-то по типу: "Просто пиздец. Полный, абсолютный пиздец. Я, Уилл Грэм, стою в сортире у своего психиатра, и у меня встал на него колом. Не потому, что он красив. Хотя чертовски красив. А потому что он — ебаный Ганнибал Лектер и он идеален во всех планах, сука." Металлический звон молнии разрезал тишину. Уилл зажмурился, упёрся ладонью в кафельную стену. В памяти всплыл сегодняшний жест: Ганнибал поправлял манжет, и на миг обнажилось запястье — тонкая кость, тень сухожилия, линия, ведущая в тёмную глубину рукава. Туда, где скрывается тепло тела и тихий, ровный пульс. Воображение, дар и проклятие, заработало на полную. Оно не рисовало похабных картин. Оно облекало абстракцию в плоть. Тяжесть бархатного голоса на голой коже. Вкус дорогого красного вина, которое на языке доктора было бы сложнее, острее. Запах его кожи вблизи — не парфюма, а его, соль и медь, прикрытые цитрусовой цедрой. Представление о том, какими должны быть его руки на ощупь: нежные подушечки пальцев, способные вскрыть грудную клетку с хирургической точностью или… Уилл глухо застонал, подавив звук в кулак. Он двигался в такт воображаемому ритму, не быстрому, не нервному, а такому же размеренному и неумолимому, как шаги Ганнибала по кабинету. Это был не стон наслаждения, а стон отчаяния, признание полного поражения. Его тело, предательское животное, нашло выход там, где разум захлёбывался в трясине. Напряжение не любви, не страсти в романтическом смысле, а чего-то гораздо более базового и потому стыдного — слепого, яростного влечения к источнику собственной боли и единственного утешения. Он представлял не секс. Он представлял капитуляцию. Момент, когда все его защиты рухнут, и он позволит тому холодному, всевидящему взгляду раздеть его догола, не оставив ни одной тайны, и не отвергнуть, а принять — таким, грязным, сломанным, неудобным. И в этом принятии, в этой бездонной, неосуждающей тьме будет разрядка. Волна накатила внезапно, сокрушительно, вымывая из него все мысли, весь стыд, оставляя только физиологическое пустое эхо. Уилл обмяк, всей тяжестью опёршись на стену, лоб снова прижался к холодному кафелю. В ушах звенело. В нос ударил резкий запах хлорки и собственного пота. Ад — это ещё и несколько секунд животного облегчения, а потом — возвращение. Возвращение в тело, в сознание, в маленькую белую комнату, из которой надо выходить. Надо вымыть руки ледяной водой, поправить очки, вдохнуть поглубже и выйти в коридор. Зайти обратно в кабинет и, извинившись за слишком долгое отсутствие, продолжить беседу. А потом, вежливо распрощавшись, уйти прочь как ни бывало, чтобы позже снова встретиться. Он сделает это. Выйдет. Спустится на парковку, сядет в свою машину и поедет домой, к собакам. А завтра, или через неделю, он снова сядет напротив Ганнибала Лектера, и будет говорить о снах, о насилии, о гранях своей тьмы. И доктор будет слушать, вежливый, непроницаемый, с пальцами, сложенными шпилем. И только Уилл будет знать, что где-то в глубине, под слоями аналитического льда, существует связь более грязная и реальная, чем любая интерпретация. Уилл сполоснул лицо, брызги воды застыли на ресницах, как слезы. Взгляд в зеркало вернул ему его собственное отражение: усталое, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. И где-то в глубине этих глаз, за стеклом очков, — тлеющий, непогашенный уголёк того самого непотребства, которое только что случилось. И которое, он чувствовал, было лишь первым актом.