Иди ко мне
9 апреля 2026 г., 16:27
В этот раз всё было иначе. Зал не содрогался от криков, и в нем не пахло свежей кровью. Девочка, та самая, просто сидела на полу, прикованная короткой цепью. Фингон, глядя на неё, почувствовал ледяное, почти болезненное облегчение: она была жива, её не тронули, и она даже выглядела чуть менее изнуренной голодом. Те самые десять орков стояли рядком у стены. Они были одеты, но их злобные взгляды жадно ощупывали так и не доставшуюся им вчера жертву.
Маэдроса приковали к плитам пола «звездой» — его руки и ноги были разведены в стороны и намертво зажаты в кольцах. Фингона же оставили почти свободным, если не считать длинной цепи на одной щиколотке, которая позволяла ему перемещаться по залу.
Плюгавый человечек сидел на низком табурете прямо напротив них, широко расставив ноги и положив ладони на колени. Его бесцветные глаза маслянисто поблескивали.
— Ну, я не буду сегодня трепать нервы ребенку, — произнес он, и его голос, сухой и липкий, заставил Фингона вздрогнуть. — Сама мысль о том, что её всё-таки распнут на полу и используют, должна быть твоим поводком, Финьо. Сегодня мы познаем радости плоти.
Человек замолчал на мгновение, наслаждаясь тишиной, которая стала тяжелой, как свинец.
— Чтобы девочку не трогали, ты должен ублажить своим ртом кого-то одного, на твой выбор, — продолжил он, — отсосать, как говорят орки.
Эти слова ударили Фингона сильнее, чем любая плеть.
— Или своего друга, или одного из этих орков. Друг приятней на вкус и, возможно, ты даже доставишь ему какое-то удовольствие в этом аду. Орк... ну, сам видишь. Человек обвел рукой ряд ухмыляющихся тварей, от которых разило гнилью и нечистотами.
— Так чей вкус ты хочешь помнить во рту до конца своей жизни? — вкрадчиво спросил он, подаваясь вперед. — Посоветуйся с другом, что он скажет тебе.
Фингон застыл, чувствуя, как внутри него всё леденеет. Он посмотрел на Маэдроса, чье лицо, теперь чистое и исцеленное, было искажено таким запредельным ужасом и стыдом, какого не могли бы вызвать ни пытки Ангбанда ни муки Тангородрима.
Фингон стоял неподвижно, и мир вокруг него начал медленно вращаться, теряя очертания. Слова человека не просто ударили его — они просочились в самую глубь его естества, отравляя саму память о свете и чистоте. Он почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, густая и горячая. Его взгляд метался от уродливых, вонючих орков к распластанному на полу Маэдросу, и каждый выбор казался ему окончательной смертью — не тела, но того, что делало его эльфом. Липкий страх перед человеком теперь превратился в осязаемое чувство грязи, которая покрывала его с головы до ног, хотя к нему никто не прикасался.
Маэдрос, услышав условия, дернулся в своих оковах с такой силой, что металл заскрежетал о камень. Его лицо залила густая, болезненная краска — это был стыд такой силы, что он, казалось, выжигал его изнутри. Он смотрел на Фингона глазами, полными мольбы, но в этой мольбе не было просьбы о спасении. Он хотел лишь одного — чтобы пол под ними разверзся и поглотил их обоих прежде, чем прозвучит хоть одно слово.
— Нет... — выдохнул Маэдрос, и его голос был похож на скрежет сухого листа. — Финьо, не смей. Слышишь? Не смей даже думать об этом. Пусть они делают со мной что угодно... пусть убивают, пусть рвут... Но не это. Не с тобой.
— Но девочка, Руссо... — Фингон сделал шаг к нему, его цепь звякнула, ограничивая движение. — Он сказал, что если я откажусь... Ты видел их вчера. Ты слышал, как она кричала. Я не могу позволить им снова. Но и сделать это... с тобой... на их глазах...
— Тогда выбери орка! — вскричал Маэдрос, и в его голосе прозвучало истинное безумие. — Если ты так хочешь её спасти — выбери тварь! Оскверни свою плоть, но не трогай мою душу! Я не смогу смотреть на тебя и знать, что ты... что мы... здесь, под их хохот...
Фингон закрыл лицо руками, его плечи содрогались от беззвучных рыданий.
— Ты не понимаешь, — прошептал он сквозь пальцы. — Если я выберу орка, я стану их частью. Я стану такой же тварью. А если тебя... Как я смогу потом коснуться твоего плеча? Как я смогу назвать тебя братом?
Моргот, наблюдавший за этой сценой с высоты своего трона, замер в полном, немом изумлении. Он, видевший начало времен и падение миров, он, чья фантазия в пытках считалась беспредельной, был поражен. Ему никогда не приходило в голову, что можно использовать близость и любовь как такой чудовищный рычаг.
Великий Вала подался вперед, почти забыв о своем величии, его багровые глаза расширились, жадно впитывая каждое слово, каждое движение пленников. Это было не разрушение плоти, к которому он привык, это было изощренное гниение самой сути духа, зрелище настолько гадкое и в то же время завораживающее в своей низости, что Мелькор на мгновение потерял дар речи.
Человечек на табурете перевел взгляд с одного эльфа на другого, сохраняя на лице выражение легкой, почти скучающей заинтересованности.
— Ну так что? — мягко поторопил он. — Время идет. Орки начинают нервничать, а девочка очень хочет верить, что ты добрый принц, Финьо. Какой вкус ты выбираешь?
Фингон медленно опустил руки и посмотрел на Маэдроса. Тот отвернул голову, зажмурившись так сильно, что по его лицу потекли слезы, смешиваясь с грязью Ангбанда.
Маэдрос внезапно замер, и скрежет его цепей смолк. В этой мертвой тишине что-то изменилось — не в зале, а в нем самом. До этого мгновения он защищался инстинктивно, как защищают последнюю пядь чистоты в оскверненном храме, но вдруг осознание собственной трусости ударило сильнее, чем его когда-либо били кнутами в пыточных Ангбанда.
Он понял, что, запрещая Фингону касаться себя, он малодушно подталкивает друга к еще более страшной бездне. Он заставляет его идти к оркам, к этой вонючей, гноящейся массе плоти, лишь бы самому не чувствовать жгучего стыда. Но правда была в том, что неучастие здесь не покупалось — ни ценой мук ребенка, ни ценой их собственного позора. Их плюгавый палач не оставил им выхода, где можно было бы сохранить честь.
Лицо Маэдроса исказилось, багровая краска стыда сменилась мертвенной бледностью. Он посмотрел на Фингона совсем другими глазами — в них больше не было мольбы о защите, в них была решимость самоубийцы, делающего последний шаг.
— Финьо, — позвал он, и голос его теперь звучал странно ровно, пугающе спокойно. — Подойди.
Фингон вздрогнул, не узнавая этого тона. Он медленно, волоча цепь, сделал шаг к распятому другу. — Руссо?
Маэдрос глубоко вздохнул и широко открыл глаза, глядя прямо в свод, где клубился черный дым. — Я струсил, брат, — произнес он так, чтобы слышал каждый орк у стены, чтобы слышал Моргот и этот человек. — Я хотел, чтобы ты стал подстилкой для твари, лишь бы мне не было так тошно смотреть на себя. Но если выбора нет... лучше пусть это будет любовь, ставшая проклятием, чем эта гниль.
Маэдрос перевел взгляд на человека на табурете. В этом взгляде была такая концентрированная ненависть, что она, казалось, могла бы прожечь дыру в реальности. А затем он снова посмотрел на Фингона.
— Иди ко мне, — повторил он, и его губы горько дрогнули. — Не ходи к ним. Если этот мир хочет видеть наше падение, пусть он видит, что даже в этой грязи я принадлежу только тебе, а ты — мне. Не давай им смеяться над тем, как ты касаешься орка. Пусть они смотрят на нас.
Человечек на табурете довольно хмыкнул и чуть подался вперед, явно наслаждаясь тем, как точно его слова вскрыли нарыв эльфийской гордости.
Моргот же хранил молчание, завороженный этой переменой: он видел, как жертва сама открывает ворота крепости, которую он не мог взять штурмом века.
Фингон опустился на колени у головы Маэдроса. Его руки тряслись, а глаза были полны слез, застилавших мир. Он понимал, что сейчас произойдет нечто, после чего они никогда, даже за кругами мира, не смогут смотреть друг другу в лицо без содрогания.
— Посоветовались? — вкрадчиво уточнил человек, и в его голосе послышалось липкое удовлетворение. — Замечательно. Начинай, Финьо. Девочка ждет своего героя. И помни: если ты остановишься или закроешь глаза — орки сделают шаг вперед.
Фингон медленно наклонился к лицу Маэдроса, чувствуя жар его кожи и запах мази, которой только утром врачевали их тела.
