Перегрызи мне вены
9 апреля 2026 г., 16:56
В каменном мешке пахло не только мазью и потом, но и чем-то сладковатым, трупным — запахом их заживо гниющих душ. Маэдрос сидел так близко, что Фингон чувствовал каждый его судорожный вдох. Темнота была абсолютной, плотной, как сырая земля. Фингон сидел, обхватив колени руками, чувствуя, как его плечо горит от соприкосновения с плечом Маэдроса.
Тишина длилась вечность, пока ее не прорезал сухой, надломленный шепот Маэдроса.
— Ты не должен был этого делать, Финьо.
Фингон вздрогнул. Голос друга звучал так близко, прямо у самого уха, что он почувствовал движение воздуха на своей щеке.
— Я не мог иначе, Руссо, — ответил он, и его собственный голос показался ему чужим, надтреснутым. — Она… она совсем дитя. Если бы я не… они бы разорвали ее. Ты сам просил. Ты сам умолял меня.
— Я умолял тебя бить меня, — Маэдрос тяжело, со свистом выдохнул. — Плеть — это просто боль. К боли я привык. Но это… Ты видел, как он смотрел? Он не просто заставил нас это сделать. Он заставил меня чувствовать. Он превратил тебя в своего помощника, Финьо. Он научил тебя, как доставлять мне удовольствие в аду.
Фингон зажмурился, хотя в темноте это не имело смысла. Перед глазами снова всплыло лицо человечка и его липкие советы про «кожаную флейту».
— Я хотел, чтобы это поскорее закончилось, — прошептал Фингон, и слезы снова потекли по его лицу, оставляя горячие дорожки. — Я ненавидел каждое движение. Мои губы… они до сих пор горят, Майтимо. Я чувствую твой вкус. Он не смывается.
Маэдрос дернулся, и цепь на его щиколотке звякнула о камень. — В этом и была его цель. Теперь я для тебя не брат по оружию. Я для тебя — то, что ты держал во рту под хохот орков. А ты для меня… — Маэдрос замолчал, и Фингон услышал, как он судорожно сглотнул. — Ты для меня теперь тот, кто знает, как я стону, когда меня предают собственные чувства. Мы больше не сможем смотреть друг другу в глаза. Никогда.
— Не говори так, — Фингон подался вперед, невольно прижимаясь к другу сильнее. — Мы спасли ее. Это единственное, что важно.
— Нет, — отрезал Маэдрос. — Важно то, что он прав. Мы — девственники, которые научились мерзости у этого слизняка. — А что еще они смогут у нас отнять, Финно? — голос Маэдроса был лишен всякого выражения, это был голос мертвеца. — Подумай. Насколько низко мы еще не пали? Ты думаешь, та кожаная флейта была дном?
Он замолчал, и в тишине было слышно, как капает вода где-то глубоко в стене.
— А если завтра, — продолжил Маэдрос, и Фингон почувствовал, как пальцы друга впиваются в его предплечье, — если завтра он предложит тебе выбор: ты сам растерзаешь это дитя, не меня, а ее, своими руками... или это сделают орки? Ты сможешь смотреть? Или ты сделаешь это сам, чтобы «облегчить» ее участь?
Фингон хотел закричать, но из горла вырвался лишь жалкий хрип.
— Он найдет способ, — шептал Маэдрос в самую темноту. — Он заставит нас просить о большем. Он заставит нас смаковать эту грязь. Мы уже начали, Финьо. Мы уже девственники, которые стараются. Маэдрос пошевелился, разворачиваясь к другу всем телом в этой тесноте. Его лицо оказалось в дюйме от лица Фингона.
— Перегрызи мне вены, — выдохнул он, и это прозвучало как единственно возможная милость. — А я — тебе. Они нас не сковали, они оставили нас вместе, думая, что мы будем дрожать от стыда. Но у нас есть зубы. Только не шею, Финьо. Так успеет только один. Руки. Это сложно сделать себе самому, а так мы будем истекать вместе.
Фингон, задыхаясь от рыданий, схватил руку Маэдроса, поднося запястье к лицу. Он чувствовал яростное биение жизни под кожей — той самой жизни, чей горький и соленый вкус он сегодня чувствовал во рту, повинуясь липким советам гада на табурете.
— На счет три, — прохрипел Маэдрос. — Раз... два... Три!
Фингон рванул плоть зубами, чувствуя, как кожа поддается с влажным хрустом. Одновременно с этим он вскрикнул от острой боли в собственном запястье — Маэдрос кусал с яростью обреченного, глубоко и страшно. Горячая, густая кровь мгновенно заполнила рот Фингона, соленая и тяжелая, она хлынула на их сплетенные пальцы.
Они сидели, вцепившись друг в друга, захлебываясь этой кровью, которая теперь казалась им слаще самого чистого вина. Это была их последняя близость, их окончательное освобождение. Фингон чувствовал, как с каждым толчком сердца из него уходит позор, как вымывается вкус того, что он глотал в зале. Теперь во рту был лишь честный, металлический вкус смерти. Мир вокруг начал тускнеть.
— Руссо... — выдохнул он, и кровавая пена выступила на его губах. — Мы... уходим...
— Да... — голос Маэдроса доносился словно из-под толщи воды. — Он... опоздал...
В этот момент заслонка в двери отодвинулась. В узкую щель упал прыгающий луч света от факела.
— О, вы только посмотрите на них, — раздался за дверью знакомый, липкий голос человечка. — Решили смыть позор кровью? Как это... предсказуемо.
Дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял их плюгавый палач с факелом, блики огня отражались в кровавом месиве на полу. За его спиной маячили тени орков.
Человек смотрел на них с нескрываемым, гадким любопытством.
— Я же сказал Хозяину — они девственники во всем, — бросил он через плечо оркам. — Даже жилы перегрызть друг другу не смогли толком. Тащите их в лазарет. Прижечь раны, влить кровь рабов. Я с ними еще не закончил.
Фингон, теряя сознание, почувствовал, как грубые когтистые лапы отрывают его от Маэдроса. Последним, что он увидел, была спокойная улыбка на лице человека, который аккуратно переступил через лужу их общей крови, чтобы не испачкать свое серое тряпье.
