Мвр'бльх'ссшаа Гниль Чистых Душ, Древний бог Хаоса

Маэдрос медленно опустился на колени перед Фингоном. Его движения были лишены той резкой грации, что была присуща ему прежде; теперь в них сквозила лишь тяжелая, свинцовая покорность. Он видел перед собой не только друга, но и спасение для десяти пар голодных глаз, замерших за его спиной. Фингон стоял, закрыв глаза. Его дыхание было частым и поверхностным. Он чувствовал, как руки Маэдроса, все еще дрожащие, коснулись его бедер — осторожно, почти с извинением. Внутри Фингона всё кричало от протеста, но он заставил себя оставаться неподвижным. Это была их общая чаша, и горечь её была одинакова для обоих. Когда он почувствовал губы друга, его сознание словно отделилось от тела. Он пытался думать о холоде Хэлкараксэ, о шуме сосен в Хитлуме — о чем угодно, лишь бы не слышать звуков собственного тела и не ощущать того, как их многовековая дружба перемалывается в этих позорных ритмах. Его эмоции превратились в глухой, серый шум: это была не просто боль, это было ощущение того, как его собственная душа медленно покрывается склизким слоем невымываемой грязи. Для Маэдроса всё было иначе. Каждый его вздох был пропитан унижением. Его разум, привыкший к пыткам железом, не знал, как защититься от этой нежной, принудительной мерзости. Он ненавидел себя за то, что его тело, измученное веками лишений, предательски откликалось на тепло чужой кожи. Он ненавидел палача, который сидел в паре шагов и смаковал каждое его движение. Но больше всего он ненавидел ту бездну, в которую он толкал Фингона, вынуждая его испытывать вожделение. Это было чувство абсолютного, окончательного самораспада. Когда всё закончилось и в зале повисла тяжелая, душная тишина, Маэдрос остался сидеть на полу, не в силах поднять головы. Его губы горели, а во рту стоял тот самый вкус, который он мечтал забыть, — вкус позора, смешанный со слезами. Человечек соскочил с табурета и, подойдя к Маэдросу, небрежно протянул ему самое крупное, самое сочное яблоко. — На, закуси, — прошелестел он с гадкой ухмылкой. — Сочетание вкусов оригинальное, тебе понравится. Маэдрос взял яблоко машинально. Его пальцы коснулись прохладной, гладкой кожицы плода. Он вонзил зубы в мякоть, и сок брызнул ему на подбородок. Вкус яблока был невыносимо прекрасным и одновременно тошнотворным. Оно было ледяным, сахарным, с легкой кислинкой, которая обычно приносит бодрость. Но в это мгновение сладость фрукта смешалась с липким, солоноватым привкусом на его губах. Эта смесь — аромат жизни и вкус их общего падения — вызвала у Маэдроса судорожный спазм в горле. Он жевал медленно, чувствуя, как хрустящая плоть плода превращается во рту в пепел. Это яблоко пахло свежестью садов Эндорэ, но для него оно навсегда стало вкусом Ангбанда. Оригинальное сочетание, как и обещал гад: жизнь, купленная ценой осквернения самой этой жизни. * * * В камере, куда их швырнули после прачечной, царила густая, душная тишина. Дверь захлопнулась с тяжелым лязгом, но, как и прежде, орки не коснулись их цепями. В этом был особый, издевательский расчет человека: оставить их свободными в этой темноте, чтобы они сами были друг для друга кандалами. Это не был прежний каменный мешок, здесь было место, чтобы разойтись, но они сидели рядом, на грязном полу. Шрамы на запястьях горели — черная мазь лекарей Ангбанда кусала плоть, не давая забыть о неудавшемся побеге. В камере пахло не только мазью, но и тем самым яблоком — сладким, сочным ароматом, который теперь казался им обоим запахом разложения. Маэдрос сидел, привалившись спиной к стене. Его губы, все еще распухшие и немеющие от долгих, принудительных усилий, саднили, а во рту стоял невымываемый привкус, который он мечтал содрать вместе с кожей. Долгое время в темноте слышалось только их рваное, нечистое дыхание. Маэдрос несколько раз открывал рот, но судорога перехватывала горло, а по телу проходила волна тошнотворного озноба. Ужас перед тем, что он собирался произнести, был сильнее страха перед любой пыткой. Это была мука окончательного самоотречения. Наконец, содрогаясь всем телом и едва не захлебываясь собственным бессилием, он выдавил из себя слова: — Давай примем руку Моргота, — прошептал Маэдрос. Его голос был сухим, липким от усталости и боли. — Финьо... мы... мы должны дать черную присягу... Ему. Встать во главе его легионов лучше, чем гнить изнутри. Фингон застыл, и в камере стало слышно, как бешено бьется его сердце. Маэдрос задохнулся, его охватила физическая боль, словно он сам вырывал из себя остатки света. Фингон медленно, словно его шея заржавела, повернул голову. В полумраке его глаза казались двумя провалами, в которых больше не было света Амана. — Ты серьезно предлагаешь сейчас это? — спросил он. Голос его был едва слышен, лишенный всякого выражения. — Мы все равно это сделаем, Финьо, — Маэдрос смотрел прямо перед собой, в пустоту камеры. — То, что от нас останется спустя недели... игр... этого существа... — голос Маэдроса сорвался на хрип, полный такой запредельной муки, что сама тьма вокруг них запульсировала. — Подумай. Насколько низко мы еще не пали? Ты думаешь, та кожаная флейта под яблоки была дном? Он судорожно сглотнул, давясь невыносимым вкусом сахара и стыда. — Он нашел способ, — продолжал Маэдрос, и его пальцы до синяков впились в предплечье Фингона. — Он заставил нас смаковать эту грязь. Ты слышал, как хрустели те яблоки у детей? Мы уже начали, Финьо. — Тот вкус... — прошептал Маэдрос. — Он не смывается. Яблоко было сладким, Финьо. Оно было таким сладким, что мне хотелось сдохнуть прямо там, на тех плитах. А завтра... завтра он предложит нам выбор: самим растерзать то дитя или это сделают орки. И даст за это глоток вина, «закусить». Ты сможешь смотреть как ее рвут орки? Или сделаешь это сам, чтобы «облегчить» участь ребенка? Маэдрос судорожно сглотнул, и его кадык дернулся. — Давай примем руку Моргота. Вести черные легионы лучше, чем гнить изнутри под смех этой твари в облике человека. Если мы станем его полководцами, мы станем частью Ангбанда, его клыками. Клыки не пытают. Клыки убивают. Лучше так... Маэдрос прижался своим лбом к лбу Фингона, его дыхание было тяжелым, пропитанным тем самым яблочным ароматом, который теперь стал для них запахом ада. — Это надо делать сейчас! Слышишь?! Пока нас не доломали окончательно! Дать черную присягу, пока в нас осталось хотя бы это понимание, что мы выбираем меньшую мерзость. Фингон горько, почти беззвучно усмехнулся. Он вспомнил липкий шепот человека, его советы про «флейту» и то, с каким превосходством тот смотрел на самого Моргота. — А он нам даст уйти вот так, не доломав? — Фингон посмотрел на закрытую дверь камеры. — Ты думаешь, он позволит нам просто сменить роль? Стать воинами, пусть и черными? Ему не нужны генералы, Майтимо. Ему нужно зрелище. И я боюсь, что цена за право дать присягу будет еще гаже, чем те яблоки.