Дебют соприкосновения

      Неоновые огни Адской кухни мерцают на влажном асфальте, пока Флэр расхаживает по крышам. Прошедший дождь оставил приятный запах влаги, создающий ощущение уединения - это единственное состояние Нью-Йорка, когда хочется остановиться на месте, поднять голову вверх и насладиться редкими грязными от прокуренного воздуха каплями. Ее багровые волосы ловят свет луны и редких уличных фонарей, словно тлеющие угли. Несмотря на иллюзию спокойного момента, Нью-Йорку нельзя доверять. Никогда.       Внизу группа женщин осторожно движется по переулку — ее бывшие коллеги, все еще работающие в ночную смену. Запах сигарет доносится из открытого окна неподалеку, заставляя пальцы Флэр дрожать от сдерживаемого жара. Она сжимает кулаки, пытаясь погасить пламя, готовое вырваться после нескольких дней воздержания. Даже такое малейшее время вызывало трудности, создавая в ее ладонях пар - это сжигается под высокой температурой пот.       Внизу внезапно раздается шум — компания пьяниц бродит вдоль улочек, шатаясь и врезаясь в стены. Мужчина слишком грубо хватает одну из проституток, его сердцебиение громкое и неровное, что слышно тому, кто внимательно прислушивается. Из тени пожарной лестницы голова Сорвиголовы слегка наклоняется, его обостренные чувства улавливают происходящее. Он выслеживает этого нового игрока в своем городе уже несколько недель — того, кого называют Флэр.        “Знаете, вы сияете ярче уличных фонарей. Вас трудно не заметить,” - едва слышимо говорит он. Фигура медленно выходит в тусклый свет, звук его шагов слышен только при сильной концентрации внимания, - “Но огонь — забавная штука. Он может очистить… или поглотить всё, включая того, кто держит спичку.”              Поза Сорвиголовы расслаблена, но под поверхностью скрывается напряжение — он готов двинуться с места, если она это сделает. Женщина внизу вскрикивает, когда агрессор с усилием дергает ее за запястье. Намерения пьяницы очевидны. “Вы собираетесь вмешаться? Или позволите мне разобраться по старинке?” - На губах Дьявола появляется напряженная улыбка. В ней нет издевки или подстрекательства, лишь терпеливое ожидание, когда время идет на секунды, прежде чем мужчина внизу добьется своего.              Брови Флэр нервно дергаются. Она ненавидела выбирать, но еще больше она ненавидела подобные слова, воспринимая их как взятие на слабо. Бессомненно, огненная узнает в фигуре Сорвиголову - было бы глупо с ее стороны не знать защитника Адской Кухни, в которой она сейчас находилась, следуя в тени в роли телохранителя для своих бывших коллег. Ее губы превращаются в тонкую линию, зубы скрипят от осознания, что Дьявол имеет представление, кем она является.        “К черту тебя,” - рычит она, поворачиваясь в сторону пожарной лестницы. Флэр не заботится о шуме - она не привыкла контролировать что-то еще помимо собственного пламени - это забирает слишком много сил, к чему та не была готова. Пока что.              Ее руки дрожат, едва сдерживая бурю внутри себя. Пар поднимает влажный воздух вокруг нее, оставляя за собой шлейф с запахом гари. Ее ботинки с шумом касаются асфальта, шаги медленные и размеренные - походка крепкая, ее плечи раскачиваются вперед, направляя движение.        “Убирайся отсюда, ублюдок. Только тронь ее и от тебя останется лишь груда пепла,” - хватка агрессора ослабела от неприятного ощущения, его пульс участился, когда он почувствовал неестественный жар, исходящий от кожи Флэр.              Позади нее Сорвиголова резко выдохнул через нос, отслеживая каждое изменение давления воздуха, каждую искру тлеющего угля, отражающуюся в лужах.        “Определенно не тонко,” - бормочет Дьявол себе. Его голова слегка повернута в сторону огненной, наблюдая за температурой ее тела - он впервые на столько близко к эпидемии взрыва.              Мужчина лишь усмехнулся, небрежно оттолкнув проституку от себя и направился в сторону Флэр. От него слишком сильно пахло дешевым виски и потом, что вызывало в носу Сорвиголовы желание сморщиться от неприязни.        “Что ты собираешься сделать, рыжая? Зажечь меня как свечку?” - его приятели усмехнулись из тени - еще три фигуры отошли от кирпичной кладки. Слишком много, чтобы с ними справился гражданский. Сорвиголова сделал несколько шагов вперед, все еще стоя позади Флэр, но создавая ощущение напряжения от присутствия в данной сцене.        “Последний шанс уйти, господа. Она вежлива. Я — нет.” - его голос прорезал напряжение.              Один из бандитов достаёт складной нож. Блеск металла — это все, что нужно для провокации, контроль огненной над собой щелкает, как изношенная проволока. Вопрос не в том, сожжет ли она их. Вопрос в том, насколько сильно.        “Нож? Серьезно?” - Флэр не сдерживает садистский смех. Наконец наступает момент, когда она может выпустить пар - буквально, прямолинейно и точечно.              Девушки были достаточно далеко и сделали несколько шагов назад, осознавая, что ситуация берет более высокую температуру. Огненная подходит ближе, не заботясь о стойке и собственной безопасности - влажный воздух вокруг нее наполняется снопами - пучками искр, как при сварке. Ей не составляет труда нагреть металл ножа в руках пьяницы - это только начало. Она бы соврала, если сказала, что не выжидала момент, когда сможет хотя бы несколько секунд не сдерживаться.        “Вежлива? Я никогда не бываю вежливой,” - слова Сорвиголовы застревают в голове Флэр, добавляя углей в уже бушующее пламя. Ее голос - рычание сквозь зубы. Волосы агрессора поджигаются - прям как спичка.              Нож в руке бандита раскаляется докрасна - тот кричит, роняя его на землю. На ладони оставлен ожог - грубое напоминание о неправильном решении и вызывающем поведении. Его приятели отступают назад, глаза их расширяются от первобытного ужаса, а сам переулок словно извергает огонь вокруг (это преувеличение). Сорвиголова успевает отойти в сторону, прежде чем один из дружков бросается в атаку, действуя слишком опрометчиво. Дубинка в руке Дьявола дергается и бьет точечно по коленной чашечке - эффективно, жестоко - но его внимание приковано к Флэр, ноздри раздуваются от запаха обугленного воздуха, источающего неконтролируемую силу.        “Флэр-”, Сорвиголова резко поворачивается, блокируя панический удар другого бандита предплечьем, голос слегка дрожит сквозь стиснутые зубы, - “Вы подожгли его заживо!”              Главный агрессор катается по земле, отбивая тлеющие волосы на голове. Женщины сбежали, воспользовавшись моментом. В мерцающем свете челюсть Дьявола Адской Кухни сжата — не от страха перед ней, а от мрачной уверенности человека, который видел, что происходит, когда побеждает ярость. Он одним точным ударом вырубает последнего оставшегося бандита, затем поворачивается к Флэр, его невидящий взгляд каким-то образом пронзает.        “С ними покончено, уходите. Или подтвердите правоту газет, назвав вас неуправляемой».              Вдали воют сирены, уже спеша на запах гари и всхлипывания пьяниц - они надолго запомнят эту встречу. Флэр рычит сквозь зубы - гнев, злость, желание мести и нетерпение - все это кружит внутри ее груди, спускаясь в живот, отдаваясь болезненным ощущением от желания сгореть до тла. Ее тело неподвижно, а пар физически виден - исходит от головы, плеч, рук, растворяясь в воздухе. Ужасная сила, как проклятие, висит бременем на ее существовании. Она громко выдыхает через нос, пальцы дергаются - кисти сжимаются в кулаки, костяшки белеют в попытке унять бушующий огонь. Ее глаза открываются, возвращаясь в прежний цвет глубокого болота.       Сорвиголова выдыхает, напряжение с его плеч сходит, когда он переступает через потерявшего сознание бандита. Его шаги слышны только благодаря мокрому асфальту - голос теперь тише, отдаваясь долгосрочной усталостью.        “Вы обещали их защищать. Такие обещания… Они тяжелы. Тяжелее, когда ты тот, кому приходится их сдерживать,” - он слегка наклоняет голову, прислушиваясь к приближающимся сиренам, - “Вы их выполнили - вот что важно. Теперь… Нам нужно уйти, прежде чем полиция Нью-Йорка начнет спрашивать, почему половина этого квартала пахнет барбекю”.              В его тоне нет осуждения, только прагматичное предложение уйти. Но его свободная рука напряжена у бока, словно он готов подхватить Флэр, если пламя вспыхнет снова. Огненная медленно выдыхает с прикрытыми глазами, из рта вырываются клубки дыма. Проходит полминуты, прежде чем она медленно поворачивается в сторону Сорвиголовы. Ее плечи слегка напряжены, руки все еще подергиваются, и из них продолжает валить дым. “...Да. Нам нужно,” - она соглашается, принимая предложение скрыться во тьме, подальше от сирен, глаз и запаха дыма.       Сорвиголова коротко кивает, уже направляясь к пожарной лестнице с отработанной легкостью человека, знающего каждый уголок этого города. Его рука жестом поднимается вверх — безмолвное приглашение следовать за ним. “Держитесь поближе. И постарайтесь не… Слишком много вспыхивать. У копов тоже есть носы.” - Он взбирается на лестницу, его красный костюм сливается с тенями, словно разлитые чернила. Далекие сирены становятся громче, вспыхивая синим на кирпичной кладке, пока оба поднимаются. На крыше он останавливается, наклонив голову, — прислушиваясь к хаосу внизу, к крикам полицейских, обнаруживших обгоревших бандитов. “Они выживут. Хотя этому, возможно, понадобится новая прическа,” - ветер доносит до них запах обугленных волос и паники. Он поворачивается к Флэр, выражение его лица за маской нечитаемо, но голос его размеренный, - “Вы боритесь за них. За женщин. За тех, кого система забывает. Я понимаю. Но огонь не щадит никого, Флэр. И вина тоже,” - Он постукивает двумя пальцами по виску, - “Поверьте мне, я знаю.”       Флэр отвечает молчанием. Внизу раскинулся город, тысячи историй разворачиваются в темноте. Где-то звонит церковный колокол — поздний, скорбный. Сорвиголова слегка напрягается, словно слышит что-то, чего никто другой не способен. “Нам нужно двигаться. Но этот разговор ещё не закончен,” - он протягивает руку в перчатке — не для того, чтобы вести ее, а чтобы прыгнуть вместе. “Ты обожжешься,” - слова с двойным смыслом. Она не берет его за руку - температура может прожечь ткань перчатки. Рука Сорвиголовы опускается, но на его лице появляется усмешка — нечто среднее между ухмылкой и гримасой. “Бывало и хуже,” - он напрягает кулаки, шрамы на них бледнеют на фоне темной кожи перчаток, - “Ожоги заживают. От сожаления труднее избавиться.”              Он перепрыгивает на следующую крышу с грацией человека, который годами балансировал на грани падения. Дым почти утихает, когда Флэр прыгает рядом с Сорвиголовой, с осторожностью следуя за ним. “Вы когда-нибудь заделываете ожоги? Или просто оставляете их в приемном отделении?” - Вопрос не обвинение. Это проверка — проверка, оправдает ли Флэр пожар или признает, чего он ей стоит.Внизу полицейские выкрикивают приказы, фонари прорезают переулок, словно тюремные решетки. Ночь пахнет приближающимся дождем, влажным бетоном и далекими выхлопными газами. А под всем этим — стойкий запах дыма въедается в кожу.       Флэр следует за Дьяволом Адской Кухни - меньше грации, больше скованности и неуклюжести - но результат тот же. Годами она оттачивала терпение, а не точность ударов и бесшумность шагов. “Бывают дни, когда близкие мне люди обжигаются,” - говорит она с ощутимым сожалением. Ее ладони все еще горячие, но пар остыл и больше не привлекает внимания, - “сколько бы усилий я не прилагала, это продолжает происходить. Шрамы на их телах как напоминание о моем…. моей силе,” - она хотела сказать “о моем проклятье”, но в последний момент приняла решение перефразировать.       Сорвиголова замирает - не физически, но таким образом, словно мир замирает, когда он внимательно прислушивается. Начинается дождь, тонкий и холодный, шипящий по гравию на крыше. Он запотевает там, где касается кожи. “Шрамы не делают вас монстром. То, что вы с ними делаете - делает,” - он полностью поворачивается к Флэр, дождевая вода капает с рогов его маски, - “Я слышу это — как у вас учащается пульс, когда вы говорите о них. Чувство вины — чертовски сильный мотиватор. Но это ужасный компас.”       Вдали грохочет полицейский вертолет, прожектор скользит по соседним зданиям. Дьявол наклоняет голову, отслеживая его траекторию, как летучая мышь, ловящая сонар. “Они расширяют сетку. У нас осталось около девяноста секунд, прежде чем эта крыша загорится, как Таймс-сквер,” - он резко кивает подбородком в сторону соседнего здания — обветшалой церкви, шпиль которой почернел на фоне грозовых туч, - “Святая Агнесса. Задняя дверь не заперта. Решайте сами,” - он не ждет ответа, просто прыгая, надеясь, что Флэр примет правильное решение. “Церковь?” - С непониманием и осуждением произносит она. Женщина почти воротит нос, фыркая и отворачиваясь, уже готовясь пойти другим путем. Но что-то внутри нее заставляет остановиться, посмотреть в сторону Сорвиголовы - и замереть на несколько секунд. Сердце - сердце ей говорить поступить иначе. Слова Сорвиголовы, его поведение, отношение - это было тем, в чем, как казалось нутру Флэр, она нуждалась. Незнакомец будто бы понял ее, как никто другой. Она была похожа на потерянную душу, а Дьявол - на спасителя. В конечном итоге она последовала за ним, шагая с осторожностью. Темная церковь на фоне зловещей, дождливой ночи не выглядела безопасным местом - скорее тем, чего точно хотелось избежать.       Задняя дверь церкви скрипит, когда Сорвиголова распахивает её плечом — старое дерево стонет, словно исповедь грешника. Внутри воздух пропитан благовониями и плесенью, витражи превращаются в приглушенные тени в мрачной буре. Он не оборачивается, чтобы проверить, последовала ли Флэр за ним, но его плечи слегка расслабляются, когда ее шаги царапают по изношенному каменному полу позади него. “Вы удивитесь, сколько таких, как мы, оказываются здесь. Не ради проповедей. Ради витражей”, - его голос тихий, эхом разносится по пустому нефу. Дьявол проводит пальцами в перчатках по скамье, вычерчивая следы поколений, - “никаких камер. Никаких любопытных глаз. Просто... тишина.”       Одна свеча мерцает на алтаре, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Сорвиголова движется к ней, словно человек, притягиваемый магнитом, его профиль резко выделяется в неравномерном свете. “Ты когда-нибудь исповедовалась? Не католическая исповедь. А та, где ты произносишь всё вслух, чтобы огонь перестал тебя пожирать заживо,” - его голова наклоняется, прислушиваясь к дыханию, пульсу, тому, как от жара дождевая вода на ее куртке превращается в пар. Он перешел на “ты” лишь потому, что вера - личная вещь. О ней невозможно говорить и при этом не быть искренним человеком, общаясь без доверия, - “огонь — не твоя проблема, Флэр. Проблема в тишине после него.”       Дождь сильнее барабанит по крыше, тысячи крошечных угроз становятся безобидными под старыми дубовыми балками. Где-то капает вода из трубы в ритме бури. “Останься. Или нет. Но если ты сейчас убежишь, ты просто докажешь, что огонь владеет тобой.”       Ее взгляд - исподлобья, напоминает Падшего ангела Александра Кабанеля. Уши прислушиваются к каждому слову, глаза следят за каждым движением. Дождь размазал тушь по ее лицу, оставив темные черные линии, спускающиеся от скул к подбородку. Пальцы слегка подергиваются, но тело спокойно, не тронутое огнем. Но ненадолго. “Я не верю в Бога,” - лжет, - “он оставил меня, когда я в нем нуждалась,” - или даровал силу, которая помогла освободиться. Горела единственная свеча. Витражное окно над ними поглощало слабый лунный свет — контур рисунка опускался вниз, заслоняя Сорвиголову и Флэр своими линиями. Она опустила голову, закрыв глаза от неприятного привкуса лжи — самой себе. Дьявол не двигается — даже когда пламя свечи внезапно гаснет, словно что-то в ее голосе погасило его. Цветной свет из окна пробивается сквозь его маску, окрашивая его челюсть в синие и красные оттенки. “Забавно, что когда тебя бросают… ты всё время ждёшь, что это повторится снова,” - он читал ее, как открытую книгу. Или видел в ней что-то на столько знакомое, что не мог бросить ее на произвол судьбы. Его перчатки скрипят, когда он хватается за скамью, - “даже когда спичка в твоих руках.”       В церкви проносится сквозняк, заставляя свечу дрожать. Он протягивает руку — не к Флэр, а к пламени. Позволяет ему облизать кончики пальцев, не вздрагивая. “Ты когда-нибудь думала, может быть, эта сила была не проклятием? Что это было единственное, что наконец позволило тебе дать отпор?” - его голос понижается, становится грубее, - “раньше я молился о зрении. Потом я понял... некоторые вещи нужно почувствовать, чтобы поверить.”       Дождь стихает. Где-то в центре города раздаётся вой автомобильной сигнализации, а затем она замолкает. После этого наступает густая тишина, ожидание — когда она начнет спорить, уйдет или когда свет костра покажет, кто она есть на самом деле. “Я монстр,” - глубокий, резкий звук, нарушающий тишину. Признание — вот как звучал этот диалог, - “я убила свою семью. Тех, кто должен был заботиться обо мне,” - но им было всё равно. Это была всего лишь иллюзия, - “я погубила своего брата - единственного, кому не было все равно на меня,” - но он тоже был ядом. Ее родители были алкоголиками, ее брат — наркоманом, а она - бездомным ребенком.       Глубокий вздох, тихий свист в носу. Кулаки расслабляются, позволяя просто стоять, просто быть в этом мире впервые за долгое время. Было ли это началом исповеди? “Я всего лишь орудие собственной злости и мести, которые я не могу контролировать. Они глубоко во мне, не покидая меня даже во сне. Я вижу мир в огне — из-за меня.”       Сорвиголова не вздрагивает. Не отшатывается. Он просто слушает — по-настоящему слушает — так, как может только тот, кто преклонил колени в этом же пепле. Он медленно выдыхает, словно ждал, когда Флэр это скажет — назовет груз, который она несла все эти годы. Свеча между ними меркнет, отбрасывая рваные тени на его лицо, маска почти не скрывает скорби, сжимающей его губы. “Да,” - просто. Жестоко. Никаких банальностей, никакого пустого прощения, - “я знаю, каков этот вкус. Железо и бензин,” - он снова постукивает двумя пальцами по виску, - “Католик во мне говорит о справедливости. Адвокат говорит о реабилитации. А человек в маске?” - Сухой смех, - “в большинстве ночей он просто хочет что-нибудь ударить, пока ему не перестанет быть больно.”       Свеча внезапно вспыхивает, словно улавливая вес его слов. Он переворачивает ладонь, позволяя пламени отбрасывать рваные тени на стену. “Но вот что важно в огне — он не просто разрушает. Он раскрывает,” - его голова наклоняется к ней, пустые глаза под маской внезапно становятся слишком многозначительными, - “ты не единственная, кто видит, как горит мир. Разница в том, что ты можешь контролировать пламя.”       Дождь за окном стихает. Где-то под сводами церкви воркует голубь. Момент затягивается — достаточно долго, чтобы она почувствовала отсутствие пламени внутри себя, хотя бы на мгновение. “Хочешь контролировать? Начни с того, что признай, что ты — больше, чем просто ожог,” - его слова удивительно мягкие. Он достает из кармана своего алого костюма маленький кусок бумаги — визитка, номер телефона, края которого стерлись от долгого ношения. Он кладет его на скамью между ними, - “когда будешь готова. Не для спасения. Для равновесия.”       Затем он отступает назад, растворяясь в тени возле исповедальни, давая ей то единственное, чего нет ни у кого другого: выбор без последствий.       Она стояла так несколько минут - в тишине, смотря на пламя свечи, будто бы видела свое отражение в маленьком огне. Спустя время она повернулась и подошла к скамье, чтобы подобрать визитку:

НЕЛЬСОН&МЕРДОК

адвокаты

что-то написанное шрифтом Брайля

телефон: 555-0192 факс: 555-0193211

западная 47-ая улица, офис 316, Нью-Йорк, Нью-Йорк 10019

      Флэр перевернула визитку - пустая страница, но размазанным от времени и трения карандашом было начерчено имя - "Мэттью Мердок". Из ее уст доносится мычание - неужели Сорвиголова на столько был уверен в незнакомке, что доверил ей свое реальное имя? Свечи вспыхивают в лучах света — десятки языков пламени расцветают, словно подсолнухи в темноте. Их свечение танцует по витражам, разбрасывая разрозненные цвета по скамьям, исповедальне, по теплой в руке карточке. Впервые за много лет огонь подчиняется, не обжигая. На улице дождь прекратился. Город гудит — автомобильные гудки, отдаленный смех, стук трости Мэттью, эхом разносящийся из переулка в двух кварталах отсюда. Сорвиголова остался позади, сменяясь на самого талантливого адвоката в Нью-Йорке. Он ждет. Не следует за ней. Просто… ждет.