Дети без адреса

Сиэло никогда не звали играть другие мальчишки. Не то чтобы он рвался — нет, вовсе нет. Он привык быть в стороне, наблюдать издалека, прижимать к груди своего потрёпанного зайчика и просто… быть. Но всё равно в груди, где‑то глубоко, шевелился тихий, настойчивый вопрос: почему? Почему они смеются и зовут друг друга, хватают за руки, тащат в игру, а когда он подходит ближе — вдруг замолкают, отводят глаза, отходят в сторону? Почему они шепчутся за спиной, показывают пальцами, хихикают, когда он проходит мимо? Почему воспитательница, отправляя всех на прогулку, будто не замечает его, пока он сам не подойдёт и не напомнит? Он пытался понять. Может, дело в том, как он выглядит? В белоснежных волосах, которые путаются и лезут в лицо? В сиреневых глазах, которые, кажется, никто не хочет долго разглядывать? В его бледной коже, на которой даже лёгкий мороз оставляет розовые пятна? Или в том, что он всегда молчит, не кричит, не бегает, не толкается — ведёт себя не так, как все? Может, он просто неправильный? Не такой, как надо? Вот и сейчас Сиэло стоял на площадке детского дома, чуть в стороне от шумной ватаги ребят. Он не подошёл ближе — знал, что это бессмысленно, — а просто замер у старого дерева, прислонился плечом к шершавому стволу и смотрел. Мальчишки лепили снеговиков: катали огромные шары, возились в снегу, хохотали, кидались снежками, валили друг друга в сугроб. Кто‑то приспособил морковку вместо носа, кто‑то воткнул палки‑руки, кто‑то приделал смешные глаза из угольков. Они толкались, кричали, спорили, кто будет лепить самого большого, и всё это — вместе, дружно, весело. Сиэло смотрел, и в груди что‑то сжималось — не обида, нет, а какая‑то тихая, глухая пустота. Он погладил зайчика по вытертому уху и подумал: а если бы его позвали? Что бы он сделал? Побежал бы? Стал бы катать снежные шары, искать угольки для глаз, спорить, у кого снеговик получится лучше? Или застыл бы на месте, не зная, как вести себя в этой бурной, шумной игре? Он представил, как подходит к ним, робко улыбается и говорит: «Можно я с вами?» — и тут же перед глазами всплыли их лица: кто‑то фыркнет, кто‑то отвернётся, кто‑то скажет: «Ты что, смешной? У тебя же вид… странный». И снова тишина, снова отведённые взгляды, снова он один. «Может, так и должно быть?» — подумал Сиэло, глядя, как один из мальчишек, раскрасневшийся от мороза и веселья, швыряет снежок в друга. Тот увернулся, захохотал, схватил пригоршню снега и бросился в ответную атаку. Но тут в голове всплыли другие картины — не из жизни, а из сказок, которые он читал зайчику в чулане. Там были принцы и бродяги, волшебники и простые мальчишки, и все они находили друзей. Там говорили, что дружба — это когда тебя принимают таким, какой ты есть. Там не было «странных» — были просто люди, которые помогали друг другу, смеялись вместе, делили хлеб и приключения. «А вдруг где‑то есть место, где и я смогу так?» — мелькнула мысль. Он вздохнул, поглубже натянул рукава на замёрзшие руки и ещё крепче прижал зайчика. Тот, потрёпанный и одноглазый, словно вбирал в себя всё тепло, которое ещё оставалось в худеньком теле. Сиэло снова поднял глаза, смотря на то, как другие мальчишки катают снежные шары, хохочут, толкаются — и в груди снова защемило от тихой, привычной тоски. Вдруг в него прилетел снежок. Не сильно, но ощутимо — хлопнул в плечо, рассыпался колючими крупинками. Сиэло вздрогнул, обернулся и увидел подбежавшего мальчика. Это был Кевин. Без шапки, с растрёпанными каштановыми волосами, в куртке, которая ему явно была мала — рукава едва прикрывали запястья, а полы не сходились на груди. Видно, это всё, что он смог найти среди старых вещей в кладовке детского дома. Кевин подбежал вплотную, озорно сверкнул карими глазами и неожиданно толкнул Сиэло в сугроб. Тот не успел среагировать — ноги подкосились, и он плюхнулся в снег, подняв облако белой пыли. Шапка слетела с белоснежной головы, а мороз тут же пробрался под тонкую курточку, забрался за воротник, пощипывая кожу. Сиэло замер, ожидая привычных насмешек, фырканья, криков «смотри, Белоснежка в снегу!». Но Кевин не стал смеяться. Вместо этого он присел рядом на корточки, протянул руку и весело сказал: — Ну что, Спящая красавица, хватит дремать! Вставай, будем снеговика лепить. У нас как раз не хватает главного архитектора — такого, кто всё продумает и скажет, куда морковку воткнуть. Сиэло растерялся. Он посмотрел на протянутую руку, потом на Кевина — тот улыбался искренне, без тени издевки. В глазах — ни капли насмешки, только азарт и какое‑то тёплое, почти дружеское участие. — Я… я не умею, — тихо пробормотал Сиэло, прижимая зайчика к груди. — Да кто тут умеет? — фыркнул Кевин. — Мы все впервые! Главное — начать. Вон, видишь, у Питера нос кривой получился? А Микаэль вообще снеговика без рук сделал. Зато весело! Он снова протянул руку: — Давай, Белоснежка. Один раз попробуем. Если не понравится — уйдёшь. Обещаю. Сиэло помедлил, ещё раз посмотрел в карие глаза напротив — и решился. Вложил свою холодную, тонкую ладонь в крепкую руку Кевина. Тот дёрнул, помогая встать. А потом тут же отбежал на пару шагов и принялся катать снежный ком — ловко, энергично, с азартом. Руки у него были совсем без варежек: их все отдали девчонкам, а Кевин только махнул рукой — «да ладно, и так справлюсь!». Пальцы уже порозовели от холода, но он будто не замечал этого, только пыхтел и подбадривал себя: «Ну-ка, ещё чуть-чуть… вот так, хороший ком!» Сиэло поёжился, подобрал с земли свою шапку, стряхнул с неё снег и нахлобучил обратно — так, чтобы уши точно не замёрзли. Потом, чуть поколебавшись, сунул зайчика под куртку, поближе к телу, чтобы тот не промёрз и не покрылся инеем. Зайчик, хоть и потрёпанный, был ему дороже всего на свете — нельзя было допустить, чтобы с ним что‑то случилось. Собравшись с духом, Сиэло тоже присел на корточки и попробовал скатать свой первый снежный шар. Снег был рыхлый, рассыпался, больно колол морозом пальцы — тонкие, непривычные к такой работе. Он сжал ладони, пытаясь слепить хоть что‑то, но комок разваливался снова и снова. — Эй, смотри, — окликнул его Кевин, подходя ближе. — Не так. Ты слишком сильно давишь. Снег надо собирать аккуратно, как будто гладишь его. Вот, смотри. Он опустился рядом, показал, как набирать снег горстями, слегка прижимать, катать по земле, добавляя понемногу. Его руки, красные от холода, двигались ловко и уверенно. Сиэло внимательно наблюдал, потом попробовал повторить — и на этот раз у него получилось! Шар вышел неровный, чуть кособокий, но всё-таки настоящий. — Получилось! — радостно воскликнул Кевин. — Теперь кати его сюда, будем ставить на первый. Сиэло осторожно покатил свой шар, стараясь не повредить. Он чувствовал, как мороз пробирает до костей, как пальцы начинают неметь, но в то же время внутри разливалось какое‑то новое, незнакомое тепло. Это было не от движения и не от солнца — а от того, что кто‑то рядом, кто‑то настоящий, учит его, помогает, не смеётся над его неумением. Когда они поставили второй шар на первый, Кевин отступил на шаг, прищурился и заявил: — Неплохо. Но чего‑то не хватает. — Морковки? — робко предположил Сиэло. — Точно! Но морковки нет, мальчишки всю разобрали. Зато есть две шишки и камешек! — Кевин достал из кармана находки. — Шишки будут руками, а камешек — носом. Что скажешь? — А глаза? — тихо спросил Сиэло, оглядываясь по сторонам. — Можно найти два маленьких камешка потемнее. Вон там, у забора, я видел… — О! — Кевин хлопнул себя по лбу. — Ну конечно! Ты гений, Белоснежка! Беги, ищи, а я пока третий шар скатаю. И не бойся — этот будет самый красивый, обещаю! Сиэло кивнул и, впервые за долгое время чувствуя, что его идея кому‑то действительно важна, побежал к забору. Пальцы мёрзли, снег скрипел под ногами, но он почти не замечал этого. В груди теплилось что‑то светлое, почти невесомое — как первый луч солнца после долгой зимы. Он нашёл два тёмных камешка, аккуратно поднял их и поспешил обратно, где Кевин уже возился с верхним шаром, что‑то бормоча себе под нос и улыбаясь. — Вот, — Сиэло протянул камешки. — Они почти одинаковые. — Отлично! — Кевин взял их, вставил по бокам — получилось удивительно выразительно. — Ну что, теперь он почти готов. Осталось придумать имя. Сиэло задумался на мгновение, посмотрел на снеговика — кособокого, с шишками‑руками и серьёзным камешковым носом — и неожиданно для самого себя сказал: — Пусть будет Снежок. — Снежок? — Кевин рассмеялся. — Отлично, пусть будет Снежок! Самый умный снеговик на всей площадке! Они отступили на шаг, любуясь своим творением. Сиэло невольно улыбнулся, глядя на него, и на мгновение забыл, что пальцы у него уже совсем замёрзли, а щёки горят от холода. Только тогда Кевин заметил, как покраснели руки младшего — тонкие, бледные, с проступившими синеватыми венами. Он на мгновение замер, потом с притворным раздражением всплеснул руками и воскликнул: — Ну надо же! Неужели Белоснежка, как девчонка, нуждается в рукавичках? Что за неженка! Но в голосе не было настоящей насмешки — только шутливая бравада, за которой угадывалась забота. Не дожидаясь ответа, Кевин шагнул ближе, взял тонкие кисти Сиэло в свои руки — красные, грубоватые от мороза, но удивительно тёплые по сравнению с ледяными пальцами альбиноса — и начал аккуратно растирать их, бережно, круговыми движениями, то сжимая, то разминая. Время от времени он прерывался, подносил руки к лицу и дул на них горячим дыханием, согревая. — Так лучше? — спросил он, не переставая растирать. — Ну-ка, шевелить пальцами! Давай, показывай, что они ещё работают. Сиэло слегка растерялся от такой заботы. Он смотрел на Кевина — на его раскрасневшееся лицо, веснушки, которые стали ещё заметнее на морозе, на взъерошенные волосы, покрытые крошечными снежинками, — и не знал, что сказать. В груди разливалась странная теплота, совсем не похожая на ту, что давали растираемые руки. — Д-да… — тихо ответил он, шевеля пальцами. — Уже лучше. Спасибо. — Да ладно, — отмахнулся Кевин, но руки не отпустил. — Просто не надо быть таким… таким… прозрачным, что ли. Мороз тебя насквозь видит и сразу атакует! Вот увидишь, в следующий раз я раздобуду тебе нормальные варежки. Может, свяжу сам — я, между прочим, почти умею! Ну, почти‑почти. Он подмигнул, и Сиэло не смог сдержать улыбку. Впервые за долгое время он не чувствовал себя чужим среди других. Не «странным», не «белой вороной», а просто… другом. В груди разливалась такая лёгкость, будто с плеч свалился тяжёлый невидимый груз, который он носил с самого детства. Кевин, отпустив его руки, воодушевлённо принялся лепить ещё что‑то — с азартом подкатывал снежные комья, что‑то бормотал себе под нос, то и дело поглядывая на Сиэло с хитринкой в глазах. Младший уже хотел спросить, что тот делает, как вдруг — хлоп! — в плечо прилетел снежок, а следующий, чуть более меткий, ударился о голову и рассыпался за шиворот колючими ледяными крупинками. Сиэло поёжился, вздрогнул от неожиданности и невольно рассмеялся — впервые за долгое время по‑настоящему, звонко, без оглядки на то, что кто‑то может услышать и осудить. Холод пробрался под куртку, но вместо того, чтобы испугать, он вдруг показался весёлым, озорным, будто сам мороз решил поиграть с ним. Не раздумывая больше, альбинос присел на корточки, набрал пригоршню пушистого снега и ловко скатал небольшой плотный снежок. Пальцы всё ещё немного мёрзли, но теперь это не мешало — наоборот, добавляло азарта. Он выпрямился, прицелился и бросил в Кевина. Тот, будто ожидая этого, уже бежал в сторону, заливисто хохоча: — Попасть хочешь? Попробуй! Сиэло бросился за ним, скользя по утоптанному снегу, стараясь догнать. Кевин петлял между снеговиками, ловко уворачивался, то и дело оборачивался и кидал снежки — не сильно, скорее шутливо, но достаточно метко. Один попал Сиэло в спину, другой — в рукав, третий — чуть выше колена. — Ну-у-у, Белоснежка, теперь держись! — кричал Кевин, запрыгивая за большой сугроб. — У меня тут крепость! — Тогда я буду осаждать её! — неожиданно для самого себя выкрикнул Сиэло и, набрав побольше снега, начал обстрел. Он кидал снежки один за другим — не так ловко, как Кевин, но с каждым разом всё увереннее. Смех звенел в ушах, морозный воздух обжигал лёгкие, но это было так… правильно. Так, как должно быть. Он не прятался, не отходил в сторону, не ждал, пока его заметят — он играл. По‑настоящему. Кевин выскочил из‑за сугроба, сделал вид, что сдаётся, поднял руки: — Сдаюсь, сдаюсь! Ты победил! Но только потому, что я поддался. — Я знаю, — улыбнулся Сиэло, и в голосе его звучала непривычная лёгкость. — Но всё равно спасибо. — За что? — Кевин подошёл ближе, отряхивая снег с куртки. — За то, что позвал меня играть. За то, что… не боишься быть рядом. Кевин помолчал мгновение, потом хлопнул его по плечу: — Да ладно тебе, Белоснежка. Мы же друзья, правда? А друзья всегда играют вместе! Он снова схватил горсть снега, но на этот раз не бросил, а аккуратно положил на шапку Сиэло. Тот фыркнул, стряхнул снег и вдруг почувствовал, как внутри разливается такое тепло, какого не давало ни одно одеяло, ни один камин. Это было тепло дружбы — настоящее, живое, согревающее даже в самый морозный день. Они стояли посреди заснеженной площадки, окружённые снеговиками, следами и россыпью снежков, и смотрели друг на друга. Где‑то рядом кричали другие ребята, катались с горки, строили снежные крепости — но сейчас весь мир сузился до этих двух мальчишек, до их улыбок, до этого нового, удивительного чувства принадлежности. — Пойдём, — предложил Кевин, — поможем Питеру доделать его снеговика. У него нос уже третий раз отваливается! — Пойдём, — кивнул Сиэло, поправляя шарф. — Только сначала… Он быстро слепил ещё один снежок, прицелился — и метко попал Кевину прямо в плечо. — Эй! — расхохотался тот. — Ну, держись теперь! И они снова побежали по снегу, смеясь и кидаясь снежками, а снеговик Снежок, казалось, улыбался им вслед, словно одобряя эту новую, крепнущую дружбу.