***
9 апреля 2026 г., 15:31
Шейн заходит в раздевалку, и с ним всё в порядке. Правда, в порядке. Пол под ногами всё ещё немного качается, но давление на затылок уже ослабевает, а тёмные пятна перед глазами почти исчезли. С ним всё хорошо.
Он принял лекарство от мигрени, как только почувствовал первые признаки, и выгнал Хэйдена из их общего гостиничного номера, чтобы побыть в тишине и покое. Затем он заперся в ванной и лежал там, прижавшись лбом к прохладной плитке, изо всех сил пытаясь подавить рвотные позывы.
В какой-то момент Шейн, должно быть, заснул, потому что следующее, что он помнит, — это звонок будильника на телефоне. Напоминание о том, что ему скоро нужно ехать на арену.
Ладно, если быть до конца честным с самим собой, Шейн чувствовал себя не очень хорошо, когда поднялся с пола и, пошатываясь, вышел из ванной. На его щеке отчетливо виднелся след от плитки. Даже несмотря на то, что в комнате было почти темно, от слабого света, проникающего между задёрнутых штор, у него слезились глаза.
Но это было тогда. Сейчас он в полном порядке. Шейн бросает сумку на пол и садится рядом с Хэйденом. Тот уже частично переоделся в экипировку: на нем наплечники и джинсы.
Вся комната наполнена возбужденной энергией, как и перед любой другой игрой. Кто-то из ребят спорит из-за телефона, подключённого к колонке, из которой гремит музыка, — и, ну ладно, возможно, от тяжёлых басов его снова немного подташнивает, но это не проблема.
Шейн стукается кулаками с нескольким товарищам по команде, которые приветствуют его и говорят, как рады, что ему стало лучше и они смогут вместе победить Бостон. Он улыбается, но не решается кивнуть, пытаясь убедить себя, что это потому, что он ещё не восстановился, и если будет как можно меньше двигаться, то скоро сможет выдержать бешеный темп игры. А не потому, что боится, что его стошнит от резкого движения.
Всеобщее воодушевление заразительно. Или, возможно, это особый вид волнения, витающий в воздухе, который бывает только в те дни, когда они играют против Бостона. Что бы это ни было, Шейн уверен, что уже чувствует себя гораздо бодрее, чем минуту назад.
Он снимает толстовку, начиная переодеваться в свою форму. Он с нетерпением ждал сегодняшнего вечера, и такая глупая мелочь, как мигрень, не заставит его пропустить это. Всегда здорово играть против Бостона. Он любит побеждать, особенно когда играет против Ильи Розанова. А ещё больше он любит встречаться с Розановым после игры и трахаться.
Шейн откашливается и пытается прогнать из головы образ нависшего над ним обнажённого Розанова, вжимающего его в матрас…
— Эй, чувак, ты уверен, что готов играть? — спрашивает его Хэйден.
— Да, — отвечает он, не в силах встретиться с ним взглядом и сосредоточившись на том, чтобы проверить, надежно ли закреплены щитки, прежде чем надеть коньки. — Тренер разрешил.
Лучший друг смотрит на него с лёгким сомнением, словно Шейн — один из его детей, который, как он знает, только что солгал ему, но не уверен, в чём именно. Однако через мгновение он пожимает плечами и хлопает его по спине.
— Не волнуйся, мы их победим.
— Конечно, — соглашается тот.
Его товарищи по команде начинают скандировать что-то о победе и о том, что Бостон вернётся домой в слезах. Шейн рад внезапному шуму, который заглушает его разочарованный стон: пальцы вялые и слушаются плохо. Он с силой развязывает узел, который затянул на шнурках, и пробует снова.
Его кожа горит, и он говорит себе, что это просто потому, что где-то в этом здании находится Розанов, который готовится к игре со своей командой. На мгновение Шейн задаётся вопросом, думает ли тот о нём. Но тут же отбрасывает эту мысль.
Конечно, Илья Розанов не думает о нём в такой момент, когда на кону стоит не просто игра, а победа. Они — ничто, они не могут быть кем-то. Это просто секс.
Ему не следует думать о сексе в такой момент, но это отвлекает от давления в затылке. Это легко, удобно, как и всегда с сексом. Поэтому они и продолжают встречаться.
(Шейн старается не думать о том, что в их ситуации буквально нет ничего лёгкого или удобного. Если кто-нибудь когда-нибудь узнает, это может разрушить их карьеру, всё, чего они когда-либо добились. Розанов никогда не сможет вернуться домой.)
Тренер входит в раздевалку как раз в тот момент, когда ему удаётся правильно завязать шнурки на одном из коньков. Второй ещё не готов, и он старается сохранять спокойствие и не паниковать из-за того, что нужно торопиться, ведь его товарищи по команде скоро выйдут на лёд на разминку, а он никак не может надеть свои чёртовы коньки. «Дыши глубже, — говорит он себе, — иначе всё испортишь и придётся начинать сначала».
Хэйден, сидящий рядом, поднимает взгляд от телефона, словно чувствуя присутствие тренера, и кладёт его в сумку. Затем он встаёт и кричит, хлопая в ладоши:
— Слушайте, ребята!
Шейн вздыхает, внезапно почувствовав грусть, слушая, как его лучший друг подробно излагает план по полному разгрому Бостона сегодня вечером.
По правде говоря, тренер велел ему пропустить этот матч и просто отдохнуть. Но Шейн сказал, что только смерть удержит его от выхода на лёд, и в конце концов тренер сдался. Они заключили сделку. Сегодня Хэйден будет исполняющим обязанности капитана, чтобы Шейн мог спокойно отдохнуть перед игрой.
Это не первый раз, когда он играет после мигрени. Приступы бывают довольно часто, но лекарства очень эффективны, и обычно он встает на ноги уже через несколько часов. Он знает, что ему повезло в этом плане: его мать может быть прикована к постели несколько дней после особенно сильной мигрени.
Странное ощущение в животе — это просто нервы, а не тошнота, говорит он себе. Он делает вид, что не пропустил ни слова из того, что сказал Хэйден, но, по крайней мере, ему удалось зашнуровать второй конёк.
— Зачем мы сегодня здесь? — спрашивает тренер, перекрикивая всё ещё звучащую музыку.
— Чтобы играть в хоккей! — хором отвечают игроки.
— Что мы собираемся делать на этой игре?
— Блядь, выигрывать!
Шейн встает, чтобы последовать за товарищами по команде, но тренер просит его задержаться. Он подчиняется, наблюдая, как остальные исчезают в туннеле. Сидя, он этого не замечал, но теперь игнорировать невозможно. Земля покачивается под его ногами, словно лодка на летнем ветру.
— Холландер, — говорит тренер, когда раздевалка наконец пустеет. — Ты уверен, что готов сегодня играть?
Его шлем давит на затылок, как раз на то место, где боль ощущается сильнее всего. И всё же эта боль — ничто. Он уже играл с ушибами рёбер и ноющими коленями. Он даже играл с мигренью.
Шейн моргает, пытаясь совместить два слегка размытых образа человека, стоящего перед ним, в один. Тренер выжидающе смотрит на него, скрестив руки на груди.
— Я в порядке, — отвечает Шейн.
— Уверен?
— Абсолютно, — подтверждает он. — Я в порядке. Я знаю свои пределы.
Тренер смотрит на него ещё мгновение, явно раздумывая, верить ему или нет. В конце концов он просто кивает, хлопая его по спине, как это делал Хэйден, и говорит:
— Хорошо. Иди, покажи им, на что способен Монреаль.
И Шейн идёт.
Он выходит на лёд и чувствует, что впервые за сегодняшний день может нормально дышать. Он делает несколько ленивых кругов по льду, привыкая к тому, что земля слегка наклоняется у него под ногами.
На третьем круге он понимает, что мир наклоняется в одну и ту же сторону. Поэтому он учится немного сильнее наклоняться в другую. Прохладный воздух снимает напряжение и с его затылка.
Да, с Шейном всё в порядке.
***
Шейн Холландер думает, что с ним всё в порядке, до тех пор, пока его не начинает рвать прямо на джерси Ильи Розанова. Да, прямо на льду. Это случилось ровно через две минуты и семь секунд после начала первого периода. Он даже не совсем понимает, как это произошло. Вот он гонится за шайбой, а в следующий момент едва держится на ногах, хватается за плечо Розанова, чтобы не упасть, и его рвёт прямо на его джерси. Нет, на самом деле это не совсем правда. Он точно знает, что привело к такому исходу. Во-первых, он вышел на лёд, хотя, возможно, был не в лучшей форме. Во-вторых, как только игра началась, его впечатали в борт, и от этого голова закружилась ещё сильнее. Сложите эти два фактора вместе, и вы получите настоящую катастрофу. Его снова тошнит, но больше ничего не выходит. Возможно, его спасает то, что на другом конце площадки идёт драка и большинство зрителей слишком сосредоточены на ней, чтобы обращать на него внимание. Так продолжается до тех пор, пока рефери наконец не удалось разнять дерушихся и… Это Хэйден? Шейн щурится, но не может разглядеть ни имён на джерси, ни лиц, к тому же на поле как минимум втрое больше игроков, чем должно быть. — Холландер? Ты ударился головой? — с лёгким беспокойством в голосе окликает его Розанов, и Шейн думает, что тот, возможно, уже несколько раз звал его по имени. У него подкашиваются колени, и он, скорее всего, упал бы лицом на лёд, если бы Розанов не вцепился мёртвой хваткой в его джерси. Его накрывает новый спазм, но в желудке ничего нет. То немногое, что он успел съесть на обед, уже на Розанове и на льду. — Холландер, ты в порядке? — снова спрашивает тот и, не дождавшись ответа, кричит: — Вы, придурки, прекратите драться, мне нужен врач! Шейну кажется, что он вот-вот потеряет сознание, потому что в следующий момент чувствует, как кто-то пытается оттащить от него Розанова, и в ответ ещё крепче прижимается к нему. Отчасти потому, что знает: без поддержки он не сможет стоять на ногах. Но ещё и потому, что, если быть до конца честным с самим собой, Шейн чувствует себя ужасно, и ему приятно ощущать рядом с собой другого человека. Тут появляется Хэйден и кричит: — Что ты с ним сделал? — Ничего, — отвечает Розанов, защищаясь, и поднимает свободную руку. — Я ничего не делал. Это Холландер врезался в меня. Шейн пытается согласиться с ним, но все его слова звучат невнятно. Язык кажется слишком большим для рта, и ему приходится закрыть глаза, потому что всё вокруг настолько яркое и пёстрое, что его снова начинает тошнить. — Отпусти его, — говорит его лучший друг, явно обращаясь к Розанову, а затем поворачивается к Шейну. — Что случилось, ты же говорил, что готов играть? — Что ты имеешь в виду? Ему было плохо перед выходом на лёд? То ли Хэйден вообще не отвечает, то ли Шейн просто не слышит его, то и дело теряя сознание. Он даже не помнит, была ли у него когда-нибудь такая сильная мигрень. Всегда ли его мать чувствует себя так же, и если да, то как она справляется? Потом он вспоминает, что его родители, наверное, сидят дома, прилипнув к телевизору, и волнуются за него. Он медленно моргает, пытаясь разглядеть направленную прямо на него камеру. Ему нужно показать им, что с ним всё хорошо, но реальность вокруг расплывается. — Я в порядке, — пытается сказать он, но слова выходят невнятные, и от этого Розанов только сильнее сжимает его в объятиях. Втайне Шейн этому рад. Он уже почти не чувствует ног. Вероятно, медицинскому персоналу требуется всего несколько секунд, чтобы выйти на лёд, но Шейну кажется, что прошла целая вечность. Пока они внезапно не оказываются прямо перед ним. — Как дела, Шейн? Ты ещё с нами? — спрашивает женщина. Он узнал её, но никак не может вспомнить, как её зовут. Мэри? Мария? Мэй? Она очень терпеливо переспрашивает: — Шейн? Ты ударился головой? Где-нибудь болит? Шейн совершает ошибку, качая головой, из-за чего его снова начинает тошнить. — Ты не ударился головой? — Нет, — перебивает Розанов. — Я бы это заметил. Этого не произошло. — Хорошо. Может быть, он что-то ел раньше? — Женщина поворачивается, чтобы поговорить с кем-то, стоящим вне поля зрения Шейна. Голова кажется тяжёлой, и ему хочется прислонить её к чему-нибудь, а единственным и ближайшим вариантом оказывается Розанов. Но даже в таком состоянии Шейн прекрасно понимает, что это плохая идея. Он боится сказать или сделать что-то, что раскроет тайну, которую он так бережно хранил все эти годы. Они должны ненавидеть друг друга, быть соперниками. Он надеется, что зрители просто посчитают его слишком больным, чтобы заметить, к кому он прижимается. Хэйден и вся его команда тоже. Он чувствует, что его лучший друг стоит рядом, ожидая своего шанса помочь ему покинуть лёд. Но хватка Розанова слишком крепкая и надёжная, чтобы кто-то мог вмешаться. Шейн рад, что Розанов здесь. Его присутствие дарит ощущение странной безопасности; несмотря на то, как ужасно Шейн себя чувствует, в груди разливается мягкое, тёплое чувство. Даже если он не может прижать свою больную голову к груди Розанова. Он также прекрасно осознаёт, что его только что вырвало прямо на чужую джерси. Хэйден говорит что-то о том, что у него сегодня с утра была мигрень, и он пытается кивнуть в знак согласия — опять плохая идея. От этого движения у него перехватывает дыхание, и перед глазами снова темнеет. Следующее, что он осознаёт, — это то, что Розанов требует объяснить, почему он вообще на льду, если ему нездоровится. «Из-за тебя, — думает Шейн, — я хотел сыграть против тебя». На мгновение он опасается, что сказал это вслух, потому что какое-то время все молчат и просто смотрят на него. — Значит, ничего серьёзного. Это хорошо, — говорит женщина, обращаясь скорее всего к Хэйдену за его плечом. — Вы знаете, какие лекарства ему нужны? Хэйден отвечает ей, но Шейн улавливает только половину слов. Ему хочется лечь на лёд, прижаться лицом к холодной поверхности и никогда больше не вставать. Шлем начинает очень сильно давить на голову, как будто сдавливает череп, и это глупо, потому что Шейн знает, что тот идеально ему подходит. — Ладно, Шейн? Давай-ка уведём тебя со льда и на всякий случай осмотрим. Женщина поворачивается к нему, берет его под локоть и тянет к выходу. Он чувствует себя вялым и безропотно идёт за ней, по-прежнему держась за Розанова. Тот, похоже, тоже не собирается его отпускать. Он просто медленно едет рядом, принимая на себя большую часть веса Шейна. Хэйдену это не нравится: — Куда, чёрт возьми, ты собрался, Розанов? Шейн пытается что-то сказать, но все слова выходят невнятными, и даже он сам не уверен, что они должны означать. Даже хорошо соображай он сейчас, вряд ли ему удалось бы придумать причину, почему Розанов пошёл с ним вот так. К счастью, на помощь приходит медик, намеренно или нет. — Розанову всё равно нужно переодеться, давайте, парни, никаких драк в моё дежурство, — говорит она, и её тон недвусмысленно даёт понять: никаких споров. Когда он сходит со льда, зрители аплодируют. Он не может понять, чему они больше рады — тому, что с ним всё в порядке, или тому, что на сегодня он выбыл из игры. Шейн в основном рад, что ему удалось уйти со льда, не выставив себя ещё большим дураком, например, упав лицом вниз. Перед глазами темнеет задолго до того, как он добирается до двери раздевалки.***
Шейн сидит, прислонившись к стене. В раздевалке темно и пусто, но он слышит, что игра продолжается. До него доносятся отдалённые крики болельщиков и скрежет коньков по льду. Интересно, вернулся ли уже Розанов, думает он. Шейн опускает взгляд и понимает, что ноги у него странно лёгкие. Он медленно моргает. На нём больше нет коньков. Он не помнит, как их снимал. Он снова закрывает глаза. Держать их открытыми больно.***
— Холландер? — М-м-м? — невнятно стонет он в ответ, совершенно не понимая, сколько времени прошло с тех пор, как он закрывал глаза. — Подними голову. Шейн чувствует чьи-то руки у себя под подбородком и смотрит сквозь ресницы, пытаясь понять, кому они принадлежат. В тёмной раздевалке ему требуется мгновение, чтобы сориентироваться. — Илья? Они оба замирают. Пальцы Розанова застывают у основания его шеи, где они пытались расстегнуть ремешок шлема. У Шейна перехватывает дыхание. Какое-то время они просто смотрят друг на друга. По крайней мере, Шейн пытается. Сейчас перед ним стоят два Ильи Розанова, и он не уверен, который из них настоящий. Они оба смотрят на него с какой-то нежностью, с какой-то уязвимостью во взгляде, и Шейн боится отвести глаза, чтобы не обнаружить, что ему это только показалось. Он не хотел называть Розанова по имени. Они не используют имена. Они никто друг для друга, между ними нет ничего, кроме секса. Он ожидает, что тот уйдёт, но когда этого не происходит, Шейн тихо спрашивает: — Что ты здесь делаешь? Розанов расстёгивает ремешок и очень осторожно снимает шлем с головы Шейна. Давление на затылок немного ослабевает. — Похищение, — отвечает он. Шейн невольно смеётся. Розанов улыбается, его пальцы легко скользят по щекам Шейна, по вискам, по волосам, отводя в сторону влажные пряди. Потом он осторожно тянет за край джерси, чтобы снять её. Шейн безуспешно пытается поднять руки, чтобы облегчить ему задачу. Вероятно, кто-то нашёл и дал ему вторую дозу лекарства от мигрени. Он чувствует сонливость, теряя контроль над конечностями, что никак не связано с головной болью. — А если кто-нибудь увидит? — бормочет он, закрывая глаза и прижимаясь лбом к груди Розанова, как хотел сделать на льду. Материал его толстовки кажется невероятно мягким. — Не успеют, — отвечает Розанов, снимая с него наплечники, теперь, когда джерси не мешает. — До конца первого периода десять минут. Шейн сонно моргает, слушая его. Он пытается собраться с мыслями. Остальные продолжают игру. Розанов одет в толстовку и джинсы. Он помогает ему снять экипировку. Ему нехорошо, но Розанов… Розанов… Ах, да, Розанов здесь. Он смотрит на мужчину перед собой и улыбается: — Ты здесь! Шейн снова моргает, пытаясь оглядеть тёмную раздевалку, пока Розанов натягивает на него чистую рубашку. Это не его рубашка, и запах стирального порошка кажется ему одновременно странным и знакомым. Странным, потому что это не тот порошок, которым пользуется он. Знакомым, потому что он уже привык к запаху порошка, которым пользуется Розанов. Он только что о чём-то думал, не так ли? Раздаётся громкий звук, за которым следуют бурные аплодисменты. Должно быть, кто-то забил гол. Наверное, это был Розанов. Розанов хорошо играет в хоккей. Шейн моргает. О. О. — Почему вы здесь? — спрашивает он у двух Розановых, стоящих перед ним и пытающихся засунуть его непослушные руки в рукава куртки. Его глаза закрываются сами собой, несмотря на все попытки удержать их открытыми. Весь мир тихо исчезает; за зрением следуют звуки и, наконец, ощущение чужих рук на нём. Поэтому он не уверен, действительно ли Розанов ответил: «Ты здесь», или это просто его тоскливые мысли. Шейн погружается в мягкие объятия темноты, которые должны избавить его от боли.***
Кожа автомобильных сидений кажется ему незнакомой, но невероятно мягкой. Шейну нравится эта машина, хотя он и не знает, чья она. Голова уже болит не так сильно, но его мутит. Он думает, что его бы снова вырвало, если бы этого уже не произошло, в желудке ничего не осталось. Кто-то наклоняется над ним, тянется к ремню безопасности и пристегивает его. Нежные пальцы скользят по его щекам, а затем исчезают. Машина, тихо рыкнув, оживает. — Репортёры. Не высовывайся, — говорит ему голос со знакомым русским акцентом. Шейн с благодарностью прислоняется к дверце машины, снова погружаясь в комфортное забытьё. Он не знает, как оказался здесь и куда они едут. Но он верит, что Розанов о нём позаботится. Так было до сих пор, и он не сомневается, что так будет и дальше. Машина едет так плавно, что Шейну кажется, будто он летит.***
Что-то холодное прижимается к его губам, и он тихо стонет, недовольный тем, что его вырвали из сна. Во сне у него была мигрень и он плохо себя чувствовал. Но всё равно было хорошо. Розанов был рядом и смотрел на него так, словно Шейн стал для него целым миром. — Ты просил воды, — говорит кто-то. Шейн моргает, но веки словно налиты свинцом, они тяжёлые и уставшие. Зрение затуманено, и всё вокруг движется. — Правда? — бормочет он. Он не помнит, как просил воды. Честно говоря, он не помнит, когда в последний раз что-то делал. И всё же он пьёт воду с чужой помощью. Руки кажутся ему знакомыми. «Розанов», — думает он. Какой хороший сон, даже простыни в нём пахнут им. Вода холодная, она стекает по горлу, и Шейн понимает, что действительно хотел пить. И когда ему говорят, что нужно поспать ещё, он слушается. Кажется, он проваливается в сон раньше, чем слышит эти слова.***
Когда Шейн наконец приходит в себя после мигрени, он сразу понимает, что облажался. Это не его кровать. Его собственные простыни на сто процентов состоят из хлопка, и хотя эти простыни тоже удобные, они точно не хлопковые. Он долго лежит неподвижно, с закрытыми глазами, изо всех сил стараясь не паниковать. Последнее, что он отчётливо помнит, — это как он нагло врал главному тренеру, что мигрень прошла и он достаточно здоров, чтобы играть. Честно говоря, он и сам думал, что с ним всё в порядке. Обычно у него не бывает таких сильных мигреней. После этого всё расплывается в памяти, он помнит лишь обрывки. Большую часть он бы и сам не прочь забыть. Они играли против Бостона, так что все были полностью сосредоточены на игре. Он даже не хочет знать, сколько людей видели, как его рвало на капитана Бостона… Ох. Бостон. Они играли в Бостоне. Должно быть, он в гостиничном номере. Конечно, простыни какие-то странные. Он вряд ли смог вернуться в Монреаль и лечь в свою постель. Облегченно вздохнув, он открывает глаза, ожидая увидеть Хэйдена на соседней кровати. А может, даже свою маму. Его родители, должно быть, прилетели в Бостон, увидев, что произошло с ним в первые минуты игры. Вместо этого его приветствуют словами: «Спящая красавица». — Что? — Это детская сказка. Принцесса спит сто лет, да? — спрашивает Розанов, развалившись на кровати рядом с ним. На этом мудаке даже рубашки нет. Розанов выглядит невозмутимым. Он помыл голову, и его вьющиеся волосы рассыпались по лбу. На нем чёрные спортивные штаны с логотипом «Бостон Рейдорс», в руке телефон. И он смотрит на Шейна так, будто в этой ситуации нет ничего необычного. Розанов вопросительно поднимает бровь и кладёт телефон на прикроватную тумбочку. Шейн пытается взглянуть на экран, но тот лежит экраном вниз. Он понятия не имеет, который час. Чёрт возьми, он понятия не имеет, какой сегодня день. И, может быть, самое главное: кто выиграл? Бостон или Монреаль? Он вдруг начинает беспокоиться о том, что, возможно, никто не знает, где он. Розанов сказал, что похищает его, и Шейн подумал, что это шутка. А если нет? — Меня наверняка ищут. Они не знают, где я, — говорит он. — Знают, — отвечает Розанов, чем приводит его в полное недоумение. — Что? — спрашивает он, слегка испуганный и не верящий своим ушам. — Да, — кивает Розанов. — Пайк знает. И твоя мать. — Что? Почему? Или, лучше сказать, как они узнали? — Я написал им сообщение. С твоего телефона. Шейн на мгновение смотрит на него, прежде чем спросить: — Что ты им сказал? — Не надо так пугаться, я не дурак. Это не ты, Холландер, не сможешь вернуться домой, если всё это всплывет. Розанов запинается на слове «это», потому что что такое «это»? Ничего. Конечно, ничего. Но Шейн не может отделаться от мысли, что «это» что-то значит. Он отводит взгляд, чувствуя себя немного виноватым. Конечно, он знает. Он думает, что его родители и глазом не моргнут, если он скажет им, что ему нравятся мужчины. Он не осмеливается думать о словах на букву Л, например, «любовь». Не сейчас, когда между ним и Розановым ничего нет, и он боится, что эти слова заставят его желать того, чего он не может получить. Его родителям, возможно, потребуется время, чтобы прийти в себя, если он скажет, что речь идёт об Илье Розанове. Но ему никогда не пришлось бы гадать, сможет ли он вернуться домой. С Розановым всё иначе. Он никогда не смог бы вернуться домой. Он никогда не смог бы вернуться в Россию. Из-за этого Шейн не может перестать думать о том, как глупо поступил Розанов: он заботился о нём, привёл его к себе домой. В любой момент их могли увидеть. Шейн оглядывается в поисках своего телефона, гадая, какие фотографии с игры есть в интернете. О нём, о них. Розанов вздыхает: — Я написал, что ты у Лили. Потом я его выключил. Он достает телефон Шейна из кармана спортивных штанов и протягивает ему. Телефон выключен, как ему и сказали. Когда Шейн снова включает его, на экране появляется бесконечный поток уведомлений, и ему почти хочется сразу же выключить его. — Напиши им, что тебе лучше, — говорит Розанов как раз в тот момент, когда Шейн открывает чат с матерью, чтобы сделать именно это. В последнем сообщении с его номера действительно написано, что он у Лили. За ним следуют многочисленные вопросы о том, кто такая Лили и почему его мать о ней не слышала, и требования однажды встретиться с этой Лили. А потом, словно вспомнив о мигрени сына, мать велит ему отдохнуть и дать ей знать, если ему что-нибудь понадобится. — Мама просит передать тебе привет, Лили, — говорит Шейн, читая последнее сообщение. Розанов смеётся.***
— Тебе уже лучше, да? — спрашивает Розанов после долгого молчания. — А? — Шейн моргает, отрываясь от телефона. Он отвечал товарищам по команде и избегал социальных сетей, как чумы. Он не уверен, захочет ли когда-нибудь узнать, что люди пишут о нём в Интернете после того, что произошло. — Голова, — говорит Розанов, очень медленно выговаривая слова. Это было бы почти забавно, если бы не серьёзное выражение его лица. — Тебе лучше? — Да, всё в порядке, — отвечает Шейн, кивая, словно подтверждая свои слова. Движение больше не вызывает у него даже малейшего головокружения. — Хорошо, — бормочет Розанов, резко отворачиваясь. После очередной паузы Шейн осмеливается спросить: — Ты в порядке? — Конечно. В полном. Почему бы и нет? — отвечает Розанов, по-прежнему не глядя на него. — Ты плачешь. — Нет, — возражает Розанов, хотя по его щекам явно текут слёзы. Шейн откладывает телефон, внезапно почувствовав себя не в своей тарелке. Илья Розанов — хладнокровный ловелас, всегда улыбающийся и дурачащийся. Удивительно видеть его таким. Шейн придвигается ближе к нему, осторожно кладя руку ему на предплечье. Он прислоняется головой к его плечу, слегка приобнимая. Так они лежат довольно долго. Розанов тихо плачет, по-прежнему не глядя на него, но в какой-то момент берёт Шейна за руку, переплетает их пальцы и подносит к своим губам, легко целуя костяшки. Это так интимно, как никогда не было между ними. Внутренний голос твердит ему, что это плохая идея, но Шейн игнорирует его. Точно так же, как он игнорировал все предупреждающие знаки, говорящие о том, что ему не стоит выходить сегодня на лёд. Другой голос, тревожно похожий на голос его матери, напоминает ему, что, возможно, это само по себе знак, что на этот раз ему следует прислушаться к нему. Шейн игнорирует и это, потому что никогда не считал себя умным, когда дело касалось Ильи Розанова. Он протягивает руку и нежно обхватывает лицо Розанова. Тот поворачивается и смотрит на него. Шейн внезапно осознает, что этот человек — самое прекрасное создание, которое он когда-либо видел. Он забывает о своем первоначальном намерении вытереть слёзы и вместо этого наклоняется и целует его. Розанов издает тихий удивлённый звук, но тут же целует его в ответ, кажется, без малейших колебаний. И Шейн задается вопросом, всегда ли так будет. — Что случилось? — спрашивает он, когда они наконец отстраняются друг от друга, чтобы перевести дух. — Ты напугал меня, — признается Розанов, проводя пальцами по веснушкам на щеках Шейна. О, Шейн не может сдержать улыбку. И снова целует его. Внезапно у него кружится голова от осознания того, что, возможно, то, что он считал глупыми мечтами, на самом деле не так уж и глупо. Может быть, он не единственный, кто так чувствует. Хотя сейчас не время и не место для таких разговоров. Прежде чем говорить о будущем, они должны научиться говорить о настоящем, должны стать чем-то из ничего. Сердце Шейна тревожно бьётся в груди, но на этот раз это приятная тревога. Его сердце трепещет в груди, как бабочка перед первым полётом, прекрасная и полная надежд. — Я думал… — шепчет Розанов, по-прежнему прижимаясь к нему. Он не заканчивает фразу, но Шейн может себе представить: он думал о самом худшем. Он помнит, как Розанов на льду настаивал, что увидел бы, если бы Шейн ударился головой. Но в глубине души он боялся, что это произошло и он этого не заметил. Хоккей — быстрый и жестокий вид спорта. Даже в полной экипировке достаточно одного неудачного подката, одного неудачного падения, и всё кончено. Возможно, это не опасно для жизни, но точно ставит крест на карьере. И он думает, что для многих игроков второй вариант может показаться страшнее. Шейн не знает, что бы он делал, если бы ему пришлось уйти из хоккея. Он упорно трудился, чтобы добиться того, что имеет сейчас. Он посвятил этому виду спорта всю свою жизнь. И ему еще столько всего хочется сделать: выиграть кубки, побить рекорды. Мысль о том, что он больше никогда не сможет выйти на лёд, тоже пугает его. — Я в порядке, — обещает он. — Это была просто мигрень. — Зачем ты вышел на лёд? Розанов задает ему тот же вопрос, что и Хэйдену. Шейн был слишком не в себе, чтобы услышать ответ своего лучшего друга или ответить самому. — Я хотел сыграть против тебя, — отвечает он после секундного колебания. Для него тогда было невероятно важно сыграть против Ильи Розанова. Мир считает их главными соперниками, но ему действительно нравится играть против него. Розанов — это вызов на льду, и ему не нужно скрывать это от всего мира. Нет, весь мир следит за их игрой, и ему нравится это чувство. Но сейчас всё это кажется почти нелепым. Выходить на лёд в таком состоянии опасно, всё могло закончиться гораздо хуже. Это мог быть последний раз, когда он катался на коньках, не говоря уже о том, чтобы играть. — Глупый, — бормочет Розанов, но целует его снова, и это слово вовсе не кажется оскорблением. Он радостно отвечает на поцелуй. Пока внезапно не осознает, что, возможно, никогда больше не сможет выйти на лёд. Возможно, он вообще никогда больше не сможет показаться на публике, если подумать. — Меня вырвало прямо на тебя, — в ужасе шепчет он. — Да. — На льду. — Да. — В прямом эфире, — стонет Шейн, понимая, что действительно никогда больше никуда не сможет пойти. — Да. Ты в тренде в Твиттере, — услужливо говорит Розанов. — Номер один. Шейн снова стонет, и даже ему самому кажется, что его голос звучит ужасно жалко. Но на то есть причина: вероятно, это первый случай, когда хоккеисту приходится заканчивать карьеру из-за банального смущения. Шейну нравится быть первым, но не в таких ситуациях. Он боится, что это будет преследовать его до конца жизни. Люди не скоро забудут, как кого-то вырвало на льду, особенно если это произошло прямо на другого игрока из противоположной команды. Тем более если они ещё и самые заклятые соперники. И есть видео! Он не хочет их смотреть, но сомневается, что это возможно. Интернет, должно быть, сходит от них с ума. — Я никогда не встану с этой кровати, — заявляет Шейн, уткнувшись лицом в грудь Розанова. — Хороший план, — самодовольно отвечает тот. — Я выиграю кубок, пока ты тут прячешься. К своему удивлению, Шейн смеётся. Розанов снова целует его, и он забывает обо всём, включая тот факт, что до сих пор не спросил, кто выиграл матч Бостон — Монреаль, в котором ни один из них не участвовал. (Это был Бостон.)
