Лес

      Олег подлетел к машине и рванул дверь так резко, что та распахнулась до упора с тяжёлым глухим ударом. Он знал, что внутри никого нет. Знал это ещё пока бежал сюда, ещё до того, как схватился за ручку. Но надежда всё равно оставалась — тупая, упрямая, уже не имеющая никакого отношения ни к здравому смыслу, ни к фактам.       Сейчас дверь откроется, и Марина будет внутри.       Уставшая, бледная.       Какая угодно.       Живая.              Пусть не захочет его видеть. Пусть пошлёт его к чёрту. Лишь бы была здесь, чтобы можно было заглянуть ей в лицо, понять, что произошло, убедиться, что всё это по-прежнему страшно и больно, но ещё не непоправимо.       Но в машине было пусто.       И от этой пустоты под рёбрами вдруг тяжело осело что-то вязкое, так резко, что на миг стало трудно вдохнуть. Пальцы на ручке сжались сильнее, будто это ещё могло что-то изменить. Потом тяжесть сползла ниже, в живот, и он упёрся второй рукой в крышу машины, потому что ноги неожиданно начали подводить.       Он захлопнул дверь с грохотом, развернулся и быстро обвёл взглядом дорогу, обочину, кусты вдоль неё, полоску темнеющего неба, синие вспышки мигалок, качающиеся под ветром верхушки деревьев. Но всё это существовало отдельно, не складываясь во что-то цельное. В ушах нарастал гул, и от него становилось только хуже, потому что тело уже рвалось вперёд, требовало движения, а двигаться было некуда. Он чувствовал себя зверем, который взял запах крови, понял, что беда рядом, но в ту же секунду потерял след и теперь мечется на месте от собственного бессилия.       Голос Кирилла пробился до него не сразу.       — …В машине нашли все её вещи. И телефон.       — Нет, — сказал он сразу, ещё до того, как успел подумать, и повторил жёстче: — Нет. Она бы не вышла без телефона. Вообще. Понимаешь? Она бы его не оставила.       Кирилл коротко переглянулся с Анной, стоявшей чуть поодаль и внимательно слушавшей, и этот быстрый профессиональный взгляд ударил Олега сильнее любых слов. Его затошнило от самой этой осторожности, от ясного ощущения, что они уже подбирают формулировки, мысленно перестраиваются на разговор с человеком, которому плохие новости нужно сообщать аккуратно. Но ему не нужны были их выверенные слова. У него внутри всё орало только одно: ищите её.       — Мы рассматриваем все варианты, — начал Кирилл.       — Какие варианты? Я вам сказал: она не вышла бы без телефона. С ней что-то случилось. Надо смотреть камеры, кто здесь останавливался, какие машины проезжали. Вы же следователь. Почему вы, мать вашу, ничего не делаете?       Последние слова прозвучали резко, на всю обочину. Кто-то рядом обернулся. Олегу было всё равно. Его уже трясло от необходимости что-то делать. Оставаться на месте было почти больно, будто тело стянуло изнутри, и эта бешеная энергия билась под кожей, не находя выхода. Время тянулось мучительно медленно. Люди двигались медленно. Говорили медленно. А Марина в это время была неизвестно где, и от одной этой мысли ему приходилось стискивать зубы, чтобы удержаться на месте и не вцепиться в кого-нибудь, лишь бы прекратить это ожидание.       Анна подошла ближе и едва заметно коснулась Кирилла за плечо.              — Давай я.       Тот кивнул и отошёл к своим, бросая на них чуть обеспокоенные взгляды. Олег проводил его взглядом с тупой, горячей злостью, которая в такие секунды цепляется не за виноватых, а за тех, кто оказался ближе всех. На Анну смотреть не хотелось совсем. Её спокойствие бесило до тошноты. Само то, что кто-то сейчас может начать говорить с ним этим ровным, осторожным тоном, казалось почти диким.       Всё внутри требовало движения. Хоть какого-то. Его будто заперли в слишком тесной клетке, где на одно тело разом навалилось слишком много паники, силы и ярости. Никогда в жизни не было такого, чтобы Марины просто не оказалось рядом. Она могла не отвечать. Могла обидеться. Могла смотреть так, что у него внутри всё переворачивалось от злости на неё и собственной вины одновременно. Но она всё равно оставалась в пределах досягаемости. До неё можно было дойти, доехать, дозвониться, ворваться в кабинет, в ординаторскую, домой, куда угодно. А сейчас между ними вдруг легло что-то огромное и неохватное. Он стоял посреди трассы, под темнеющим небом, среди чужих голосов и синих вспышек, а Марина была где-то ещё, и это «где-то»…       — Олег, — перебила его мысли Анна осторожно, но твёрдо, — послушайте.       Он не посмотрел на неё. Грудную клетку стягивало так, будто вокруг рёбер медленно затягивали что-то жёсткое. Под кожей стояло липкое, зудящее напряжение, и в какой-то безумный момент ему правда захотелось содрать его с себя, только бы не чувствовать хотя бы секунду.       — Её кто-то забрал, — сказал он хрипло, не глядя на Анну, резко ударив ладонью по крыше машины. Боль полоснула по руке и сразу потерялась под всем остальным.       — Олег, послушайте меня, — Анна повторила всё так же ровно. — Я понимаю, как это звучит, но у нас нет признаков того, что Марину забрали силой.       Он поднял на неё взгляд и несколько секунд просто смотрел, будто услышал слова, смысл которых мозг отказывался принимать.       — Что?       — Всё указывает на то, что она вышла из машины сама. Следов борьбы нет. Машина остановлена аккуратно.       — А дальше что? — почти выплюнул он. — По-вашему, она совсем дура? Почему тогда телефон остался в машине?       — Если человеку резко становится плохо, он хватается не за телефон.       — И что? Просто выходит и идёт в лес?       — Иногда да.       Анна смотрела ему в глаза спокойно, и это спокойствие, строящееся на фактах, бесило сильнее любой жалости.       — Вероятнее всего ей стало плохо за рулём. Она тормозит, выходит, пытается прийти в себя, отходит от машины. Потом теряет ориентир. Уходит дальше, чем собиралась. Такое бывает.       Стоя здесь, у её машины, под темнеющим небом, он не мог заставить себя поверить в то, что его Марина действительно могла сделать это. Всё внутри сопротивлялось, потому что чужая машина, остановившаяся рядом, грубая рука, насилие — это было страшно, но в этом хотя бы был привычный порядок. Кто-то пришёл и сделал это с ней. А в словах Анны не было никого, кроме Марины.       Её состояния.       И его собственной слепоты.       Он отвернулся, огляделся по сторонам и только теперь, будто после оплеухи, увидел место целиком.       Дорога тянулась длинной серой полосой, уходя в обе стороны под быстро темнеющим небом. Ещё не вечер, но уже сумерки. Трава у обочины шуршала под ветром и отсюда казалась низкой и безопасной, но дальше, в нескольких метрах, темнела уже гуще и выше, переходя в полосу кустов и деревьев. И эта полоса леса, на которую он сначала почти не смотрел, теперь встала перед ним всем своим объёмом.       Невозможно большим для одного человека.       У него вдруг всплыло в голове, что Марина была только в одной ветровке. Он почти почувствовал это на себе: как лесная сырость цепляется за одежду, как холод медленно пробирается под ткань, как мёрзнут её пальцы. И сразу следом пришло другое.       После вчерашней ночи.       После того, как он не замолчал вовремя.       После того, как она плакала, а он злился.       После того, как телефон звонил, а он не взял.       На секунду у него потемнело в глазах. Последнее, что у неё осталось о нём, могло быть именно этим. Страх пришёл сразу, резкий, холодный, и кожа на спине под рубашкой покрылась липкой испариной.       Вдруг её не найдут.       Вдруг всё, что останется у неё от него, — это память о том, как он её не услышал.       Олег поднял глаза на обочину и уже решительно уставился на тёмные деревья. Сумерки сгущались между стволами, и от этого лес казался плотнее и глубже, чем днём. Ветер качал ветви, и именно это движение почему-то бесило сильнее всего. Мир не остановился. Продолжал шевелиться, дышать, жить своей сырой жизнью, пока Марина была где-то внутри этого леса.       И тут он понял, что больше не может стоять на месте. Ещё минута на этой обочине. Ещё минута, в которую Марина остаётся там одна, пока он здесь слушает чужие объяснения. И его просто разорвёт.       — Брагин!       Он шагнул к траве. Нина схватила его за локоть.       — Я сам пойду! — заорал он, даже не обернувшись.       — Совсем рехнулся?!       — Нина, что ты, чёрт возьми, от меня хочешь?! Иди домой!       Голос сорвался в крик, но Нина даже не дёрнулась. Только крепче сжала пальцы на его локте, и это короткое, жёсткое давление отозвалось в нём сильнее, чем если бы она заорала в ответ.       — Ты сейчас ничего не видишь, — сказала она резко. — Опять несёшься, никого не слушая, не понимая куда.       — А что мне делать?! — он всё-таки повернулся к ней, с бешеным взглядом, с тяжёлым, рваным дыханием. — Стоять и ждать, пока она там…       Он дёрнул рукой в сторону леса, и Нина увидела, как дрожат у него пальцы. Его тянуло туда всем телом. Лезть в траву руками. Раздвигать ветки. Орать. Рыть землю, пока не найдётся хоть что-то. Это желание стало таким острым и телесным, что он уже почти не понимал, где кончается страх и начинается злость на себя.       Он смотрел на Нину несколько секунд так, будто не сразу понял, что именно она сказала. Потом что-то в его лице сдвинулось. Но жёсткая, привычная собранность, на которой он до сих пор держался, всё же дала трещину.       — Ты правда думаешь, что это я её до этого довёл?       Голос прозвучал почти шёпотом. Ярости в нём не осталось. Только усталость и такой животный страх, от которого внутри всё стягивалось в тугой узел.       Нина смотрела на него внимательно, и от этого вопрос между ними стал ещё тяжелее. Он спрашивал как человек, который и сам уже знал ответ, и они оба это знали.       Нина шагнула ближе.       И просто притянула его к себе.