The Seventh Seal

Гето ждал его у простого серого обелиска. Окраина кладбища по пологому холму спускалась к морю — на фоне ослепительного буйства солнечных бликов, подвижного смешения всех оттенков светло-синего и голубого был хорошо различим единственный тёмный силуэт. Видеть Годжо помогала его способность на пару с солнечными очками. Он неторопливо шёл по тропинке, присыпанной песком, и разглядывал облака над горизонтом — огромные, воздушные, иссиня-белые, они напоминали пышную пену или заснеженные верхушки гор в ясный зимний полдень. Солёный бриз перебирал светлые пряди, солнце грело, но не пекло. — Ты снова опоздал, Сатору. Годжо остановился в паре шагов, испытав что-то вроде дежавю. Это странное ощущение прошло по его сознанию мимолётно, словно рябь по глубокой воде. — Мисато уже ушла? — Да, вы разминулись. Гето продолжал неотрывно смотреть на обелиск с высеченным на нём именем Рико Аманай, будто весь мир вокруг перестал существовать. — Ясно. Может, прогуляемся? Он очнулся от вопроса, складка между его бровей разгладилась, но под глазами всё ещё пролегали густые тени. Улыбнулся он в старой манере, сощурив свои внимательные, подвижные глаза. — Давай. С холма должен открываться отличный вид. Вопреки своим же словам Гето пошёл к морю. Сбросив обувь, оба ступили на нагретый солнцем песок и неторопливо пошли вдоль кромки воды. — Ты какой-то сам не свой последнее время, Сугуру. Не то чтобы я не понимал... Годжо хотел казаться максимально небрежным, чтобы не лезть в душу, но всё же не выдержал и заглянул Гето в лицо. Тот шёл, слегка сгорбившись и заложив руки в карманы просторных, раздуваемых ветром штанов, смотрел себе под ноги и сдержанно улыбался. Годжо понял, что успел отвыкнуть от его улыбки. — Смерть Рико немного меня... Подкосила. Кивнув, Годжо снова поднял глаза к небу. Первый ответ, пришедший ему в голову — циничное «привыкай, в таком мире мы живём» — он отмёл как неуместный. В конце концов, что может изменить повторение очевидного? Ничего. Даже если это не было очевидно пареньку, росшему в обычной семье с лишёнными способностей родителями — у Годжо язык не поворачивался назвать их обезьянами даже про себя — то сейчас этот паренёк прекрасно понимал, что к чему. Проблема была не в нём, а в этих ужасных, безжалостных, неправильных обстоятельствах. Риски от студентов Джуджутсу Хай, разумеется, никто не скрывал, но одно дело — знать, что любой из вас можешь умереть на миссии, а другое — пережить смерть того, кого должен был защищать, и осознавать своё полное бессилие. Годжо второй раз посмотрел на Гето, так же неотрывно глядевшего на влажный песок. Его глаза будто были слишком тяжёлыми, чтобы оторвать их от земли — или, быть может, из-за бессонницы ему было больно смотреть на свет? Чёрная униформа, которую он не сменил на летнюю одежду несмотря на жару, выглядела чернильной кляксой на полотне мерцающего моря. Улыбка, освещавшая его лицо, уже растаяла без следа. В этот раз Годжо решил сказать первое, что пришло ему на ум. — Так не должно быть. Опомнившись, Гето впервые встретил его взгляд. Он выглядел слегка удивлённым, как будто услышал своё имя посреди глубоких раздумий — а Годжо смотрел на него серьёзно, но не продолжал мысль. — Я и не подозревал, что эти... — Карие глаза снова опустились к земле. — Люди... Могут быть настолько глупы и бессмысленно жестоки. Годжо с тревогой отметил паузу в его фразе, и то, как брезгливо дёрнулся уголок его рта. Он вдруг понял, что прямо сейчас Гето впервые чуть не повторил за ним. Он чуть не назвал обычных людей обезьянами. — Ха! А ты изменился, Сугуру. Неужели это всё моё влияние? Фраза прозвучала полушутливо и должна была разрядить обстановку, однако тишина стала ещё более оглушительной. Оставив на влажном песке цепочку из следов, которые почти сразу зализывали волны, Годжо понял, что Гето за ним не идёт, и обернулся. Его друг остановился в нескольких метрах и спокойно смотрел на него. — Ты действительно так думаешь? Ты правда считаешь себя единственной причиной того, что со мной происходит? Годжо от неожиданности открыл и снова закрыл рот. Гето впервые за много месяцев заговорил с ним по-настоящему, а теперь наблюдал, внимательно и терпеливо. Безмятежность окружавшего их пейзажа была обманчива — Годжо интуитивно понимал, что от его слов прямо сейчас зависит слишком многое. — Ну разумеется, — с притворной небрежностью начал он, чувствуя тонкий укол в сердце от того, как разочарованно угасли карие глаза, — ведь я, Годжо Сатору, должен быть внимателен к своим друзьям... И я тебя подвёл. Последнюю фразу он сказал вполне серьёзно, открыто глядя в лицо напротив. Спустя пару мгновений на нём снова появилась мягкая непринуждённая улыбка — так улыбаться умел только Гето. — То, что ты Сильнейший, не значит, что ты в ответе за остальных. Тебе следует поумерить своё эго. — И это я слышу от человека, который принимает несовершенство мира на свой счёт. Гето удивлённо приподнял брови. Годжо сердито зашагал по мокрому песку, сокращая расстояние между ними. — Да, сначала я думал, что ты наконец-то увидел вещи такими, какие они есть, и признал мою правоту в нашем извечном споре. Но теперь, боюсь, я понял, что твои перемены намного глубже, а моя роль в них близка к незначительной. Он остановился. Гето молча смотрел на него — пришло время доломать их игру. — Наверное, я справился со смертю Рико легче и естественнее просто потому, что всю сознательную жизнь видел несовершенства человеческой природы, из-за которых она погибла. Да, я никогда не был на стороне слабых, и с обычными людьми, в отличие от тебя, меня ничего не связывает. Но большое видится издалека — а ты просто не смог вовремя отказаться от своих идеалов ради выживания и теперь буксуешь в грязи. В процессе своего монолога Годжо говорил всё уверенее. Закончив, он замер, тяжело дыша и испуганно глядя на друга поверх очков; по ощущениям было похоже на шаг с обрыва. Он от себя такого не ожидал. Не ожидал он и того, что Гето ничего ему не ответит — постояв с минуту, он повернулся к берегу и прошёл мимо. Не зная, что делать, Годжо последовал за ним. Они молча поднялись по узким, высеченным в каменистом склоне холма ступеням, вышли на заросшую травой плоскую вершину. Гето опустился на землю в тени раскидистого дерева, указал на место рядом с собой. Годжо сел рядом, касаясь друга плечом. — Прости, — начал он, рассматривая едва различимые с высоты медленные волны, — наверное, я наговорил лишнего. — Нет, ты прав. Я действительно не справляюсь. Бриз шелестел листвой где-то наверху, солнце клонилось к горизонту, постепенно подмешивая ярко-красный к светло-синему в палитре летнего дня. Сонливость навалилась на Годжо Сатору, путая мысли, делая речь медленной и нечёткой. — Ты всегда можешь поговорить со мной, Шоко, или, на худой конец, Яга-сенсеем. — Он сощурился и посмотрел вдаль, отстранённо подмечая, что фиолетовый вечер наступает как-то слишком быстро. — Несмотря на то, что с тобой происходит, я всё ещё верю, что мы станем сильнейшими вместе... Его голова неуклонно наливалась свинцом. Всё тело стало мягким, тяжёлым, неповоротливым, будто тысячи рук тянули его к земле за края одежды. — Что-то я устал. Сугуру, ты же не против... Не дожидаясь ответа, он уложил голову другу на плечо и наконец опустил тяжёлые веки. Знакомый запах тела и волос — свежесть озона, горечь морской соли и древесная терпкость — наполнил лёгкие, успокаивая и убаюкивая. — Если бы ты только знал, как я тебя ценю... — Я знаю. Но, боюсь, вместо этого тебе следовало бы проклянуть меня. — Зачем? Любовь — и так самое сильное из проклятий. Годжо вновь показалось, что когда-то у них уже состоялся подобный диалог. Тепло летнего вечера, шум прибоя и неспешный разговор притупляли остальные ощущения. — Конечно, Сатору. Лёгкое дыхание пощекотало кожу, мягкий, тихий голос прозвучал у самого уха и на звуках его фамилии вдруг рассыпался эхом, будто тонкий хрусталь — на тысячи острых песчинок. Годжо снова открыл глаза; на секунду ему показалось, что все шесть были туго обмотаны плотной тканью. Он не увидел ничего — только безграничную темноту наложенной на него печати.