Прятки с прошлым

Прошло три дня с того вечера, когда пазлы в голове рыжей сложились в единую картину. Три дня Линн ходила по квартире, машинально укачивая Луну, машинально ела, машинально отвечала на сообщения матери и свекрови. А внутри всё крутилось, не давая покоя. Мейсон Ли Дэй. Сын Эмили. Её племянник. Ходит в её школу. Дружит с Элиасом. Сидел на кухне и улыбался, глядя на Луну, а она не знала. Не чувствовала. Мэдисон смотрела на спящую дочь. Луна лежала в кроватке, раскинув ручки, и смешно причмокивала губами во сне. Светлый пушок на макушке топорщился, и женщина, не удержавшись, провела по нему пальцем. Девочка не проснулась — только нахмурилась на секунду и снова расслабилась. «Что мне делать?» Она задавала себе этот вопрос уже сотню раз. Передать письмо? Но как? Просто подойти к мальчику и сказать: «Привет, я твоя тётя, твоя мать умерла, вот её письмо, прочитай»? Нет. Так нельзя. Он ребёнок. Ему тринадцать. Такое нельзя вываливать вот так, с порога. Но и молчать дальше Линн не могла. Пять лет. Пять лет она хранила это письмо, обещая себе, что найдёт адресата. И вот он — рядом, в соседнем доме, дружит с братом Лиама. Сама судьба привела их друг к другу. Откладывать больше нельзя. Она подошла к шкафу, достала коробку. Та самая, с выцветшей надписью «Капсула памяти. Для моей сестрёнки Мэд». Внутри лежали конверты. Три штуки. Для Кевина, для родителей и — для сына. Рыжая взяла последний, провела пальцами по бумаге. Почерк сестры. Родной, узнаваемый, с лёгким наклоном вправо. «Я должна. Ради Эми. Ради него». Она положила конверт в сумку и застегнула молнию. ❋────── {⋅. 𝓴 . 𝒶 .⋅} ─────❋ Элиас открыл дверь после второго звонка. Взлохмаченный, в растянутой домашней футболке, с наушниками на шее. Увидел гостью — и удивлённо моргнул. — Тётя Мэдисон? Вы опять? С Луной? — Нет, – рыжая покачала головой. — Я одна. Можно войти? Это важно. Брюнет посторонился, пропуская её в прихожую. Здесь по-прежнему пахло пирогами и старыми книгами. Из кухни доносился голос матери Лиама — та что-то напевала, гремя посудой. Мэдисон прошла в комнату Элиаса и плотно закрыла за собой дверь. Парень смотрел на неё с тревогой. В прошлый раз после их разговора женщина ушла странная, с потерянным лицом, и юноша всю дорогу думал — что не так? Что он сказал? Теперь она пришла снова, одна, без Луны, и это пугало ещё больше. — Что случилось? – поинтересовался он прямо. Линн достала из сумки конверт. Простой, белый, без марки, только надпись от руки: «Для моего сына». Протянула ему. — Это нужно передать Мейсону, – проговорила она тихо. — Не говори, от кого. Просто отдай. Пусть прочитает один. Сможешь? Микаэль взял конверт. Повертел в руках, нахмурился. — Что это? — Письмо. От его матери. Парень поднял на неё глаза. В них читалось непонимание, смешанное с тревогой. — От матери? Но у Мейсона нет матери. То есть она есть, но он её никогда не видел. Она… она же… — Умерла. Пять лет назад, – закончила рыжая. — Да. Это письмо она написала ему перед смертью. Оно должно было попасть к нему. Я обещала. Пожалуйста, Элиас. Просто передай. Не спрашивай ничего. Просто сделай это. Он смотрел на неё долго. Потом медленно кивнул. — Хорошо. Я передам. — Спасибо. Она развернулась и вышла из комнаты, оставив брюнета стоять с конвертом в руках. Тот слышал, как хлопнула входная дверь. Посмотрел на письмо. «Для моего сына». Почерк незнакомый, женский, с лёгким наклоном. От матери Мейсона. Которую тот никогда не знал. Которая умерла. Элиас сглотнул. Внутри поселилось нехорошее предчувствие, но юноша отогнал его. «Я обещал. Я сделаю». Он положил конверт в карман толстовки и стал ждать. ❋────── {⋅. 𝓴 . 𝒶 .⋅} ─────❋ Мейсон пришёл через час. Без звонка — у него был свой ключ, Элиас дал его ещё месяц назад, когда понял, что друг будет приходить часто. Ли вошёл, скинул обувь, прошёл в комнату и плюхнулся на кровать, закинув руки за голову. — Привет, – бросил он. — Привет, – отозвался брюнет. Голос прозвучал глухо, напряжённо. Дэй повернул голову, посмотрел на него. — Ты чего такой? — Ничего. Просто… – парень замялся. Достал из кармана конверт. — Вот. Это тебе. Светловолосый сел, взял письмо. Повертел в руках. «Для моего сына». Почерк незнакомый. Нахмурился. — Что это? От кого? — Прочитай. Ты поймёшь, наверное. Я так думаю, – тихо попросил Элиас. — Один. Я выйду. Он поднялся и вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Мейсон остался один. Смотрел на конверт. Сердце забилось быстрее, хотя парень ещё не понимал почему. Пальцы чуть дрожали, когда он вскрывал бумагу. Внутри — несколько листов, исписанных от руки. Ли начал читать. «Мой мальчик. Я не знаю, как тебя назвали. Я не знаю, какого цвета у тебя глаза. Я не знаю, кем ты станешь. Но я знаю одно: я люблю тебя. Любила с той секунды, как узнала, что ты есть. И буду любить — даже когда меня не станет. Я ушла не потому, что ты был не нужен. Ты был нужен. Очень. Но я была сломана. Я не могла дать тебе ту мать, которую ты заслуживал. Лучше никакой матери, чем та, что плачет каждую ночь и не может улыбнуться, глядя на тебя. Я надеюсь, ты вырос хорошим человеком. Я надеюсь, ты умеешь любить — не так, как я, не разрушая себя. Я надеюсь, ты счастлив. Это всё, чего я хотела для тебя. Прости меня. Если сможешь. И живи. Живи так, как я не смогла. Твоя мама. Эмили Миа Миллер, если тебе хочется знать мое полное имя.» Мейсон дочитал. Опустил руку с письмом на колени. В комнате было тихо, только где-то за стеной гудел холодильник. Парень смотрел в одну точку на полу и не видел ничего. Мама. Его мама. Она любила его. Она писала ему. Она… умерла. В голове крутились обрывки. Фотография в комнате отца. Светлые волосы, мягкая улыбка. Ли нашёл её, когда рылся в вещах, и не знал, кто это. Просто не смог положить обратно. Теперь он знал. Это была она. Его мать. Отец врал. Всё это время врал. «Витамины». «Мы просто общаемся». Нет. Мама умерла. Она писала ему письмо, потому что знала, что не вернётся. А отец молчал. Тринадцать лет молчал. Внутри поднималось что-то горячее, тёмное. Не гнев даже — что-то глубже. Будто земля ушла из-под ног, и Мейсон падал, падал, а ухватиться не за что. Все эти годы он жил в мире, построенном на лжи. Каждый разговор, каждый взгляд, каждое «я люблю тебя, сын» — всё было пропитано враньём. Он встал. Ноги не слушались, но парень заставил себя идти. Вышел в коридор. Элиас стоял у стены, скрестив руки, и смотрел на друга с тревогой. — Мей? Ты как? — Мне надо домой, – голос прозвучал чужо. Хрипло, глухо. — Спасибо за письмо. — Мей, подожди… Но Дэй уже не слушал. Прошёл мимо, обулся, хлопнул дверью. Брюнет остался стоять в прихожей, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как внутри всё сжимается. «Что я наделал? Что в этом письме?» Светловолосый шёл по улице, не разбирая дороги. Холодный воздух обжигал лёгкие, но подросток не замечал. В голове стучало одно: «Он врал. Он всё время врал. Он знал. Знал, что она умерла, и молчал». Перед глазами стояли строчки письма. «Я люблю тебя». «Живи так, как я не смогла». «Твоя мама». У Мейсона была мама. Она его любила. Она писала ему. А он даже не знал, как её зовут. Эмили. Эмили Миа Миллер. Это имя парень узнал из документов, которые нашёл в комнате отца, а она в конце письма сама подтвердила. Сомнений не осталось. Тогда оно ничего не значило, когда он только увидел его. Теперь — значило всё. Ли подошёл к своему дому. Поднялся на этаж, даже не заметив как. Достал ключ, открыл дверь. В прихожей было тихо, но на кухне горел свет. Кевин сидел за столом, перед ним стояла кружка с чаем. Аарона не было — наверное, на работе. Кевин поднял голову, увидел сына — и что-то в его лице дрогнуло. Может, он заметил письмо в его руке. Может, выражение лица. Может, просто почувствовал. — Мейсон? Что случилось? Вместо ответа подросток протянул ему конверт. Мужчина взял, посмотрел на надпись. «Для моего сына». Лицо Кевина побелело. Он увидел почерк и узнал. Сразу. — Где ты это взял? – голос прозвучал глухо, испуганно. — Прочитал, – бросил Мейсон. — От мамы. От Эмили Миллер. Которая умерла. Пять лет назад. А ты мне врал. Всё это время врал. — Мейсон, я… — «Витамины», – перебил он. Голос дрожал, но парень не давал ему сорваться. — «Мы просто общаемся». «У нас ничего не было». Ты хоть раз говорил мне правду? Хоть раз? Кевин молчал. Опустил голову, сжимая конверт в руках. Плечи дрожали — мелко, почти незаметно. — Ты знал, что она умерла, – продолжал Ли. — Знал и молчал. Тринадцать лет я жил и не знал, кто моя мать. Я нашёл её фотографию в твоей комнате и даже не понял, кто это. Просто бумажка с незнакомой женщиной. А это была она. Моя мама. Ты украл её у меня. Ты украл у меня возможность хотя бы знать, кем она была. — Я хотел защитить тебя. Думаешь, я знал все эти тринадцать лет? С ее смерти прошло пять лет. А узнал я только недавно, — выдавил отец. — Я не знал, как сказать. Я боялся, что если ты узнаешь… — Что? Что я узнаю, что ты насильник? — слова вырвались раньше, чем Мейсон успел их остановить. Они повисли в воздухе, тяжёлые, страшные. — Я читал твой диагноз. ПРПКАГ-А. Потеря контроля в гоне. И мама уехала сразу после моего рождения. Она писала, что была сломана. Что не могла даже смотреть на меня. Я сложил. Это было нетрудно, как два плюс два. Кев поднял глаза. Это было… Слоднее, чем обычно. В груди тяжелело. — Да, – прошептал мужчина. — Я насильник. Я изнасиловал твою мать в гоне. Я не помню этого, но это ничего не меняет. Я сломал её. Она ушла. Она умерла из-за меня. Я ношу это каждый день, каждую минуту, тринадцать лет. И я не сказал тебе, потому что… потому что боялся, что ты посмотришь на меня вот так. Как сейчас. Мейсон молчал. Смотрел на отца — и не узнавал. Человек, который растил его тринадцать лет, который варил ему кашу по утрам, который проверял уроки, который пил таблетки, — этот человек был насильником. Сломал его мать. И врал ему всю жизнь. — А Аарон? – голос сорвался, но Ли продолжил. — Ты и ему врёшь? Или ему ты сказал правду? Он знает, кто ты? Кевин вздрогнул, будто от удара. — Аарон знает, – тихо признался он. — Я рассказал ему. В тот самый первый вечер, когда он пришёл сюда. Я не хотел, чтобы он был со мной, не зная правды. — Значит, ему ты смог сказать, – усмехнулся Дэй. Горько, зло. — Чужому человеку, учителю биологии, которому ты дал ключи от нашего дома через неделю после знакомства. Ему ты сказал. А мне — нет. Мне ты врал. Каждый день. За завтраком, за ужином, когда желал спокойной ночи. Ты смотрел мне в глаза и врал. — Потому что ты мой сын! – Кевин почти крикнул, и голос его сорвался. — Потому что я люблю тебя больше всего на свете, и я не мог… не мог потерять тебя. Аарон… он другой. Он взрослый. Он врач. Он понимает. А ты — ребёнок. Мой ребёнок. Я боялся, что если ты узнаешь, ты возненавидишь меня. И я потеряю тебя. Как потерял её. Брюнет замолчал, тяжело дыша. Кровь закипала. Сын смотрел на отца — и внутри всё разрывалось на части. Парень хотел ненавидеть его. Должен был. Но где-то глубоко, под слоями гнева и боли, было что-то ещё. Понимание? Жалость? Любовь? Он сам не знал. — Расскажи мне, – попросил Мейсон тихо. — Всё. С самого начала. Про маму. Про вас. Про то, что случилось. Я имею право знать. Кевин поднял на него глаза. И начал говорить. Медленно, сбивчиво, останавливаясь, чтобы перевести дыхание. О том, как встретил Эмили, когда им было по восемнадцать. Какая она была — светлая, нежная, с улыбкой, от которой хотелось жить. Как они любили друг друга. Как он дарил ей красные розы и говорил, что она похожа на ангела. Как всё рухнуло в один день. Гон, болезнь, потеря контроля. Мужчина не помнит. Помнит только, как очнулся — и она сидела рядом, дрожащая, испуганная, и смотрела на него так, будто он чужой. — Я не знал, что у меня ПРПКАГ-А, – рассказывал отец. — Узнал позже, когда пошёл к врачу. Уже после того, как совершил непоправимое. А тогда просто… я просто сломал её. Она пыталась простить. Мы оба пытались. Но Эмили помнила. Каждую секунду. А я — нет. И это делало всё ещё хуже. Она не могла смотреть на меня, а я не мог понять, за что она меня ненавидит. Потому что не помнил. Он замолчал, глядя в стол. Мейсон ждал. — Потом ты, – продолжил Кевин. — Она хотела сделать аборт. Я уговорил оставить. Я думал… я надеялся, что ты станешь тем, что нас спасёт. Что мы сможем быть семьёй. Но она ушла. Сразу после родов. Оставила тебя мне и ушла. Я не искал её. Не имел права. А через несколько лет узнал, что она умерла. Застрелилась. Он снова замолчал. В кухне было тихо, только холодильник гудел за стеной. — Аарон, – заговорил мужчина наконец. — Он появился, когда я уже не надеялся, что кто-то сможет меня… принять. Он врач. Он понимает про болезнь. Он не боится меня. И я… я люблю его, Мейсон. Впервые за тринадцать лет я позволил себе кого-то любить. Я знаю, что ты видел нас. Я знаю, что ты злишься. Ты имеешь право. Но он не виноват. Он просто… он просто выбрал быть со мной. Со всеми моими шрамами. Мей молчал. Переваривал. В голове крутилось столько всего, что он не знал, за что хвататься. Мама. Отец. Аарон. Правда, которая рушила всё, что парень знал о своей жизни. — Я не знаю, что чувствовать, – выдохнул он наконец. Голос был уставшим, пустым. — Я зол на тебя. Очень зол. Ты врал мне. Ты украл у меня маму. Но я… я не ненавижу тебя. Не могу. Ты мой отец. Ты вырастил меня. Ты был рядом, когда я болел, когда у меня были кошмары, когда я учился кататься на велосипеде. Ты — всё, что у меня есть. Было. Я не знаю, как это совместить. Того, кто дарил маме розы, и того, кто её сломал. Того, кто врал мне, и того, кто сидел со мной ночами. Кевин смотрел на него, и уже не выглядел раздавленным. Скорее — опустошённым, но живым. — Я не прошу прощения, – тихо проговорил мужчина. — Я знаю, что не заслужил. Но я хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя. И я готов ответить на любые вопросы. Рассказать всё, что ты захочешь знать. Без вранья. Без утайки. Если ты готов слушать. Мейсон кивнул. Медленно. — Я готов, – ответил он. — Но не сегодня. Сегодня я не могу больше. Пойду к Элиасу. Отец кивнул. Ничего не сказал. Просто смотрел, как сын встаёт, берёт куртку, идёт к двери. У самого порога Ли остановился. Обернулся. — Я вернусь утром, – бросил он. — И ты ответишь мне на вопросы. На которые… Я не готов получить ответ сейчас. — Я буду ждать, – отозвался Кевин. Дверь закрылась. Мейсон вышел на лестничную клетку, прислонился к стене, закрыл глаза. Внутри всё дрожало, но это была уже не та дрожь, что час назад. Не гнев. Не боль. Что-то другое. Может быть, начало. Начало чего-то нового. Он достал телефон, написал Элиасу: «Я иду к тебе». Ответ пришёл через секунду: «Жду». И Дэй пошёл. В темноту, к свету, к человеку, который всегда ждал. ❋────── {⋅. 𝓴 . 𝒶 .⋅} ─────❋ В квартире было тихо. Луна спала в кроватке, укрытая лёгким одеяльцем. Лиам сидел рядом, на низком пуфике, и просто смотрел на неё. Не мог оторваться. Её светлый пушок, её крошечные пальчики, её дыхание — ровное, спокойное. Рэй протянул руку, коснулся ладошки дочери. Малышка сжала его палец в кулачке — крепко, требовательно. Парень улыбнулся. Впервые за долгое время — без «конфеток», без мути в голове, просто потому что захотелось. Мэдисон стояла в дверях и смотрела на них. На то, как он сидит, склонившись над кроваткой. На то, как его разноцветные глаза — голубой и карий — светятся чем-то тёплым, живым. На то, как Лиам осторожно гладит дочь по голове, боясь разбудить. Он держался. Уже несколько дней держался. Не употреблял. Помогал с Луной. Молчал, но был рядом. И Линн, глядя на него сейчас, впервые за долгое время подумала: «Может быть. Может быть, у нас получится». Она подошла, села рядом на пол, положила голову ему на плечо. Рэй вздрогнул от неожиданности, но не отстранился. Его рука легла на плечо девушки, притягивая ближе. — Спасибо, – прошептала она. — За что? — За то, что ты здесь. За то, что держишься. Он ничего не ответил. Только прижался щекой к её волосам и закрыл глаза. Так они и сидели — в тишине, вдвоём, над спящей дочерью. И впервые за долгое время тишина не давила. ❋────── {⋅. 𝓴 . 𝒶 .⋅} ─────❋ Элиас открыл дверь сразу, будто стоял и ждал. Увидел Мейсона — и ничего не спросил. Просто посторонился, пропуская внутрь. Ли прошёл в комнату, сел на кровать, обхватил себя руками. Плечи дрожали. Брюнет сел рядом. Близко. Так, что их плечи соприкоснулись. Молчал. Ждал. И Мейсон заговорил. Сначала тихо, сбивчиво, глотая слова. Потом — громче, быстрее, будто прорвало плотину. — Я прочитал письмо. От мамы. Она умерла, Эли. Пять лет назад. Застрелилась. Она писала мне, что любит меня. Что хотела бы быть со мной, но не могла. Что она была сломана. И знаешь что? Она хотела сделать аборт. Она не хотела меня. Отец уговорил её оставить. А потом она родила и ушла. Бросила меня. Оставила с ним. Дэй замолчал, переводя дыхание. Глаза горели, но слёз не было — пока. Пальцы вцепились в край толстовки, сжимая ткань так, что побелели костяшки. — Я всегда думал… не знаю. Что она была идеальной. Что её заставили уйти. Что она — ангел, а отец — чудовище. Я нашёл её фотографию у него в комнате и смотрел на неё каждый вечер. Думал: наверное, моя мама выглядела бы так. Она бы меня любила. Она бы не врала. Она бы… А теперь я не знаю. Она бросила меня. Она не хотела меня. Она хотела избавиться от меня ещё до рождения. Какая же она мать после этого? Какая? Голос сорвался. Парень замолчал, уставившись в пол. Элиас ничего не говорил. Просто подвинулся ещё ближе, положил ладонь другу на спину — между лопаток, туда, где, казалось, болит сильнее всего. Мейсон дёрнулся от прикосновения, но не сбросил руку. Наоборот — чуть подался назад, вжимаясь в ладонь. — А отец, – продолжил он. Голос стал тише, глуше. — Отец — насильник. Он сломал её. Он изнасиловал её в гоне. У него болезнь, ПРПКАГ-А, я читал. Он не помнит этого. Говорит, что не помнит. Но это ничего не меняет. Он сломал её, Эли. Из-за него она стала такой. Из-за него она не могла смотреть на меня. Из-за него она умерла. Ли снова замолчал. Дышал тяжело, часто, будто после бега. Руки дрожали, и он спрятал их между коленями, сжимая в кулаки. — Но он… он вырастил меня. Один. Тринадцать лет. Ты понимаешь? Тринадцать лет один. Он варил мне кашу по утрам, проверял уроки, сидел со мной, когда я болел. Он пил свои чёртовы таблетки каждые четыре часа, чтобы не стать снова таким. Он старался. Он правда старался быть хорошим отцом. Он отказывал себе во всём, лишь бы у меня было. Он… он любит меня, Эли. Я знаю, что любит. И я… я не могу его ненавидеть. Не могу. Я пытаюсь, но не могу. Потому что он — всё, что у меня было. Вся моя жизнь — это он. И теперь я не знаю, что думать. Кто он? Чудовище? Или хороший отец? И то, и другое сразу? Как такое может быть? Как один и тот же человек может быть и тем, и другим? Мейсон замолчал, тяжело дыша. В комнате повисла тишина — густая, вязкая, только их дыхание и гудение холодильника за стеной. Элиас не перебивал. Знал, что это ещё не всё. — А Аарон, – выдохнул Дэй, и в голосе появилась новая, горькая нота. — Ты знаешь, что они вместе? Мой отец и наш биолог. Я видел их, они целовались. И ключи. У Аарона есть ключи от нашего дома. Понимаешь? Ключи. Как у меня. Он приходит, когда хочет. Он уже… он уже часть нашей жизни. Часть его жизни. Парень замолчал, уставившись в одну точку на полу. Пальцы снова сжались в кулаки. — И я не знаю, что чувствовать, Эли. Я рад, что отец снова может кого-то любить. Правда, рад. Тринадцать лет он был один. Тринадцать лет он только работал и заботился обо мне. У него не было никого. Ни друзей, ни… никого. А теперь у него есть Аарон. И он улыбается. Ты бы видел, как Кевин смотрит на него. Как будто… как будто снова живой. Я рад за него. Я правда рад. Ли сглотнул. Горло перехватило, и он замолчал на несколько секунд, пытаясь справиться с комом. — Но почему именно он? Почему Аарон? Наш учитель. Человек, который ставит мне двойки по биологии. Который смотрит на меня в классе и делает вид, что ничего нет. А я знаю. Я знаю, что он спит с моим отцом. Что у него есть ключи от моего дома. Что он, наверное, скоро будет жить с нами. И я… я не знаю, как к нему относиться. Он хороший? Наверное, хороший. Отец говорит, что он врач, что он понимает про болезнь, что он не боится. Но он врёт мне. Они оба врали. Смотрели мне в глаза и врали. Как я могу ему доверять после этого? Как? Голос сорвался на последнем слове. Парень замолчал, часто дыша, и плечи снова затряслись. Элиас молчал, не зная, что сказать. Он никогда не видел Мейсона таким. Его друг всегда был замкнутым, сдержанным, прятал эмоции глубоко внутри. А сейчас — сидел перед ним, раздавленный, дрожащий, и выплёскивал всё, что копилось годами. Это было страшно. И это было… правильно. Будто он наконец позволил себе сломаться. По-настоящему. — Я не знаю, что мне делать, – прошептал Ли. Голос был хриплым, уставшим, будто парень сорвал его. — Я не знаю, как жить дальше. Всё, что я знал о себе, о своей семье, — всё оказалось ложью. Моя мать не хотела меня. Мой отец — насильник. Его парень — мой учитель, который врал мне в лицо. Кто я после этого? Кто? И тут слёзы прорвались. Не тихие, как раньше, — громкие, отчаянные, детские. Мейсон уткнулся лицом в колени, плечи затряслись. Всхлипы вырывались из груди — рваные, болезненные, будто его рвало этой болью. Элиас обнял друга — крепко, молча, прижимая к себе. Гладил по спине, по волосам, шептал что-то бессвязное, успокаивающее. — Тихо, Мей. Тихо. Я рядом. Я с тобой. Всё пройдёт. Ты справишься. Мы справимся. Брюнет повторял это снова и снова, как мантру, и его голос был единственным якорем в этом море боли. Мейсон вцепился в его футболку, сминая ткань, и рыдал — громко, навзрыд, не сдерживаясь. Он плакал о матери, которая не хотела его. Об отце, которого любил и ненавидел одновременно. Об Аароне, которого не знал, как принять. О себе — потерянном, раздавленном, не понимающем, кто он теперь. Они сидели так долго. Очень долго. Пока рыдания не стихли, пока дыхание не выровнялось, пока плечи не перестали дрожать. Светловолосый поднял голову. Глаза красные, опухшие, мокрые. Он выглядел раздавленным, но в то же время — будто что-то отпустило. Будто парень выплеснул то, что копилось годами. Элиас смотрел на него. В его глазах — тревога, нежность и что-то ещё. Что-то, чему юноша сам не знал названия. Он провёл ладонью по щеке Мейсона, стирая остатки слёз. Тот вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. — Ты как? – спросил брюнет тихо. — Не знаю, – голос был хриплым, уставшим. — Пусто. И одновременно… будто легче. Немного. — Это хорошо. Это значит, что ты начал. Начал проживать это. Не держать в себе. Ли посмотрел на него. Долго. Потом медленно кивнул. — Спасибо. Что слушаешь. Что ты рядом — Я всегда рядом, – заверил Элиас. — Всегда. Ты же знаешь. — Знаю. Они снова замолчали. Но теперь тишина была другой. Не давящей. Тёплой. Живой. Микаэль держал его за руку, и Мейсон чувствовал, как постепенно, очень медленно, отпускает. Не всё. Не навсегда. Но достаточно, чтобы сделать вдох. Полный. Глубокий. — Останешься сегодня? – спросил брюнет. — Останусь. Не хочу пока домой. Они легли рядом, не раздеваясь, просто укрывшись одним одеялом. В комнате было темно и тихо. Только их дыхание. И где-то в груди — медленно, неохотно — отпускало. За окном шумел ветер. Ночь накрыла город тишиной. Мэдисон спала, прижимая к себе Луну. Лиам лежал рядом, и его дыхание было ровным, спокойным. Кевин сидел на кухне, глядя в остывший чай, и ждал завтрашнего дня. А в комнате Элиаса двое мальчишек лежали, обнявшись, и впервые за долгое время не чувствовали себя одинокими. Потому что правда, даже самая страшная, перестаёт быть невыносимой, когда её можно разделить с кем-то. С тем, кто держит за руку. С тем, кто говорит: «Я с тобой». С тем, кто любит — любого.