Прятки с прошлым

Утро началось с того, что Лиам впервые за долгое время вышел из дома один. Не в магазин за подгузниками, не в аптеку за смесью — просто прогуляться. Мэдисон смотрела на него из окна: он стоял у подъезда, подняв воротник куртки, и будто не решался сделать шаг. Осенний ветер трепал его тёмные волосы, бросал в лицо мелкую морось. Он стоял так минуту, две, три. Потом глубоко вздохнул, сунул руки в карманы и пошёл — медленно, но уверенно. Рыжая прижалась лбом к холодному стеклу. Луна спала в кроватке, посапывая во сне. В квартире пахло детской присыпкой и чем-то сладким — кажется, ванильной свечой, которую она зажгла вчера вечером и забыла потушить. Она смотрела, как фигура Рэя становится всё меньше, и чувствовала странную смесь гордости и страха. Гордости — потому что он пошёл. Страха — потому что она не знала, вернётся ли он трезвым. «Я должна верить. Он справляется. Уже несколько месяцев справляется сам. Рождение дочери сильно повлияло на него». Она отошла от окна, поправила одеяльце Луны и села рядом с кроваткой. Письмо для Кевина всё ещё лежало в коробке. Так и не решилась отдать, но прошло уже столько лет. Внутри тяжким грузом весело ощущение, что пора. ❋────── {⋅. 𝓴 . 𝒶 .⋅} ─────❋ Лиам вернулся через час. Трезвый. Спокойный. С пакетом яблок из круглосуточного ларька. Мэдисон встретила его в прихожей, и он, не говоря ни слова, протянул ей яблоко. Она взяла. Их пальцы соприкоснулись — его были холодными с улицы, её — тёплыми. — Я ходил к тому месту, – сказал он тихо. — Где мы в первый раз гуляли. Помнишь? Парк, скамейка под клёном. — Помню. — Я сидел там и думал. О тебе. О Луне. О том, что я чуть всё не потерял. И о том, что не хочу терять. Она смотрела на него. На его разноцветные глаза — голубой и карий. В голубом всё ещё была пустота, но в карем — что-то живое. Настоящее. То, что она помнила с первого класса. — Ты не потеряешь, – сказала Линн. — Если будешь держаться. — Я буду. Обещаю. Они обнялись. Эти объятия не были отчаянными — как тогда, когда девушка дрожащими руками прижимала к себе Блэка после очередной дозы. Скорее тёплыми и непринуждёнными. — В школе стоял гул. Осенний семестр подходил к концу, и ученики, уставшие от контрольных и домашек, были особенно шумными. Мейсон шёл по коридору, засунув руки в карманы, и делал вид, что не замечает косых взглядов. Элиас болтал без остановки, размахивая руками, и, как обычно, чуть не сбил с ног пробегающего мимо семиклассника. — …и она такая: «А ты докажи!» А я такой: «Докажу!» И доказал. Правда, потом оказалось, что она про другое спрашивала, но это уже детали. Ли фыркнул. Брюнет засмеялся — звонко, заразительно. Кто-то из проходящих мимо старшеклассников покосился на них с раздражением. Блэк показал ему язык. Светловолосый закатил глаза. — Доиграешься же когда-нибудь, Эли. Я тебя не собираюсь защищать. — Ой, не собирается он… Ты это сделаешь не задумываясь, – и подмигнул, заставляя блондина вновь закатить глаза. Они дошли до кабинета биологии. У двери уже толпились одноклассники. Мейсон заметил Миньярда — тот стоял у окна в конце коридора, говорил по телефону. Лицо было уставшим. Под глазами — тени. Он прижимал трубку к уху и молчал, только иногда кивал, будто собеседник мог его видеть. Парень отвёл взгляд. Не хотелось думать о том, что его отец и учитель теперь… кто? Пара? Живут вместе? Он не знал, как это называть. И не хотел знать. Дома запирался в своей комнате и выходил разве что покушать и в душ. И каждый раз Кевин либо болтал по телефону с биологом, либо переписывался, либо они сидели вместе на кухне, либо тот просто сидел и скучал, конечно же, думая об этом злосчастном учителе сына. Звонок. Аарон убрал телефон, поправил воротник рубашки и пошёл в класс. Мейсон сел за парту. Элиас плюхнулся рядом, задел его локтем, улыбнулся. — Чего хмурый? — Нормально всё. — Нормально всё у него, – передразнил друг. — Как скажешь. Биолог начал урок. Голос ровный, спокойный. Ли смотрел на него и думал о том, что этот человек теперь — часть его жизни. Часть жизни отца. И он ничего о нём не знает. Только то, что он врач. И что они с папой врут ему. Мей опустил глаза в тетрадь. Чистый лист. Белый. Как волосы той женщины с фотографии, которую он нашёл в комнате отца. Он так и не спросил. И не спросит в ближайшее время. Не сможет. После урока он задержался. Подошёл к столу. Аарон поднял голову — удивлённо. — Мейсон? Что-то случилось? — Там, в коридоре, – начал он. — Эти придурки говорили про вас гадости. Я… я сказал им заткнуться. Миньярд смотрел на него. Долго. Потом уголки его губ дрогнули. — Спасибо. Не стоило, но… спасибо. — Стоило. Вы… вы носите моего брата. Я не мог промолчать. Аарон опустил глаза. Провёл ладонью по животу — привычный, успокаивающий жест. — Я ухожу в декрет через две недели, – сказал он. — Уже подписал заявление. Осталось только доучить ваш класс. Будет другой учитель. — Я знаю. Отец говорил. Они замолчали. Тишина была не неловкой — скорее, задумчивой. — Мейсон, – позвал светловолосый. — Если что-то будет нужно — совет, помощь, просто поговорить, — ты можешь прийти ко мне. Не как к учителю. Как к… ну, ты понял. Ли кивнул. — Я понял. Спасибо. Он вышел из класса. В коридоре его ждал Элиас. Увидел друга, улыбнулся. — Ну что, герой? Домой? — Домой. Только сначала к тебе. Надо кое-что обсудить. ❋────── {⋅. 𝓴 . 𝒶 .⋅} ─────❋ Они сидели на полу в комнате Микаэля, прислонившись спинами к кровати. За окном темнело. В комнате пахло цитрусом — гель для душа, апельсиновый, резкий, но приятный. — Я хотел спросить, – начал Мейсон. — Ты чувствуешь что-нибудь? Ну, странное? В последнее время? Брюнет нахмурился. Потом медленно кивнул. — Вообще-то да. В последние дни… твой запах стал сильнее. Не то чтобы плохо, просто… больше, что ли. И когда ты рядом, у меня иногда голова кружится. И тепло внизу живота. Странное такое. Я думал, это просто… ну, потому что ты мне нравишься. Трудно объяснить, если честно. Мейсон выдохнул. Он боялся этого. Боялся, что его запах, его феромоны могут навредить Элиасу. Как отец навредил маме. — Это предтечка, – сказал он. — Я читал. У омег она начинается раньше полноценной течки. Организм привыкает к феромонам альфы, к которому… ну, к которому тянет. Это не опасно, но… тебе, наверное, некомфортно. Элиас помолчал. Потом поднял на него глаза — и в них было что-то, чего Мейсон раньше не видел. Не просто смущение. Глубже. Откровеннее. — Некомфортно — не то слово. Когда ты рядом… меня тянет к тебе. Сильно. Я хочу быть ближе. Касаться. Чувствовать твой запах. Когда ты уходишь, мне становится… пусто. Холодно. И тепло внизу живота — оно не проходит. Оно накапливается. И я не знаю, что с этим делать. Он замолчал, опустив глаза. Щёки горели. Пальцы теребили край толстовки — он явно нервничал. Мей смотрел на него и чувствовал, как собственное сердце колотится где-то в горле. Не только от волнения. От страха. Эли вдруг подался вперёд. Близко. Очень близко. Дэй почувствовал его дыхание на своих губах — тёплое, сладковатое, с запахом цитруса. И прежде чем он успел что-то сказать, брюнет поцеловал его. Не как раньше — неуклюже, с дрожащими коленками. Глубже. Настойчивее. Его пальцы скользнули по плечам Мейсона, сжали, притягивая ближе. Он целовал его жадно, будто не мог напиться, и его руки уже не просто лежали на плечах — они гладили, сжимали, тянули ткань футболки, забирались под неё, касаясь горячей кожи. Ли замер. Он не знал, что делать. Отвечать? Как? Он никогда… они никогда не заходили так далеко. Блэк прижимался всё теснее, его губы скользнули на шею, оставляя влажные, горячие следы. Мейсон чувствовал, как его собственное тело отзывается — тепло внизу живота, дрожь в коленях, сбитое дыхание. Но в голове билась одна мысль: «Мы ещё дети. Нам по тринадцать. Ну, ему почти четырнадцать. Это… это неправильно?» Он мягко, но настойчиво отстранил Элиаса. Тот замер, глядя на него расширенными, блестящими глазами. Губы припухли, щёки горели, дыхание было частым, поверхностным. — Что? – прошептал он. — Я что-то не так сделал? — Нет, – Мейсон покачал головой. Голос прозвучал хрипло. — Нет, ты всё… всё так. Просто я… я не знаю, как отвечать. Я не умею. Мы ещё… мы же дети, Эли. Нам по тринадцать. Мы в седьмом классе целоваться начали. Это уже странно. А теперь ты… ты так тянешься, и я не понимаю, нормально ли это. Я боюсь. Боюсь, что мы торопимся. Боюсь, что я не смогу… ответить так, как ты хочешь. Боюсь, что мы делаем что-то, к чему не готовы. Брюнет смотрел на него. Молчал. Потом медленно отодвинулся, сел, обхватив колени руками. Опустил голову. — Я понимаю, – сказал он тихо. — Я тоже боюсь. Иногда мне кажется, что я слишком… слишком много хочу. Что я давлю на тебя. Но это сильнее меня, Мей. Когда ты рядом, меня просто… тянет. Я не могу это контролировать. Это как… как жажда. И я не знаю, нормально ли это. Я тоже не знаю. Они замолчали. В комнате было тихо. Только их дыхание — всё ещё неровное, сбитое. Мейсон смотрел на Элиаса — на то, как он сидит, сгорбившись, обхватив себя руками. — Все будет хорошо, – сказал он наконец. — Мы просто… будем осторожнее. Не будем торопиться. Хорошо? Когда ты чувствуешь, что тебя тянет — скажи мне. Просто скажи. И мы решим, что делать. Может, таблетки надо будет какие-то купить, не знаю… Микаэль поднял голову. Посмотрел на него. В глазах — благодарность и что-то ещё. Может быть, любовь. — Хорошо. Они снова замолчали. Микаэль положил голову Мейсону на плечо. Тот обнял его, прижимая к себе. В комнате было тихо. Только их дыхание. И где-то глубоко внутри — страх, который никуда не делся. Но теперь он был общим. А общий страх — уже половина смелости. ❋────── {⋅. 𝓴 . 𝒶 .⋅} ─────❋ Вечером Мей вернулся домой. Кевин был на работе — ночная смена. Аарон сидел на кухне, обхватив кружку с чаем. Живот уже был большим, и он то и дело менял позу, пытаясь устроиться удобнее. Ли замер в дверях. Он хотел спросить. Очень хотел. Но не у отца. Отцу было бы слишком стыдно. Слишком неловко. Как объяснить, что твой друг — твой парень — тянется к тебе, целует, трогает, а ты не знаешь, что с этим делать? Как сказать, что тебе самому страшно от того, как сильно тебя тянет в ответ? Аарон — другое дело. Он почти чужой. Ну, был чужим. Сейчас уже не совсем. Но с ним всё равно легче. Он врач. Он понимает. Он не осудит. — Можно спросить? – Мейсон сел напротив. Светловолосый поставил кружку. Посмотрел на него внимательно. — Конечно. Спрашивай. Твой папа на работе, ночная смена. Можем говорить откровенно. Никто не услышит. — А когда он вернётся? – спросил Ли, оглянувшись на тёмное окно. — Просто… чтобы знать, сколько у нас времени. Аарон взглянул на часы — старые настенные, с облупившейся цифрой «семь», которые висели здесь, кажется, ещё до рождения Мейсона. — Часа через три. Может, чуть раньше, если отпустят. У него сегодня короткая смена — всего восемь часов. Так что время есть. Не переживай. Мейсон кивнул. Три часа. Целая вечность. И одновременно — совсем ничего. Он помолчал, собираясь с мыслями. Пальцы теребили край рукава — привычка, которую он сам за собой не замечал. — Про запах. Про феромоны. У меня… у меня они стали сильнее. Я чувствую. И у Элиаса тоже появился свой запах. Сладкий какой-то. Цитрусовый. Это нормально? Нам же только по тринадцать. Ну, ему четырнадцать. Разве так рано должно начинаться? Блондин слушал. Не перебивал. Потом кивнул — спокойно, обстоятельно, как на уроке. — Это нормально. У альф, которые находятся рядом с омегой, к которому их тянет, запах формируется раньше. Организм реагирует на присутствие партнёра, начинает вырабатывать феромоны активнее. Это естественный процесс. У Элиаса то же самое — его запах появляется в ответ на твой. Вы… подходите друг другу. На биологическом уровне. Мей выдохнул. Одна тяжесть с плеч свалилась. Немного. Но осталась другая. — А ещё… – он замолчал, не зная, как продолжить. Щёки горели. Он уставился в стол, не в силах поднять глаза. — Элиас… он тянется ко мне. Сильно. Целует. Трогает. Иногда мне кажется, что он не может остановиться. И я… я не знаю, как отвечать. Я не умею. И мне страшно. Страшно, что мы торопимся. Что мы делаем что-то, к чему не готовы. Что это… ненормально. Мы же ещё дети. Он замолчал. В кухне повисла тишина. Только холодильник гудел за стеной да ветер шумел за окном. Мейсон боялся поднять глаза. Боялся увидеть осуждение. Или, хуже того, насмешку. Но Аарон молчал. Потом заговорил — тихо, без тени осуждения. — Это нормально, Мейсон. Предтечка — она потому и называется предтечкой, что предшествует настоящей течке. Организм омеги учится распознавать феромоны своего альфы, тянется к нему, хочет близости. Это инстинкт. Не похоть, не распущенность. Инстинкт. Твой запах для него — как вода для жаждущего. Он не может не тянуться. — Но ему же плохо от этого, – перебил Ли. — Он говорит, что это накапливается. Что он не знает, что делать. А я не знаю, как помочь. Я боюсь, что если отвечу… если позволю больше… мы зайдём слишком далеко. А мы не готовы. Я не готов. — И это нормально, — Аарон посмотрел на него серьёзно. — То, что ты чувствуешь границы, то, что ты думаешь о последствиях, — это признак зрелости, Мейсон. Не возраста. Зрелости. Ты прав, что не торопишься. Вы действительно ещё дети. И никто не ждёт от вас, что вы будете знать, как справляться с этим. У вас ещё все впереди. Есть специальные таблетки, если станет невмоготу. Пусть попросит купить кого-то из родителей. — Но что мне делать? Когда он тянется… я не хочу его отталкивать. Я тоже хочу быть ближе. Но я боюсь. Боюсь, что не смогу остановиться. Боюсь, что сделаю больно. Боюсь, что мы испортим то, что у нас есть. Светловолосый помолчал. Потом сказал — мягко, но уверенно: — Говори с ним. Честно. Как со мной сейчас. Скажи, что тебе страшно. Скажи, что ты не готов идти дальше. Что ты хочешь быть с ним, но не хочешь торопиться. Если он любит тебя — а я вижу, что любит, — он поймёт. И вы найдёте свой ритм. Свои границы. Это не делается за один день. Это путь. Вы пройдёте его вместе. Мейсон поднял глаза. Посмотрел на Аарона. На этого уставшего, но спокойного человека, который носит его брата. Который сидит здесь, на кухне, и говорит с ним о вещах, о которых он не мог бы говорить с отцом. Который не осуждает. Не смеётся. Просто слушает и пытается помочь. — Спасибо, – прошептал он. — Я… я не мог спросить у отца. Стыдно. А вам… вам легче. Вы почти чужой. Были. И вы врач. Вы понимаете. Блондин чуть улыбнулся. Уголки губ дрогнули. Но в глазах мелькнуло что-то ещё — не обида, скорее, тихая грусть. — Уже нет. Я ношу твоего брата. Я живу с твоим отцом. Я сижу здесь и слушаю тебя. Я давно не чужой, Мейсон. Просто… мы оба ещё привыкаем к этому. Ли смотрел на него. На то, как он сидит, обхватив кружку, уставший, с тёмными кругами под глазами, с тяжёлым животом. И вдруг понял: он прав. Не чужой. Уже давно. — Аарон, — Мей позвал его просто по имени. Без «вы», без «Миньярд», без «биолог». Светловолосый поднял глаза. В них что-то дрогнуло. Он кивнул — медленно, будто принимая что-то важное. — Спасибо, – повторил Мейсон. — Что слушаешь. Что не осуждаешь. Что… что ты есть. — Это взаимно, – ответил Аарон. — Ты даже не представляешь, как много для меня значит то, что ты пришёл. Что доверился. Я… я тоже боялся. Когда понял, что беременный. Когда понял, что стану частью вашей семьи. Что ты можешь меня не принять. А ты принял. Не сразу, но принял. И это… это важно. Для меня. Они замолчали. В кухне было тихо. Только холодильник гудел за стеной да ветер шумел за окном. — Можно ещё спросить? – Ли замялся. — Про отца. — Спрашивай. — Он… он с тобой такой же? Ну, как со мной? Молчит, всё в себе держит? Или с тобой он другой? Миньярд помолчал. Взял кружку, сделал глоток — чай уже остыл, но он не поморщился. Поставил кружку, провёл ладонью по животу — привычный, успокаивающий жест. — Он другой, – сказал он наконец. — Не то чтобы совсем, но… со мной он мягче. Не потому, что я омега или что-то такое. Просто… он мне доверяет. По-настоящему. Знаешь, когда мы только начали… сближаться, он рассказал мне всё. Про твою маму. Про болезнь. Про то, что он сделал. Я был первым, кому он это рассказал за тринадцать лет. Представляешь? Мейсон кивнул. Представлял. Отец, который тринадцать лет носил это в себе, и вдруг — открылся. Чужому человеку. Не сыну. Эта мысль заставила поморщится. — Я тогда подумал: если он смог довериться мне, значит, я должен быть достоин этого доверия, – продолжил Аарон. — И я стараюсь. Каждый день. Он всё ещё носит вину. Она никуда не делась. Иногда по ночам он просыпается и просто лежит, смотрит в потолок. Я знаю, что он думает о твоей маме. О том, что сделал. Я не лезу. Не спрашиваю. Просто… кладу руку ему на грудь. Вот сюда, – он коснулся своей груди, чуть выше сердца. — И он дышит. Медленнее. Спокойнее. Иногда этого достаточно. Иногда я думаю, что ему нужен был рядом кто-то — только и всего. Не осуждение, не жалость. И я, видимо правильно думаю и правильно действую, раз всё ещё с ним. Он замолчал, глядя куда-то в стену. Мейсон ждал. — Знаешь, что он делает, когда думает, что я сплю? — спросил Аарон вдруг, и голос его стал тише, интимнее. — Он кладёт ладонь на мой живот. Вот так, – он показал, как именно — нежно, почти невесомо, будто боялся потревожить. — И гладит. Не знаю, о чем он думает, но хотел бы когда-нибудь узнать. Ли слушал, и в горле стоял ком. Он представил отца — не того, которого знал, сурового, молчаливого, вечно уставшего. Другого. Того, кто боится. Того, кто любит. Тихо, неуклюже, но любит. — Я не знал… Думал, он просто… живёт. Работает. Пьёт таблетки. А он… — А он любит, – закончил Аарон. — Как умеет. Не всегда правильно. Не всегда так, как нужно тебе. Но любит. И очень боится тебя потерять. Ты для него — всё. Понимаешь? Всё. Тринадцать лет он жил только ради тебя. Ты был его смыслом. Его искуплением. Его единственным доказательством, что он не чудовище. А теперь… теперь у него есть ещё и я. И этот малыш. И он учится. Учится быть не только отцом-одиночкой с чувством вины. Учится быть… просто отцом. Просто партнёром. Просто человеком. — Это ты его научил? – спросил Мейсон. Светловолосый покачал головой. — Нет. Он сам. Мне кажется, он всегда умел. Просто однажды запретил себе это. Я только… был рядом. Иногда этого достаточно. Просто быть рядом и не убегать. Не осуждать. Не требовать, чтобы он стал другим. Принимать таким, какой есть. Со всеми шрамами. — Как Элиас со мной, – выдохнул Ли. — Да. Как Элиас с тобой. Вы с отцом похожи больше, чем думаете. Вы оба носите в себе боль. Вы оба боитесь навредить тем, кого любите. Мейсон молчал. Переваривал. Слова Аарона ложились на старые раны, как тёплое, успокаивающее лекарство. Не исцеляли — до этого было далеко. Но помогали. Объясняли. — А со мной? – спросил он наконец. Голос дрогнул. — Почему он со мной не такой? Почему молчит? Почему я должен был узнавать правду от чужих людей, из писем, из диагнозов? Почему он не мог просто… рассказать? Как тебе? Блондин посмотрел на него. Долго. Потом сказал — тихо, но твёрдо: — Потому что ты его сын. Потому что он боялся потерять тебя больше всего на свете. Со мной он мог рискнуть. Я взрослый. Я врач. Я мог уйти — и он был к этому готов. Но ты… ты его ребёнок. Его единственный ребёнок на тот момент. Он не мог рисковать тобой. Это не оправдание. Это объяснение. Он ошибался. Он знает это. И он пытается исправить. — Но мне было больно, — голос Мейсона сорвался. — Мне до сих пор больно. Я смотрю на него и вижу отца, который вырастил меня, который варил мне кашу, который сидел со мной, когда я болел. А потом я вспоминаю, что он сделал с мамой. И меня разрывает. Как это может быть один и тот же человек? Как? — Я не знаю, — честно ответил Аарон. — Я сам иногда не понимаю. Он приходит домой уставший, ставит чайник, обнимает меня со спины, кладёт подбородок на плечо. И я чувствую: вот он. Живой. Тёплый. Мой. А потом он замирает, глядя в одну точку, и я знаю — он опять там. В прошлом. С твоей мамой. С тем, что сделал. И я ничего не могу с этим поделать. Только быть рядом. Только держать его за руку. Только ждать, когда он вернётся. — И он возвращается? — Да. Всегда. Иногда через минуту. Иногда через час. Но возвращается. Ко мне. К нам. К тебе. Он выбирает нас. Каждый день. Понимаешь? Каждый день он просыпается и выбирает жить. Выбирает быть с нами. Выбирает пытаться. Это не стирает прошлого. Но это… это что-то. Для меня — что-то очень важное. Мейсон смотрел на него. На этого уставшего, но спокойного человека, который носит его брата. Который говорит об его отце с такой… любовью? Да, наверное, с любовью. Не слепой, не всепрощающей. Видящей. Принимающей. — Ты правда его любишь? — спросил он тихо. Аарон помолчал. Потом кивнул. — Да. Люблю. Не знаю, когда это началось. Может, в тот вечер, когда он впервые рассказал мне о себе. Может, когда мы сидели на этой кухне и молчали, и это молчание было… правильным. Может, когда он впервые положил ладонь на мой живот и заплакал. Тихо, беззвучно, просто позволяя слезам течь. Я не знаю. Но люблю. Со всеми его шрамами. Со всей его виной. Со всем его прошлым. Люблю. — А он тебя? — Я верю, что да. Он не говорит этого часто. Слова — не его способ. Но он показывает. Каждый день. Когда варит мне чай, хотя сам его не пьёт. Когда поправляет одеяло, думая, что я сплю. Когда смотрит на меня — вот так, — Аарон повернул голову, и Мейсон увидел в его глазах отражение того самого взгляда. Тёплого. Уязвимого. Полного чего-то, чему он не знал названия. — Так смотрят, когда любят. Я знаю. Я видел такой взгляд у твоей мамы. На фотографии. У неё были такие же глаза, когда она смотрела на твоего отца. До того, как всё случилось. Ли вздрогнул. Он помнил эту фотографию. Выцветшую, с загнутыми углами. Женщина со светлыми волосами и мягкой улыбкой. Его мама. Она смотрела на кого-то за кадром — наверное, на отца. И в её глазах было именно это. Тепло. Любовь. Надежда. — Она его любила, – прошептал он. — По-настоящему. — Да. И он её любил. Это не оправдывает того, что он сделал. Но это объясняет, почему ему так больно. Почему он не может себя простить. Потому что он сломал не чужого человека. Он сломал ту, кого любил. Ту, кто любил его. И от этого больнее всего. Мейсон кивнул. В горле стоял ком. Он понимал. Не всё. Но больше, чем раньше. — Я тоже его люблю, – произнес он вполголоса. — И ненавижу. И боюсь. Всё сразу. Это нормально? — Да, – Аарон протянул руку и накрыл его ладонь своей. — Это нормально. Любить и злиться. Принимать и не прощать до конца. Это по-человечески. Ты не обязан выбирать что-то одно. Ты можешь чувствовать всё сразу. Это не делает тебя плохим сыном. Это делает тебя живым. Ли смотрел на их руки — свою, сжатую в кулак, и ладонь Миньярда поверх. Тёплую. Спокойную. И вдруг почувствовал, как напряжение, которое держал в себе весь этот разговор, медленно отпускает. — Спасибо, – прошептал парень. — За все. Отцу повезло с тобой. — Скорее, ему с нами, — ответил Аарон. — Ты даже не представляешь, как много для меня значит, что ты пришёл. Что доверился. Что мы можем вот так сидеть и говорить. О нём. О тебе. О нас. Это… это семья, Мейсон. Не идеальная. Не такая, как в книжках. Но семья. Наша. Они замолчали. В кухне было тихо. Только холодильник гудел за стеной да ветер шумел за окном. Аари вдруг улыбнулся — мягко, чуть задумчиво. — Знаешь, о чём я ещё думаю в последнее время? — О чём? — Об имени. Для него, — он провёл ладонью по животу. — Мы с твоим отцом ещё не решили. Всё спорим. Он предлагает что-то простое, классическое. А я… я не знаю. Хочется, чтобы имя было особенным. Чтобы что-то значило. Мейсон смотрел на его живот. На то, как тот вздымается и опускается в такт дыханию. На то, как иногда по ткани пробегает едва заметная волна — брат шевелился. — А можно… можно я предложу? — Конечно. Я как раз хотел спросить. Ли помолчал. Потом сказал, не поднимая глаз: — Мелвин. Сокращённо Мелви. Первая буква одинакова будет. И звучит похоже. Братья. Мейсон и Мелвин. Мей и Мелви. Он замолчал, боясь поднять глаза. Вдруг Аарону не понравится? Вдруг он скажет, что это глупо? Вдруг отец уже выбрал другое имя? Но светловолосый молчал. Потом Мейсон услышал, как он выдохнул — длинно, прерывисто. — Мелвин, — повторил Аарон. Попробовал имя на вкус. — Мелви. Мне нравится. Очень нравится. И твоему отцу, я уверен, тоже понравится. Потому что это… это связь между вами, братьями. Ли поднял глаза. В глазах Миньярда стояли слёзы — не горя, а чего-то другого. Может быть, благодарности. Может быть, любви. — Правда? – переспросил парень. — Правда. Мелвин Дэй. Брат Мейсона Дэя. Звучит. Мейсон улыбнулся. Впервые за долгое время — широко, искренне, по-детски. — Мелви, – прошептал он. — Мой брат Мелви. Он протянул руку. Осторожно, будто боялся навредить, положил ладонь на тёплую ткань. И вдруг почувствовал толчок. Слабый, но отчётливый. Будто кто-то маленький стукнул кулачком изнутри. — Он шевелится. — Да. Уже давно. Особенно по ночам. Ли не убирал руку. Смотрел на живот — на их живот — и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Страх? Радость? Нежность? Он не знал. Но это было правильно. — Брат, – произнес Мей, словно всё ещё не веря. — Мелви. У меня будет брат. И я… я расскажу ему. Когда придёт время. Всё расскажу. Про отца. Про маму. Про тебя. Он будет знать правду. С самого начала. Я не дам ему вырасти в лжи. Как я. Аарон накрыл его ладонь своей. Тёплой. Живой. — Да. У тебя будет брат. Мелвин. И у него будет самый лучший старший брат. Я знаю. И он будет знать правду. Вы оба будете знать. И, может быть, это разорвёт круг. Может быть, с вас начнётся что-то новое. Мейсон поднял глаза. В горле стоял ком. Он не знал, что сказать. Просто сидел, чувствуя тепло чужой ладони поверх своей, и толчки маленькой жизни внутри. И впервые за долгое время ему было не страшно. Просто… тепло. Почти как дома. ❋────── {⋅. 𝓴 . 𝒶 .⋅} ─────❋ Ночь накрыла город темнотой. Ли лежал в своей постели и смотрел в потолок. Думал об Элиасе. О его предтечке. О том, как они целовались сегодня — по-настоящему, глубоко, чувственно. О том, как Аарон сказал: «Это дар». Эти слова крутились в голове, и от них становилось теплее. Думал об отце. О том, каким его видел биолог — уязвимым, любящим. О том, что он тоже его любит. И ненавидит. И боится. И это нормально. Думал о Мелви. О брате, который ещё даже не родился, но уже был частью его жизни. Сон не шёл. Он ворочался с боку на бок, взбивал подушку, считал до ста — ничего не помогало. Мысли крутились, как заезженная пластинка, и не давали покоя. В квартире было тихо, только холодильник гудел на кухне да ветер шумел за окном. Миньярд тоже не спал. Мейсон слышал, как он ходил по кухне — наливал воду, гремел кружкой. Потом стих. Наверное, сидел, обхватив живот, и ждал. Толчки внутри не давали уснуть — брат был особенно активен по ночам. Потом в замке повернулся ключ. Тихо, почти неслышно — Кевин всегда старался не шуметь, когда возвращался с ночной смены. Мейсон услышал, как он снимает обувь, вешает куртку. А потом — шаги. Не на кухню, не в спальню. В гостиную, где, судя по звукам, сидел Аарон. Ли приоткрыл дверь своей комнаты. Совсем чуть-чуть, чтобы видеть коридор и кусочек гостиной. Он не собирался подглядывать специально. Просто… интересно. И немного тревожно. Отец вернулся с ночной смены, уставший, а Аарон не спал из-за толчков. Как они встретятся? То, что он увидел, заставило его закатить глаза. Аари стоял на носочках — живот уже был большим, и это выглядело немного неуклюже, но трогательно, — обвив руки вокруг шеи Кева. Тот наклонился, придерживая его за талию, и они целовались. Медленно, глубоко, будто не виделись не несколько часов, а целую вечность. «Ну конечно, — подумал Мей. — Опять». Он уже привык. Они целовались постоянно — на кухне, в коридоре, перед уходом, после возвращения. Это перестало быть чем-то шокирующим. Просто… часть их жизни. Часть их странной, но настоящей семьи. Он уже хотел закрыть дверь и вернуться в постель, когда что-то изменилось. Кевин вдруг прижал блондина к стене. Не грубо, но настойчиво. Его руки скользнули с талии ниже, сжали бёдра, притягивая ближе. Губы оторвались от губ и прошлись по шее — жадно, горячо. Аарон тихо выдохнул, запрокидывая голову, открывая горло. Его пальцы вцепились в плечи брюнета— не отталкивая, а скорее держась, чтобы не упасть. — Кев… – негромко произнес он. Голос был сдавленным, но не испуганным. Скорее, предупреждающим. — Не надо… Мейсон может ещё не спать… — Он спит, – голос отца прозвучал ниже, чем обычно. Глуше. С хрипотцой. — У него свет не горит. Его руки уже забирались под свободную рубашку Аарона, гладили живот, поднимались выше. Светловолосый тихо застонал — не то от удовольствия, не то от беспомощности. Он не сопротивлялся, но и не отвечал с той же страстью. Его ладони упёрлись в грудь Кевина, будто пытаясь создать хоть какое-то расстояние. — Кев, стой. Ты принял таблетки? Брюнет замер на секунду. Его дыхание было частым, поверхностным, глаза горели тем самым, пугающим огнём. — Да, принял, – выдохнул он. — Я разве не могу просто хотеть тебя? Аарон отстранил его — не грубо, но твёрдо. Упёрся ладонями в грудь, заглянул в глаза. — Как давно ты их пил? При гоне, блять, невозможно «просто хотеть»! Ты сам знаешь! Кев замер. Его руки, только что жадно сжимавшие чужие бёдра, безвольно повисли. Он смотрел на него — и в глазах медленно, очень медленно проступало осознание. Гон. То самое, чего он боялся больше всего. То, что превращало его в зверя. — Я… – он потёр лицо ладонями, будто пытаясь проснуться. — Я забыл. Смена была долгой, я должен был принять ещё на работе, но закрутился, а потом… — Прими сейчас, – перебил светловолосый. Голос звучал твёрдо, но без осуждения. — Быстро. Пожалуйста. Кевин смотрел на него. Потом медленно кивнул. Отвернулся, пошёл на кухню. Мейсон услышал, как он наливает воду, как звякает блистер. Потом тишина. Долгая, тяжёлая. И снова шаги — уже другие. Медленнее. Спокойнее. Человеческие. Он вернулся к Аарону, который всё ещё стоял у стены, обхватив живот. Остановился в шаге. Не прикасался. — Прости, – выдохнул он. Голос был глухим, уставшим. — Я не должен был. Ты же… тебе нельзя. Ребёнок. Я чуть не… — Ты остановился, – перебил Аарон. — Ты услышал меня. Это главное. В глазах Дэя — вина, страх, и где-то глубоко — благодарность. Он протянул руку, коснулся его живота — уже не жадно, а осторожно, почти благоговейно. Погладил. — Он шевелится? — Да. Всю ночь. Не даёт спать. Мейсон, кстати, имя выбрал… Мелви. Мне нравится. Красиво звучит. — Очень. Мне тоже нравится. Они стояли так — не целуясь, не прижимаясь, просто касаясь друг друга через живот, через тепло, через общее, что росло между ними. И в этом было что-то более интимное, чем в любых поцелуях. Мейсон закрыл дверь. Тихо, чтобы не услышали. Прислонился к ней спиной. Сердце всё ещё колотилось, но страх отступал. Отец забыл таблетки. Гон уже начинался. Но он остановился. Услышал Аарона. Принял лекарство. «Он не чудовище. Он просто человек. Который борется. Каждый день. И иногда ошибается. Но борется». Ли вернулся в постель, укрылся одеялом, уставился в потолок. В квартире снова стало тихо. Только ветер шумел за окном да где-то в гостиной Аарон тихо рассказывал Кевину, как Мелви толкался пол ночи.