...
9 апреля 2026 г., 16:44
повествование, будет вестись от лица Дани.
Уже прошло три года. Три ёбаных года, а я так и не могу забыть твои глаза цвета пепси-колы — такие же тёмные и с вечным обещанием сладости, — и твои бледные губы, которые я так любил. Я вообще слабо помню уже и твоё лицо, размытое временем, будто старая фотография на солнце, но до сих пор помню, как нашёл тебя в нашей ванне и нашёл там же твою записку с надписью: «Рыжик, прости меня. Люблю. Твой Русик». Как я в панике вызывал скорую, снимая тебя с верёвки — тёплого, только что родного, а уже такого чужого, — и умолял бога, чтобы ты жил, даже являясь глубоким атеистом, потому что в тот момент любые молитвы были бы лучше тишины. Слабо помню похороны, помню только крики твоей матери и мои слёзы, которые капали на деревянную крышку гроба, и такое чувство, что прожигали её, словно пулей, словно я сам себя расстреливал этими каплями.
Сегодня слишком важный для меня день. Ровно три года, как ты погиб. Я давно переехал из той квартиры, где когда-то жил с тобой, — слишком много стен помнили твой смех, слишком много углов хранили твоё дыхание. После похорон я вообще не мог смотреть на твою половину кровати, где ты так сладко спал, словно кот, завернувшись в мягкое одеяло, и мурчал: «Ещё слишком рано, давай ещё поспим?» — на кухню, где мы готовили ужин и, как обычно, рассказывали друг другу, что произошло за день в шараге. «Какие же все дебики, одни мы хорошие», — повторял ты, говоря о своих одноклассниках, и повторял каждый раз, какой я хороший. Нет. Я не могу быть хорошим. Я не уберёг тебя. Горячие слёзы снова потекли по моим щекам — каждая веснушка, наверное, помнит, как ты целовал их по утрам, — напоминая о болезненных воспоминаниях, которые хуже ножа разрывают меня изнутри. Я так себя и не простил и так и не смогу простить за те слова любви, которые иногда я тебе не договорил, проглотил, закопал в себе живыми, и теперь они гниют под рёбрами.
Резко вспоминая о чёрном оружии в своём ящике (когда-то купленном по приколу — «ради самообороны»), я уже сжимал его, поднося к виску, по которому текла тонкая капля пота, похожая на слезу. В голове вдруг стало тихо — впервые за три года. Ни твоего голоса, ни смеха, ни того, как ты ругался, когда я мешал тебе играть. Просто тишина. И в этой тишине так легко оказалось решиться. «Скоро мы будем вместе», — повторял я себе ещё раз и нажал на курок. То ли это пуля, то ли моё сердце так и не выдержало моих воспоминаний о тебе, — и я так же погружусь в чёрный пакет. Такой же мусор. Такая же потеря. Только теперь — добровольная. И мне почему-то кажется, что ты бы меня за это не похвалил. Но ты ведь всегда врал, когда называл меня хорошим, правда?
