Тени Риджентс-парка

Ночной воздух над Лондоном был пропитан гарью и сыростью. Высокий мужчина в тяжелом шерстяном пальто шел по мостовой, не обращая внимания на редких прохожих. В его руках, непривычно бережных и неподвижных, лежал сверток. Мальчик уснул только на подлете к городу. На его щеке остался мазок сажи, а крошечные пальцы судорожно сжимали край старого бархатного пиджака — единственное, во что вампир успел его завернуть, прежде чем рухнула крыша дома. Убежище на окраине Дом на Риджентс-парк встретил их тишиной. Здесь не было детских кроваток или ярких игрушек — только стеллажи с пожелтевшими фолиантами, запах старой бумаги и холодный свет луны, пробивающийся сквозь высокие окна. Вампир опустил ребенка на кожаный диван. Годовалый мальчик, еще не знающий, что его жизнь навсегда изменила траекторию, тихо засопел. Для существа, привыкшего измерять время веками, появление этого хрупкого пульсирующего источника тепла стало вызовом: Вампир слышал каждое биение сердца ребенка, как удары молота. Ему придется научиться заглушать этот зов, чтобы стать защитником, а не угрозой. В подвале дома годами пылилось серебро и шелка, но теперь там должны появиться молоко, теплые вещи и дрова для камина — вещь, которую вампиры обычно презирают. Лондон 1890-х полон любопытных глаз. Ребенок в доме одинокого аристократа, который никогда не выходит на солнце, вызовет вопросы у соседей и констеблей. Вампир подошел к окну, глядя на туман, ползущий со стороны Темзы. Он коснулся ледяными пальцами лба мальчика, стирая след пожара. — Теперь ты будешь носить мое имя, — прошептал он голосом, похожим на шелест сухой листвы. — И этот город станет твоей игровой площадкой, пока я не научу тебя охотиться на тех, кто разжигает костры. История их странного союза только начиналась: один будет расти и стареть, другой — вечно наблюдать, как в жилах его «сына» течет жизнь, которую он сам когда-то потерял. Лондонский туман за окнами казался плотным, как шерстяное одеяло, отсекая их квартиру от остального мира. Внутри же, вопреки вековой привычке к холоду, теперь постоянно поддерживали огонь в камине. Для двух мужчин, привыкших к ночной тишине и эстетике распада, появление годовалого ребенка стало тектоническим сдвигом. Джулиан, молодой вампир, всё ещё остро реагировал на запахи. Его пугал этот концентрированный аромат жизни — приторно-сладкое молоко, присыпка и жар, исходящий от детской кожи. Он замирал над колыбелью, боясь, что его холодное дыхание может заморозить младенца. Марк, его любовник, взял на себя роль «дневного стража». Пока Джулиан восстанавливал силы в тени плотных штор, Марк решал земные задачи: поиск няни, которая не задает лишних вопросов, покупка свежих продуктов и прогулки по Хайгейтскому кладбищу, где было достаточно тихо, чтобы ребенок мог поспать. Ночные ритуалы Их жизнь превратилась в странный танец. Когда город засыпал, начиналось их общее время. В комнате пахло подгоревшим тостом и старым вином. Джулиан сидел в кресле, осторожно прижимая к себе спящего мальчика. Кожа ребенка казалась почти прозрачной на фоне черного бархата его камзола. — Смотри, Марк, — прошептал Джулиан, не сводя глаз с крошечного кулачка, вцепившегося в его палец. — Он совсем не боится холода. Марк подошел сзади, положив руки на плечи вампира. В этом жесте было столько же нежности к любовнику, сколько и молчаливой клятвы защитить это маленькое существо. Они были странной семьей: один застрял в вечности, другой медленно шел к старости, а третий — только начинал свой путь, не подозревая, что его колыбельную будут петь голоса из теней. Им предстояло решить задачи, с которыми не сталкивался ни один учебник для родителей: Как объяснить подрастающему ребенку, почему папа никогда не ходит с ним в парк в полдень? Как скрыть пульсирующую жизнь мальчика от других обитателей ночного Лондона, чей голод сильнее моральных принципов? Кем вырастет человек, чьими первыми учителями стали те, кто давно забыл вкус обычной еды? Они стояли у окна, глядя на рассвет, который для одного был началом рабочего дня, а для другого — сигналом уйти в тень. Но теперь их связывало нечто большее, чем просто кровь и страсть. У них была общая ответственность, которая требовала от вампира человечности, а от человека — сверхъестественного терпения. Кольцо на пальце Джулиана было единственным предметом, который связывал его с миром живых по-настоящему. Массивный перстень из тусклого серебра с мутным, почти черным камнем, в глубине которого при определенном свете вспыхивали багровые искры. Этот артефакт менял правила игры. С ним Лондон открывался для Джулиана не только в часы сумерек, но и в те редкие моменты, когда сквозь английский туман пробивалось бледное солнце. Когда Джулиан впервые надел кольцо и вышел на порог дома вместе с Марком и ребенком, он замер. Солнечный свет не обжигал, а ложился на лицо странным, почти забытым теплом. Под защитой кольца его кожа не сияла мертвенной белизной, а приобретала едва заметный, здоровый оттенок. Глаза, обычно слишком яркие, в дневном свете казались просто глубокими и темными. Дневной Лондон оглушал. Шум повозок, крики торговцев газетами, запах свежего навоза и цветочных лавок — Джулиан впитывал это, крепче сжимая руку Марка. Семейные прогулки в Гайд-парке Теперь они могли выглядеть как обычная, хоть и подчеркнуто аристократичная пара. Марк шел рядом, катя коляску, и впервые за долгое время его плечи были расслаблены. Он больше не был единственным связующим звеном между реальностью и их темным убежищем. Джулиан мог сам брать мальчика на руки под открытым небом. Ребенок, щурясь от солнца, тянул крошечные ладошки к лицу отца, и впервые тени не прятали их друг от друга. Однако у кольца была своя специфика. Оно не делало Джулиана человеком — оно лишь создавало барьер. Жажда никуда не делась: Дневная активность требовала вдвое больше сил. После нескольких часов на солнце Джулиан возвращался домой изможденным, и Марку приходилось следить, чтобы его любовник вовремя восстанавливал энергию. Кольцо стало его самой уязвимой точкой. Если бы оно соскользнуло с пальца во время игры с сыном на лужайке, последствия были бы мгновенными и катастрофическими. Марк часто ловил себя на том, что проверяет, на месте ли перстень. Он видел, как Джулиан крутит кольцо на пальце всякий раз, когда волнуется. Это украшение стало их общим оберегом — символом того, что даже вампир может попытаться украсть у судьбы кусочек обычного семейного счастья. Теперь, когда они гуляли втроем вдоль Серпентайна, Джулиан чувствовал себя почти полноценным. Он мог показать сыну мир не в свете газовых фонарей, а в золоте полуденного солнца, и это стоило любой усталости. Лондонский туман за десять лет ничуть не изменился, но для дома на окраине Риджентс-парка время текло по своим, причудливым законам. В гостиной, заставленной атласами и старинными приборами, пахло воском, дорогим табаком и подгоревшими тостами — запахом, который Джулиан когда-то ненавидел, а теперь научился не замечать. Одиннадцатилетний Томас сидел на ковре, окруженный раскрытыми картами. Его лицо, всё еще округлое, но уже лишившееся детской припухлости, было сосредоточенным. Сажа пожара, которую Джулиан когда-то стирал с его щек, давно сменилась чернильными пятнами. — Марк говорит, что в Гималаях воздух такой холодный, что дыхание превращается в лед, — не оборачиваясь, произнес мальчик. — Это правда, Джулиан? Ты ведь там был? Джулиан стоял у окна, заложив руки за спину. Серебряное кольцо на его пальце тускло мерцало в свете угасающего дня. Он обернулся, и на его бледном, застывшем в вечной молодости лице промелькнула тень улыбки. — Марк склонен к поэтическим преувеличениям, Том. Дыхание не превращается в лед буквально, но оно становится видимым, как призрачный дым. И да, там очень тихо. Тишина — это то, чего тебе не хватает в этом городе. Дверь распахнулась, впуская в комнату шум улицы и запах свежего дождя. Марк, в промокшем пальто и с охапкой свежих газет под мышкой, выглядел усталым, но его глаза ожили, когда он увидел своих близких. За десять лет в уголках его глаз залегли мелкие морщинки, а в волосах у висков проступила первая седина, которую Джулиан замечал с тайной, щемящей болью. — Опять мучаешь ребенка географией? — Марк бросил газеты на стол и подошел к камину. — Том, я принес тебе те пирожные из лавки на Бейкер-стрит. И чернила. Надеюсь, этих хватит больше, чем на неделю. — Спасибо, Марк! — Том вскочил, на мгновение прильнув к плечу мужчины, прежде чем схватить сверток. Когда мальчик убежал на кухню, Марк подошел к Джулиану. Он коснулся его руки — той самой, на которой было кольцо. Холод кожи вампира больше не пугал его; это была привычная, родная прохлада. — Он задает слишком много вопросов, Джулиан, — тихо сказал Марк. — Сегодня он спросил, почему ты никогда не ешь с нами ужин. Я сказал, что у тебя специфическая диета, но он уже не ребенок. Он видит, что ты не стареешь. Он видит, что я меняюсь, а ты — нет. — Я знаю, — Джулиан отвел взгляд, глядя на то, как последние лучи солнца окрашивают крыши Лондона в багровый цвет. — Кольцо дает мне право ходить под этим солнцем, но оно не делает меня одним из вас. Том растет. Скоро он поймет, что его отец — это застывшее мгновение, а не живой человек. — Ты спас его из огня, — напомнил Марк, сжимая его ладонь. — Ты дал ему жизнь дважды. Один раз, вынеся из пламени, и второй — решив растить его здесь, со мной. В дверях снова появился Том. Он держал в руках старый, обтянутый кожей дневник Джулиана, который тот опрометчиво оставил на бюро. — Джулиан, — голос мальчика звучал необычно серьезно. — Здесь написано про 1812 год. И почерк… он такой же, как тот, которым ты подписываешь мои счета за обучение. Ты ведь не просто коллекционируешь старые вещи, верно? Джулиан медленно повернулся к сыну. Он посмотрел на Марка, ища в его глазах поддержки, и увидел лишь спокойную уверенность. Пора было перестать играть в обычную семью и стать чем-то большим. — Подойди сюда, Том, — мягко позвал вампир. Мальчик осторожно подошел к окну. Джулиан снял кольцо. Секунду ничего не происходило, но затем его кожа в сумерках приобрела тот самый неестественный, лунный блеск, а глаза вспыхнули внутренним светом, который невозможно было скрыть. — Твой отец Марк — человек, и он — твоя связь с миром, который греется у костра. А я — тот, кто стоит в тени этого костра, чтобы никто не посмел к нему приблизиться. Ты вырос в доме теней, Том. И пришло время узнать, почему в этом доме никогда не гаснут свечи. Том не отпрянул. Он протянул руку и коснулся ледяных пальцев Джулиана. — Значит, ты действительно не стареешь? — прошептал он, и в его голосе не было страха, только детское любопытство, смешанное с обожанием. — Это значит… что ты всегда будешь рядом, когда Марк станет совсем старым? Марк невольно вздрогнул, а Джулиан почувствовал, как внутри него что-то надломилось. Десять лет назад он думал, что спасает младенца. Теперь он понимал, что этот мальчик — и этот человек рядом с ним — спасли его от бесконечного, бессмысленного одиночества. — Да, — ответил Джулиан, снова надевая кольцо и возвращая себе человеческий облик. — Я всегда буду рядом. Пока этот город стоит на месте, и пока в твоем сердце бьется та жизнь, которую я полюбил больше своей собственной. Марк подошел к ним обоим, обнимая их за плечи. В этот вечер в Лондоне было особенно холодно, но в их маленьком мире у Риджентс-парка камин горел ярче обычного, разгоняя тьму, которая для одного из них была домом, а для двух других — всего лишь фоном для счастливой жизни. Лондон за окнами задыхался от смога, а в спальне на втором этаже стояла тяжелая, гнетущая тишина, прерываемая лишь хриплым, прерывистым дыханием. Марку было всего сорок пять, но за последние полгода он высох так, будто само время решило отыграться на нем за те годы, что он провел бок о бок с бессмертным существом. Ноги, когда-то уверенно шагавшие по мостовым Уайтчепела, теперь лежали под тяжелым одеялом неподвижными бледными столбами. Шестнадцатилетний Томас, статный, широкоплечий юноша с копной непослушных темных волос, сидел у изножья кровати. Он только что принес таз с горячей водой, но так и не решился начать обтирание. Он смотрел на Марка, и в его глазах, повзрослевших слишком рано, читалось отчаяние, которое нельзя было заглушить книжной мудростью. — Где он, Том? — голос Марка был едва слышным шепотом. — Внизу. В кабинете, — Томас сглотнул ком в горле. — Он уже три дня не выходит к свету. Даже с кольцом. Говорит, что не может видеть тебя таким… немощным. — Глупец, — Марк слабо улыбнулся, и эта улыбка была похожа на трещину на старом фарфоре. — Он всегда был трусом, когда дело касалось того, что нельзя подчинить его воле. Позови его. Пожалуйста. Томас поднялся и вышел. Спустя минуту дверь в спальню бесшумно отворилась. Джулиан не вошел — он просочился в комнату, словно сгусток тени. Кольцо на его пальце казалось лишним, ненужным грузом. Его лицо было маской из белого мрамора, на которой глаза горели лихорадочным, злым блеском. — Уходи, Томас, — бросил Джулиан, не глядя на сына. — Нет, останься, — перебил его Марк, приподнимая руку. — Ему нужно это слышать. Джулиан медленно подошел к кровати и опустился на колени. Его движения были неестественно плавными. Он взял руку Марка в свои ледяные ладони и прижал ее к своей щеке. — Я найду врачей, Марк. В Париже, в Вене… есть те, кто изучает нервы, кто знает, как вернуть силу мышцам. Я куплю их всех, я привезу их сюда в цепях, если потребуется, — заговорил Джулиан, и его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Ты не можешь просто угасать. Это несправедливо. Ты обещал мне, что мы будем растить его вместе. — Мы его вырастили, любовь моя, — Марк коснулся пальцами виска вампира. — Посмотри на него. Он уже мужчина. А я… я просто человек, Джулиан. Это то, о чем мы всегда знали. Мое тело сдается. Это не проклятие и не враги. Это просто жизнь. — Жизнь — это хаос! — Джулиан вскинул голову, и в его глазах на мгновение проступила вертикальная щель зрачка. — Я могу это остановить. Ты знаешь, что я могу. Один глоток моей крови, один надрез на моем запястье — и ты встанешь. Ты никогда больше не будешь чувствовать боли. Твои ноги… ты сможешь бегать быстрее ветра. Мы будем вечными. Все трое. Томас, стоявший у двери, затаил дыхание. Он много раз читал об этом в тайных книгах отца, но слышать это предложение вживую было страшно. — Нет, — твердо сказал Марк. — Почему?! — Джулиан почти вскрикнул, его ногти невольно впились в спинку кровати, оставляя глубокие борозды в дереве. — Ты предпочитаешь гнить в этой постели? Ты предпочитаешь оставить меня одного с этим грузом вечности? — Потому что тогда я перестану быть тем Марком, которого ты полюбил, — Марк посмотрел на Томаса, призывая его подойти ближе. Юноша подошел и положил руку на плечо Джулиана. — Если ты сделаешь меня таким, как ты, кто будет напоминать Тому о ценности каждого прожитого дня? Кто будет стареть вместе с его воспоминаниями? Ты любишь в моем теле тепло, Джулиан. Не лишай себя этого тепла раньше времени. Джулиан уткнулся лбом в край матраса. Его плечи сотрясались в беззвучном рыдании, которое не могло принести слез. — Я боюсь, — прошептал великий и страшный вамрир, ставший внезапно маленьким и потерянным. — Я боюсь того дня, когда в этом доме останется только холод. — В этом доме останется Том, — Марк перевел взгляд на сына. — Том, обещай мне. Когда меня не станет… не дай ему окончательно превратиться в камень. Вытаскивай его на солнце. Заставляй его носить это проклятое кольцо. Не дай ему забыть, что такое вкус чая и запах дождя. — Обещаю, отец, — голос Томаса окреп. Он посмотрел на Джулиана не как ребенок, а как равный защитник. — Я не оставлю его. И я не дам ему сделать из тебя чудовище, если ты этого не хочешь. Джулиан поднял глаза на сына. В этом взгляде было всё: и ненависть к своей природе, и глубокая, болезненная благодарность. Он снова надел маску спокойствия, хотя внутри него все кричало. — Я принесу тебе вина, Марк, — сказал Джулиан, поднимаясь с колен и поправляя кольцо. — Того самого, из погребов поместья, которое ты так любил. И мы будем сидеть здесь, пока не взойдет луна. Я буду рассказывать Тому о том, каким ты был в тот вечер, когда мы впервые привезли его сюда. Вечер опустился на Лондон, окутывая дом на окраине нежной сиреневой дымкой. В комнате горела одна лампа, и тени трех человек — одного бессмертного, одного угасающего и одного начинающего жизнь — переплетались на стенах, создавая причудливый узор семьи, которая была сильнее самой смерти, даже если не могла ее победить. Лондонское небо в тот день было затянуто низкими, свинцовыми тучами, словно сама природа решила надеть траур. На Хайгейтском кладбище, среди покосившихся викторианских ангелов и заросших плющом склепов, было необычайно тихо. Ветер лишь изредка шуршал сухими листьями, проносясь между надгробиями. Двадцатиоднолетний Томас стоял у края разверстой могилы. Он вытянулся, раздался в плечах и теперь едва ли не на голову превосходил Джулиана ростом. На нем был строгий черный сюртук, а в руках он сжимал промокший цилиндр. Его лицо, сохранившее черты того маленького мальчика, которого когда-то вынесли из огня, теперь застыло в суровом, мужском спокойствии. Он не плакал — слезы закончились за те долгие бессонные ночи, что он провел у постели Марка, читая ему вслух, пока тот еще мог слышать. Рядом с ним, неподвижный как изваяние, застыл Джулиан. Кольцо на его пальце казалось единственным ярким пятном в этом сером мире, но даже оно не могло скрыть мертвенную бледность его лица. Для Джулиана эти пять лет были агонией замедленного действия. Он наблюдал, как гаснет единственный свет в его долгой, сумрачной жизни, и теперь, когда гроб медленно опускали в сырую лондонскую землю, он чувствовал, как внутри него захлопывается какая-то массивная, кованая дверь. — Пора, отец, — тихо произнес Томас, коснувшись локтя вампира. Джулиан вздрогнул. Слово «отец», произнесенное Томасом, всегда отзывалось в нем странной смесью гордости и боли, но сегодня оно звучало как якорь, удерживающий его от того, чтобы просто рассыпаться прахом прямо здесь, под дождем. — Он просил не закрывать лицо саваном до самого конца, — голос Джулиана был сухим, надтреснутым, как старый пергамент. — Он хотел видеть небо. Даже такое... никчемное и серое. Священник закончил читать молитву — формальность, которую они соблюли ради памяти Марка, хотя Джулиан стоял на освященной земле лишь благодаря нечеловеческому усилию воли и защитной магии кольца. Когда первые комья земли ударили о крышку гроба, Джулиан резко отвернулся. Его ногти впились в ладони так сильно, что на черную ткань рукава упала капля — густая, слишком темная для обычного человека. — Пойдем, — сказал Томас, решительно взяв Джулиана под руку. — Здесь больше нечего делать. Он не там, внизу. Ты сам это знаешь. Они шли к выходу с кладбища мимо рядов молчаливых памятников. Джулиан шел механически, его взгляд был устремлен в пустоту. — Что теперь? — спросил он, когда они подошли к дожидавшемуся их экипажу. — Ты теперь взрослый мужчина, Томас. Ты получил наследство, у тебя есть имя и положение. Ты больше не обязан делить дом с... существом из легенд. Томас остановился у дверцы кареты и внимательно посмотрел на Джулиана. В его взгляде не было страха, только та глубокая, осознанная преданность, которую Марк взращивал в нем все эти годы. — Ты действительно думаешь, что я оставлю тебя сейчас? — Томас горько усмехнулся. — Марк взял с меня обещание. И я не собираюсь его нарушать. Мы вернемся в дом на Риджентс-парк. Ты снимешь это пальто, я налью тебе вина, и мы будем решать, что делать с твоей библиотекой, которую ты забросил. — Томас, я мертв внутри уже много веков, — прошептал Джулиан, садясь в экипаж и глядя на свои руки. — Марк был моей единственной нитью, связывающей меня с теплом. Теперь эта нить оборвалась. — Нет, не оборвалась, — Томас сел напротив и постучал по крыше кареты, подавая знак кучеру трогаться. — Она просто стала толще. Теперь за эту нить держусь я. Ты спас меня из пожара пять лет назад... нет, двадцать лет назад. Ты растил меня, когда мог бы просто отдать в приют. Теперь моя очередь следить за тем, чтобы ты не потерялся в своем тумане. Экипаж покатился по булыжной мостовой, увозя их прочь от свежей могилы. Внутри кареты царил полумрак. Джулиан крутил на пальце серебряное кольцо, чувствуя, как его охватывает привычный холод, но тепло руки Томаса, накрывшей его ладонь, было реальным. — Он любил тебя больше жизни, Джулиан, — сказал Томас, глядя в окно на проплывающие мимо лондонские улицы. — И он хотел, чтобы ты жил. По-настоящему жил, насколько это возможно для тебя. Мы поедем в путешествие. В те самые Гималаи, о которых ты рассказывал мне в детстве. Я хочу увидеть, как твое дыхание превращается в призрачный дым. Джулиан впервые за весь день поднял глаза и посмотрел на юношу. В этом молодом лице, в этой решимости он увидел продолжение Марка — ту же искру, ту же несокрушимую человеческую волю. — Хорошо, — наконец выдохнул он. — Мы поедем в Гималаи. Но сначала... сначала мы вернемся домой и выпьем за него. Карета скрылась в пелене дождя, оставляя позади кладбище и прошлое. Жизнь в доме у Риджентс-парка продолжалась, приняв новую, горькую, но все еще прочную форму. Один оставался вечно молодым хранителем теней, другой становился его опорой в мире живых, и вместе они несли память о человеке, который научил вампира любить, а сироту — быть сыном. Год без Марка прошел в странном, разреженном оцепенении. Огромный дом на Риджентс-парк, лишившись своего живого центра, казалось, выцвел. Джулиан всё чаще проводил ночи в библиотеке, окруженный призраками прошлого, а Томас, напротив, стал резким, деятельным и пугающе серьезным. Его детская привязанность за этот год окончательно переплавилась во что-то тяжелое и острое. Был поздний ноябрьский вечер. В камине догорали уголья, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Джулиан сидел в кресле с раскрытой книгой, которую не переворачивал уже час. Его серебряное кольцо тускло блестело в полумраке. Томас вошел в комнату неслышно, но Джулиан почувствовал его приближение по участившемуся пульсу юноши — звук, который он научился различать среди тысячи других. Томас не сел на привычное место у камина, он остановился прямо перед Джулианом, перекрывая ему свет лампы. — Ты снова прячешься за этими страницами, — голос Томаса стал ниже и тверже. В нем больше не было мальчишеской звонкости. — Год прошел, Джулиан. Ты обещал мне Гималаи, обещал жизнь, но ты превращаешься в музейный экспонат. Джулиан медленно поднял голову. Его бледное лицо в тени казалось высеченным из кости. — Я соблюдаю траур, Томас. Марк заслужил больше, чем один год тишины. Ты молод, тебе нужно выходить в свет, искать себе невесту среди дочерей лондонских лордов, а не следить за тем, как я старею внутри себя. Томас резко подался вперед, опершись руками о подлокотники кресла Джулиана, так что их лица оказались в опасной близости. Вампир почувствовал жар, исходящий от кожи юноши, и запах дождя, запутавшийся в его волосах. — Какую невесту? — выдохнул Томас, и в его глазах вспыхнул опасный, почти лихорадочный огонь. — Ты действительно думаешь, что после того, как я вырос под твоим присмотром, после того, как я видел твою истинную суть и твою печаль, я смогу коснуться руки какой-нибудь дебютантки? — Томас, ты не понимаешь, что говоришь. Ты расстроен, ты потерял второго отца… — Хватит! — Томас почти выкрикнул это слово, и его пальцы до белизны сжали бархат кресла. — Перестань называть себя моим отцом. Ты не старел ни на день с той ночи, когда вынес меня из огня. Ты видел, как я рос, но ты никогда не смотрел на меня как на сына в последние годы. Я видел, как ты замираешь, когда я вхожу в комнату. Я видел, как ты отводишь взгляд, когда я касаюсь твоей руки. Джулиан попытался встать, но Томас не двинулся с места, удерживая его в ловушке своего присутствия. — Я люблю тебя, Джулиан, — произнес Томас тише, и это признание прозвучало как приговор. — Но не так, как Марк просил меня тебя беречь. И не так, как сын любит родителя. Я люблю тебя как мужчину. Каждую твою холодную черту, твою вечную молодость, твою тьму. Я хочу быть тем, кто будет греть твою постель, а не просто подавать тебе вино. Джулиан замер. Его сердце, давно забывшее, как биться, казалось, совершило болезненный кувырок в груди. Он смотрел в глаза Томаса — человека, которого он сам выпестовал, чью жизнь он защищал ценой собственного покоя. — Это безумие, — прошептал вампир, и его голос сорвался. — Я монстр, Томас. Я старше твоей родословной на три сотни лет. Я мертв. — Ты живее всех, кого я знаю, — Томас протянул руку и смело коснулся щеки Джулиана, игнорируя ледяной холод кожи. — Марк любил тебя за то, что ты есть. И я люблю тебя за то же самое. Не смей отталкивать меня, прикрываясь его памятью. Он знал. Он видел это в моих глазах еще тогда, в своей спальне. Джулиан почувствовал, как его воля, ковавшаяся столетиями, начинает давать трещину. Он смотрел на этого юношу — дерзкого, живого, пахнущего теплом и страстью — и понимал, что Томас прав. Граница между отцовской заботой и чем-то гораздо более темным и глубоким стерлась давным-давно, в те длинные ночи, когда они вдвоем дежурили у постели умирающего. — Если я позволю этому случиться, — медленно проговорил Джулиан, перехватывая запястье Томаса, — я окончательно погублю твою душу. Ты никогда не познаешь нормальной жизни. Ты станешь рабом этой тени, как стал им Марк. — Марк был счастлив, — ответил Томас, не отводя взгляда. — И я намерен быть счастливым. С тобой или без твоего согласия, я никуда не уйду. Джулиан медленно поднялся, вынуждая Томаса немного отступить, но не отпуская его руки. Серебряное кольцо на пальце вампира словно стало тяжелее. Он долго всматривался в лицо юноши, ища в нем хоть каплю сомнения, но нашел лишь непоколебимую решимость, которая когда-то заставила его полюбить Марка. — Тогда идем, — наконец сказал Джулиан, и в его глазах отразилось пламя камина. — Нам нужно собрать вещи. Мы уезжаем завтра. В Гималаи, в Париж, куда угодно. Подальше от этого кладбища. Если ты выбрал этот путь, Томас... то да поможет нам Бог, в которого я не верю. Он притянул юношу к себе, всё еще не решаясь на поцелуй, но уже признавая свою капитуляцию. В ту ночь дом на Риджентс-парк окончательно перестал быть убежищем для семьи и стал колыбелью для новой, опасной и бессмертной страсти. Лондон остался позади, как старый, выцветший снимок в тяжелой раме. Мальдивы встретили их слепящей белизной песка и бирюзой, от которой у Джулиана поначалу резало глаза даже сквозь самые темные стекла. Вилла, затерянная на частном атолле, была построена из светлого дерева и камня, с высокими сводами и открытыми террасами, которые ночью заливал свет звезд, непривычно ярких в тропиках. Серебряное кольцо на пальце Джулиана работало здесь на пределе своих возможностей. Экваториальное солнце было безжалостным, и в первые дни вампир почти не выходил из затененных комнат, где воздух охлаждали огромные вентиляторы. — Ты снова прячешься в склепе, который сам же и построил, — раздался голос Томаса. Он вошел в гостиную прямо с пляжа. Кожа Томаса, за этот месяц покрывшаяся густым золотистым загаром, контрастировала с белыми льняными брюками. Он выглядел воплощением жизни: капли океанской воды еще блестели на его широких плечах, а в волосах запутался запах соли и кокоса. Джулиан поднял взгляд от старинного фолианта. В этой обстановке он казался еще более инородным, чем в лондонском тумане — аристократ из другой эпохи, заброшенный в рай. — Здесь слишком много света, Томас. Мое кольцо дает мне право дышать этим воздухом, но оно не делает меня частью этого пейзажа. Я чувствую себя пятном туши на чистом холсте. Томас подошел к нему, бесцеремонно закрыл книгу и взял Джулиана за руки. Его ладони были горячими от солнца. — Ты — не пятно. Ты — мой мир. И если тебе не нравится этот свет, мы построим здесь свою ночь. Он потянул Джулиана к выходу на террасу, защищенную глубоким навесом. Там, в тени, стояли шезлонги, а внизу о берег лениво билась волна. — Посмотри на это, — Томас обнял его сзади, прижимаясь подбородком к плечу вампира. — Никаких сплетен, никаких констеблей, никаких воспоминаний о похоронах. Только мы. Марк хотел бы, чтобы мы были здесь. Он всегда мечтал о тепле. Джулиан прикрыл глаза, позволяя себе на мгновение расслабиться в кольце этих сильных, живых рук. За этот год Томас окончательно перестал быть тем мальчиком, которого нужно опекать. В их отношениях установилось странное, магнетическое равновесие. Томас был солнцем, вокруг которого теперь вращалась вечность Джулиана. — Иногда мне кажется, что я совершаю преступление, — негромко произнес Джулиан. — Ты должен быть с кем-то, кто может стареть вместе с тобой. Кто может гулять с тобой по этому пляжу в полдень без магических побрякушек на пальце. Томас развернул его к себе, заставляя смотреть прямо в глаза. В его взгляде не было и тени сомнения — только та самая страсть, которая вспыхнула в нем в Лондоне и за это время превратилась в ровное, всепоглощающее пламя. — Я сам выбрал свою судьбу, Джулиан. И если цена за то, чтобы быть с тобой — это вечные сумерки, я заплачу её не раздумывая. Но посмотри вокруг: здесь сумерки — самое прекрасное время. Он коснулся губами холодного виска вампира. — Вечером мы пойдем к воде. Океан светится ночью, ты знал? Планктон искрится, как твои глаза, когда ты забываешь притворяться человеком. Мы будем плавать под луной, и никто нас не увидит. Джулиан слегка улыбнулся. На этой вилле, вдали от цивилизации, он начал учиться чему-то новому — не просто выживать, а наслаждаться моментом. — Ты невыносим, Томас. Марк воспитал в тебе слишком много упрямства. — Он воспитал во мне любовь к тебе, — поправил его Томас, переплетая свои пальцы с пальцами Джулиана, чувствуя холод серебряного кольца. — И это единственное, что имеет значение. Ночью, когда солнце наконец скрылось за горизонтом, окрасив небо в невероятные оттенки пурпура и золота, они вышли к океану. Джулиан снял кольцо, и его кожа в лунном свете засияла, как жемчуг, добытый со дна этих вод. Томас смотрел на него с обожанием, которое не поддавалось логике. Они стояли на краю деревянного пирса, двое существ, связанных общим прошлым, пожаром и человеком, которого они оба любили. Тропический рай оказался слишком тесным для двоих мужчин, один из которых привык повелевать тенями, а другой — только что осознал свою силу. Месяц на острове, залитом солнцем, превратил их жизнь в странный цикл: Томас наслаждался днем, становясь все более бронзовым и дерзким, а Джулиан оживал лишь к сумеркам, когда жара спадала, оставляя после себя душную, тяжелую тишину. Ссора вспыхнула из-за пустяка, но в ее основе лежали годы невысказанного напряжения. Томас привел на виллу местных рыбаков — шумных, пахнущих морем и дешевым табаком, чтобы те починили парус на его новой лодке. Для Джулиана, который провел столетия в стерильной тишине закрытых клубов Лондона, это вторжение живой, хаотичной жизни в его убежище стало последней каплей. Когда последний рыбак ушел, Джулиан стоял в тени террасы, скрестив руки на груди. Его лицо было бледнее обычного, а глаза в наступающих сумерках светились холодным, опасным огнем. — Ты превращаешь это место в базар, Томас, — процедил он, не шевелясь. — Я купил этот остров, чтобы нас оставили в покое, а не для того, чтобы слушать говор и чувствовать запах пота в своих комнатах. Томас, стоявший на свету с расстегнутой рубашкой, швырнул промокшее полотенце на шезлонг. Он тяжело дышал, и на его шее пульсировала жилка — ритм, который Джулиан чувствовал кожей. — В своих комнатах? — переспросил Томас, и в его голосе прорезался металл. — О, прости, я забыл, что я здесь всего лишь спасенный сирота, которому позволили пожить в склепе великого мастера. Тебе не нравится запах пота? Тебе не нравится, что здесь кто-то смеется и разговаривает не шепотом? — Ты ведешь себя как ребенок, — отрезал Джулиан, делая шаг из тени. Серебряное кольцо на его пальце зловеще блеснуло. — Ты подвергаешь нас опасности. Ты привлекаешь внимание. Чем меньше людей знают, кто живет на этой вилле, тем дольше ты останешься в живых. Томас резко сократил расстояние между ними. Он был выше, шире в плечах, и сейчас в нем не было ни капли того почтения, с которым он смотрел на Джулиана в Лондоне. Он ткнул пальцем в грудь вампира — прямо туда, где под тканью дорогой рубашки не билось сердце. — Хватит меня пугать, Джулиан! Хватит играть в моего защитника. Ты не мой отец, ты сам это признал месяц назад. Ты мой любовник, или ты просто боишься, что я стану слишком самостоятельным? Ты хочешь, чтобы я сидел в этой коробке и ждал заката, как верный пес? — Я хочу, чтобы ты был в безопасности! — сорвался на крик Джулиан, и его голос прозвучал как удар хлыста. — Ты не понимаешь, каково это — видеть, как те, кого ты любишь, превращаются в прах. Я смотрел, как умирал Марк. Я видел, как огонь пожирал твой первый дом. Я не переживу, если с тобой что-то случится из-за твоей же глупости! Томас замер, его гнев внезапно сменился горькой усмешкой. Он схватил Джулиана за ладонь, на которой было кольцо, и сжал ее так сильно, что металл впился в кожу. — Вот оно что. Ты любишь меня, но ты боишься моей жизни. Тебе проще видеть во мне хрупкую вазу, чем мужчину. Знаешь, в чем была разница между тобой и Марком? Он не боялся, что я поранюсь. Он учил меня ходить по углям. А ты… ты хочешь заморозить меня в этом моменте, чтобы я никогда не изменился. — Потому что изменения ведут к концу, Томас! — Джулиан вырвал руку, его дыхание стало прерывистым, хотя ему не нужен был кислород. — Ты стареешь. Каждый день здесь, под этим проклятым солнцем, ты становишься ближе к тому дню, когда я останусь один на этом пирсе. — Так начни жить со мной сейчас! — Томас снова шагнул к нему, почти прижимаясь к его груди. — Не жди моей смерти, Джулиан. Перестань быть тенью. Сними это кольцо ночью, пойдем со мной в океан, забудь о своих страхах хотя бы на час. Или ты настолько привык к роли мученика, что тебе просто нравится страдать? Они стояли друг против друга, два самых близких существа на планете, разделенные пропастью в триста лет и одним коротким месяцем совместной жизни. Воздух между ними, казалось, искрил от электричества. Джулиан смотрел на Томаса — на его ярость, на его жизненную силу, на его непокорность — и внезапно понял, что этот мальчик, которого он спас, теперь сам спасает его от вечного окоченения. — Ты слишком похож на него, — прошептал Джулиан, и его гнев внезапно испарился, оставив лишь бездонную усталость. — Такой же упрямый. Такой же живой. — Я — это я, — твердо ответил Томас. Он протянул руку и осторожно коснулся лица Джулиана, стирая напряжение с его лба. — И я здесь. Сейчас. Посмотри на меня. Не на свои страхи, а на меня. Джулиан накрыл его руку своей. Серебряное кольцо холодом коснулось горячей кожи Томаса. Конфликт не был исчерпан, но стена между ними дала трещину. — Хорошо, — выдохнул вампир. — Убери лодку. Завтра мы пойдем в море вдвоем. Только ты и я. И никаких рыбаков. Томас улыбнулся — победно и в то же время нежно. Он знал, что выиграл этот раунд, но он также знал, что впереди у них еще тысячи таких стычек, потому что жизнь с бессмертным — это вечная битва за каждый момент тепла. — Идет, — прошептал Томас, притягивая Джулиана к себе для поцелуя, который пах солью, ночью и опасным, неминуемым будущим. Ночь на атолле принадлежала только им. Океан за панорамными окнами виллы сливался с иссиня-черным небом, и только мерный рокот прибоя нарушал тишину, воцарившуюся после их дневной ссоры. В спальне не горело ламп — вампиру не нужен был свет, чтобы видеть каждую пору на коже Томаса, а Томасу достаточно было жара, исходившего от собственного тела, чтобы ориентироваться в пространстве. Джулиан лежал на шелковых простынях, его тело казалось изваянием из холодного алебастра. Серебряное кольцо было снято и брошено на прикроватный столик — здесь, в глубокой тени, оно было не нужно. Без него его кожа светилась мягким, призрачным светом, притягивая Томаса, как магнит. Томас навис над ним, тяжелый, горячий и властный. Его ладони, огрубевшие от морской соли и канатов, прижали запястья Джулиана к подушке. Контраст был почти болезненным: живое, пульсирующее тепло человека и неподвижная, вековая прохлада вампира. — Ты весь день твердил о безопасности, — прошептал Томас, его дыхание обжигало шею Джулиана. — О том, как ты боишься меня потерять. Почувствуй меня сейчас. Скажи мне, что я — прах. Он толкнулся в него резко, без предупреждения, выбивая из груди Джулиана судорожный вдох, который тому технически был не нужен. Вампир выгнулся, его пальцы впились в плечи Томаса, оставляя бледные отметины. Это не было похоже на нежность, которую они изображали в Лондоне. Это была стихия — такая же необузданная, как шторм в Индийском океане. Джулиан закинул голову назад, его глаза вспыхнули голодным, багровым светом. В этот момент он перестал быть наставником, отцом или опекуном. Он был существом, которое жаждало этой жизни, этой яростной энергии, которую Томас вливал в него с каждым движением. — Еще… — сорвалось с губ Джулиана. Его голос, обычно мелодичный и ровный, стал хриплым, животным. Томас не сбавлял темпа. Он брал его так, словно хотел запечатлеть себя в этой вечной плоти, оставить след, который не сотрет даже время. Его пот капал на грудь Джулиана, и вампир слизывал эти соленые капли, чувствуя вкус самой жизни. Это было его причастие — через боль, через пот, через это неистовое соитие он на мгновение переставал быть мертвым. — Смотри на меня, — потребовал Томас, переплетая свои пальцы с пальцами Джулиана. — Не закрывай глаза. Я здесь. Я твой. Джулиан смотрел. Он видел в зрачках Томаса свое собственное отражение — монстра, который нашел свой якорь. Он чувствовал, как внутри него закипает забытое чувство полноты. Гнев, который разделял их днем, переплавился в страсть, которая теперь выжигала всё лишнее. Когда пик настиг их, Томас до боли прижался лбом к плечу Джулиана, содрогаясь от разрядки. Вампир обхватил его ногами, прижимая к себе так крепко, что человеческие ребра могли бы треснуть, но Томас лишь сильнее вжимался в этот холод. Тишина, вернувшаяся в комнату, была другой — тяжелой, наполненной запахом секса и соли. Томас лежал на груди Джулиана, слушая тишину там, где должно было быть сердце. — Ты никогда не останешься один, — пробормотал Томас, засыпая от изнеможения. — Я прорасту в тебе, Джулиан. Вампир гладил его по влажным волосам, глядя в потолок. Он знал, что завтра солнце снова взойдет, и они снова будут спорить, но сейчас, в этой тропической ночи, он впервые за сотни лет почувствовал себя не хранителем чужой жизни, а ее частью. Переезд в Форкс, штат Вашингтон, стал для них своего рода ироничным побегом. После палящего солнца Мальдив, которое едва не выжгло Джулиана изнутри, вечные сумерки северо-запада США казались благословением. Здесь небо было затянуто низкими, ватными облаками, а бесконечные дожди превращали хвойные леса в изумрудный лабиринт, вечно окутанный туманом. Они купили дом на самом отшибе — современную конструкцию из стекла и черного дерева, которая буквально врастала в скалу. — Ты оценил иронию? — спросил Томас, бросая дорожную сумку на пол просторной гостиной. Через панорамное окно был виден лес, настолько густой, что он казался непроницаемой стеной. — Мы поселились в месте, которое прославило твой вид. Джулиан стоял у окна, медленно снимая серебряное кольцо. Здесь, под защитой вечной облачности, оно ему было почти не нужно. Он коснулся прохладного стекла, глядя на капли дождя. — Здесь пахнет хвоей и прелой листвой, — негромко отозвался вампир. — В Лондоне пахло углем, на Мальдивах — солью. А здесь... здесь пахнет ожиданием. Томас подошел к нему сзади, по-хозяйски обнимая за талию и прижимаясь подбородком к плечу. За месяц их страсть не утихла, она лишь стала более приземленной, домашней, но оттого не менее острой. — Тебе не придется больше прятаться в подвалах, Джулиан. Здесь такая погода, что мы можем гулять за руку хоть в полдень. Местные примут тебя за очередного бледного туриста или богатого затворника. — И всё же, — Джулиан повернулся в его руках, — это место притягивает любопытных. Фанаты тех самых книг, охотники за призраками... Нам нужно быть осторожными. — Осторожность — это твое второе имя, — Томас коротко поцеловал его в губы, его кожа всё еще хранила остатки мальдивского загара, который в этом сером свете казался почти золотым. — Давай просто жить. Я хочу пойти в эти леса. Хочу увидеть, как ты двигаешься там, где тебя не слепит солнце. Вечером, когда дождь усилился, превратившись в сплошную водяную завесу, они вышли на террасу. Джулиан впервые за долгое время чувствовал себя по-настоящему свободным. Он не ждал заката, чтобы выйти из тени. — Посмотри на меня, — прошептал Томас, протягивая руку к лицу Джулиана. — Ты здесь совсем другой. Как будто туман — твоя родная стихия. — Так и есть, — Джулиан перехватил его ладонь, целуя кончики пальцев. — Но в этом тумане мне нужен твой свет, Томас. Без тебя я просто еще одно дерево в этом лесу — старое и застывшее. Томас улыбнулся, увлекая его обратно в дом, где уже потрескивал камин. В Форксе не было экзотики, но была тишина, в которой их общая история могла наконец обрести покой. Здесь, среди декораций чужой сказки, они начали писать свою собственную — настоящую, пропитанную запахом дождя и теплом человеческих рук, которые никогда не отпускали холодные ладони бессмертного.

***

Встреча произошла в тот редкий день, когда дождь над Форксом сменился прозрачной изморосью, а туман зацепился клочьями за верхушки вековых елей. Томас настоял на прогулке вглубь леса, подальше от туристических троп, туда, где папоротники достигали человеческого роста. Джулиан шел бесшумно, его серебряное кольцо осталось на каминной полке — плотные облака служили лучшим щитом. Он замер первым, когда до его слуха донесся звук, который не принадлежал лесу: слишком быстрый ритм шагов и шелест одежды, рассекающей воздух на неестественной скорости. — Томас, за меня, — не оборачиваясь, скомандовал Джулиан. Его голос мгновенно утратил мягкость, став сухим и вибрирующим. Из-за стены деревьев, словно соткавшись из самого тумана, вышли двое. Молодой человек с копной медно-рыжих волос и золотистыми, пугающе внимательными глазами, и мужчина постарше, чье лицо излучало почти сверхъестественное спокойствие и доброту. — Мы не хотели напугать вас, — произнес старший, Карлайл, делая миролюбивый жест ладонями. Его голос был глубоким и вежливым. — Мы живем неподалеку и не ожидали встретить здесь... своих. Джулиан не расслабился. Он прищурился, сканируя незнакомцев. Его лондонская выправка и трехвековой опыт подсказывали, что перед ним не простые кочевники. — «Своих»? — переспросил Джулиан, притягивая Томаса ближе к себе. — Мой вид редко путешествует семьями в таком составе. И ваши глаза... они не того цвета, к которому я привык в Европе. Эдвард, стоявший чуть поодаль, слегка наклонил голову набок, и на его лице промелькнула тень удивления. — Вы слышите его мысли? — тихо спросил Эдвард, обращаясь к Карлайлу, но глядя на Томаса. — Этот юноша... он человек, но его преданность вам, Джулиан, звучит громче, чем любой крик. — Он — моя семья, — отрезал Джулиан, и его зрачки опасно расширились. — И я не советовал бы вам подходить ближе. Карлайл сделал шаг назад, демонстрируя отсутствие враждебности. — Мы — Каллены. Мы не охотимся на людей, если это то, что вас беспокоит. Мы выбрали другой путь. Я врач в местной больнице. Мы заметили ваш переезд месяц назад, но не хотели нарушать ваше уединение. Томас, который до этого молча наблюдал за обменом любезностями, вдруг вышел из-за плеча Джулиана. В его взгляде не было страха — только жгучее любопытство человека, выросшего в доме вампира. — Значит, это правда? — Томас посмотрел на Эдварда. — Те самые Каллены? Мы думали, что всё, что пишут в книгах об этом месте — просто забава для туристов. Но вы... вы выглядите так же, как Джулиан, когда он снимает кольцо. — Книги сильно приукрашивают реальность, — сухо заметил Эдвард, — но суть они уловили. Мы стараемся быть частью этого общества, не разрушая его. Джулиан медленно опустил руки. Напряжение в воздухе начало спадать, сменяясь осторожным интересом. Для него, привыкшего скрываться в тенях старой Европы, концепция «вегетарианства» и открытой жизни в маленьком городке казалась безумием, но он видел, что эти существа не лгут. — Я Джулиан. А это Томас, — представил он их. — Мы искали здесь тишины после... долгих странствий. — В Форксе сложно найти полную тишину, когда здесь живут такие, как мы, — улыбнулся Карлайл. — Но мы можем предложить вам дружбу и помощь в адаптации. Наша Эсме будет рада новым соседям. Она давно хотела пригласить кого-нибудь на ужин... хотя наш ужин специфичен, как вы понимаете. Джулиан посмотрел на Томаса. Он видел, как загорелись глаза юноши при мысли о том, что они больше не одни в этом мире. — Мы примем ваше приглашение, — ответил Джулиан, хотя внутри него всё еще кричал инстинкт одиночки. — Но предупреждаю: Томас под моей защитой. И если кто-то из вашей «семьи» посмотрит на него не так... — Не беспокойтесь, — перебил его Эдвард с легкой усмешкой. — У нас достаточно самоконтроля. К тому же, его сердце бьется так громко, что это служит нам постоянным напоминанием о нашей ответственности. Они разошлись так же быстро, как и встретились, скрывшись в густой зелени леса. Когда Каллены исчезли, Томас повернулся к Джулиану. — Ты видел это? У них золотые глаза, Джулиан! И они не боятся жить вместе. Может, это то самое место, которое нам нужно? Джулиан обнял его за плечи, глядя в ту сторону, где исчезли золотистаглазые незнакомцы. — Посмотрим, Томас. Посмотрим. Но помни: в этом лесу теперь стало на одну тайну больше. И нам придется учиться доверять тем, кто так похож на нас, но при этом бесконечно далек. Дождь снова усилился, скрывая их следы. Жизнь в Форксе внезапно перестала быть простым затворничеством и превратилась в начало чего-то гораздо более масштабного и опасного. Дом Калленов, спрятанный в самой чаще леса, сиял в сумерках, как огромный стеклянный фонарь. Внутри всё было пропитано светом и непривычным для Джулиана уютом: высокие потолки, открытые пространства и полное отсутствие тяжелых портьер, к которым он привык в Лондоне. Когда Джулиан и Томас вошли, их встретил мягкий гул голосов. Джулиан невольно напрягся, коснувшись серебряного кольца на пальце — инстинкт хищника в окружении стольких подобных существ заставлял его кожу покалывать. — Добро пожаловать, — Эсме, хозяйка дома, подошла к ним с теплой улыбкой, которая могла бы обмануть любого смертного. — Мы так рады, что вы согласились прийти. В центре просторной гостиной стоял длинный стол, накрытый специально для Томаса и еще двоих гостей. За столом сидели двое, чей запах мгновенно ударил Джулиану в нос — он был резким, горячим и диким, совершенно не похожим на стерильный аромат Калленов. — Это Джейкоб и Ренесми, — представил Карлайл, указывая на молодого мужчину с мощным телосложением и девушку с копной бронзовых кудрей, чье лицо светилось румянцем, невозможным для вампира. Джейкоб поднялся, окинув Джулиана коротким, оценивающим взглядом, а затем перевел взор на Томаса. Его ноздри расширились. — Еще один человек в этой компании? — хмыкнул он, но в голосе не было враждебности. — Привет. Я Джейкоб. И лучше не спрашивай, почему от меня пахнет собакой, если твой друг — такой же сноб, как Эдвард. Томас рассмеялся, протягивая руку для рукопожатия. — Я Томас. И поверь, после лондонских трущоб и мальдивских рыбаков меня сложно удивить запахами. Ренесми подошла к ним, двигаясь с грацией, которая выдавала её двойственную природу. Она не стала говорить — вместо этого она просто коснулась ладонью щеки Джулиана. В его сознании мгновенно вспыхнул образ: заснеженный лес, искры костра и чувство абсолютного покоя. Джулиан вздрогнул и отступил на шаг, его глаза расширились. — Она может показывать свои мысли, — мягко пояснил Эдвард, стоявший рядом с Беллой. — Она говорит, что ты кажешься ей очень древним и очень грустным, но в тебе много любви. Ужин был странным спектаклем. Томас, Джейкоб и Ренесми ели настоящую еду — Эсме превзошла себя, приготовив итальянскую пасту, запах которой наполнял комнату. Вампиры же сидели вокруг, поддерживая светскую беседу, словно они были обычными аристократами на приеме. — Вы долго жили в Англии? — спросила Белла, внимательно наблюдая за тем, как Джулиан держится рядом с Томасом. Она видела эту защитную позу, этот собственнический жест руки на плече юноши. — Слишком долго, — ответил Джулиан, пригубив красную жидкость из хрустального бокала (Каллены предусмотрительно предложили ему его привычный рацион). — Европа полна призраков. Здесь, в Форксе, всё кажется... чище. Хотя ваше соседство с оборотнями — это то, к чему мне придется привыкать. В моем мире мы обычно пытались убить друг друга при первой встрече. — Мир меняется, Джулиан, — Карлайл откинулся на спинку стула. — Мы нашли способ сосуществовать. Джейкоб — часть нашей семьи, как и Ренесми. Границы между видами не так важны, когда есть общая цель — защитить тех, кого мы любим. Джейкоб, доедая свою порцию, посмотрел на Томаса. — Эй, Томас, если тебе надоест слушать их бесконечные разговоры о вечности, заходи к нам в Ла-Пуш. Мы гоняем на байках по пляжу, там меньше пафоса и больше жизни. Томас взглянул на Джулиана, в его глазах зажегся озорной огонек. — Я бы с удовольствием. Джулиан считает, что я должен сидеть под замком, но, кажется, в этом городе у меня появились другие перспективы. Джулиан лишь тяжело вздохнул, но в глубине души он чувствовал странное облегчение. Он видел, как Томас общается с Ренесми — они быстро нашли общий язык, обсуждая музыку и современный Лондон. Наблюдая за этой разношерстной компанией — вампирами-вегетарианцами, полукровкой и оборотнем — Джулиан впервые подумал, что его страх перед будущим Томаса может быть преувеличен. — Ты слишком напряжен, — прошептал Эдвард, проходя мимо Джулиана. — Расслабься. Твой Томас в безопасности. Здесь никто не причинит ему вреда. Мы все здесь ради того, чтобы удержать их хрупкие жизни как можно дольше. Вечер затянулся. Под звуки рояля, на котором играл Эдвард, и смех Джейкоба, Джулиан поймал взгляд Томаса. Юноша выглядел счастливым — по-настоящему, без тени траура или тревоги. Он подошел к Джулиану и тихо взял его за руку, не заботясь о том, что все это видят. — Видишь? — прошептал Томас. — Мир гораздо больше, чем мы думали. И в нем есть место даже для таких, как мы. Джулиан сжал его пальцы в ответ. Серебряное кольцо на его руке больше не казалось оковами. В этом доме, среди странных существ, которые называли себя семьей, он почувствовал, что их путь в Форксе только начинается, и, возможно, именно здесь он наконец перестанет быть единственным хранителем жизни своего сына и возлюбленного. Воздух в стеклянной гостиной Калленов застыл мгновенно, стоило Эдварду резко подняться с места. Музыка смолкла. Томас, только что смеявшийся над какой-то шуткой Джейкоба, осекся, почувствовав, как пальцы Джулиана стальным обручем сжались на его плече. Входная дверь не открылась — она просто перестала быть преградой. На пороге возникли три фигуры в тяжелых угольно-черных плащах, чей глубокий багряный подбой казался пятном свежей крови на фоне светлого интерьера. — Как мило, — раздался высокий, почти детский голос Аро. Он плыл по комнате, не касаясь пола, его глаза-щелки горели безумным восторгом. — Карлайл, мой старый друг! Твой дом всегда полон сюрпризов. Мы прослышали о новых гостях в этих лесах... Гостях из старой доброй Англии. Джулиан медленно поднялся, задвигая Томаса себе за спину. Его лицо превратилось в ледяную маску, а серебряное кольцо на пальце мелко завибрировало, словно отвечая на присутствие древней, концентрированной мощи. — Вальтури, — процедил Джулиан. Его лондонский акцент стал еще более чопорным и холодным. — Я полагал, что Вольтерра слишком далеко от этих туманных краев, чтобы интересоваться скромным путешественником и его... семьей. Аро замер, его взгляд переместился на Джулиана, а затем жадно впился в Томаса, который выглядывал из-за плеча вампира. Рядом с Аро стояли Кай и Джейн, чье присутствие ощущалось как ледяной сквозняк, предвещающий бурю. — Скромным? — Аро мелодично рассмеялся, складывая ладони. — О, Джулиан, не скромничай. Мы помним тебя еще по лондонским клубам девятнадцатого века. Но тогда ты был один. А сейчас... Я чувствую запах пожара, запах старой крови и... — он принюхался, и его лицо исказилось в гримасе предвкушения, — невероятно сладкий запах человеческой преданности. — Он под моей защитой, — голос Джулиана понизился до глухого рычания. В нем проснулся древний хищник, тот самый, что выносил младенца из огня. — И под защитой этого дома. Кай сделал шаг вперед, его губы брезгливо искривились. — Человек, который знает слишком много. Человек, который делит ложе с бессмертным. Карлайл, ты снова позволяешь законам превращаться в фарс? Один раз мы уже проявили милосердие к твоей... племяннице. — Томас — не угроза, — твердо произнес Карлайл, выходя вперед. — Он вырос среди нас. Он хранит нашу тайну вернее, чем любой из нас. Аро протянул руку — бледную, почти прозрачную. — Позволь мне увидеть, Джулиан. Позволь мне коснуться твоей истории. Мне так любопытно узнать, как лондонский эстет превратился в... отца? Или в любовника? Джулиан замер. Он знал, что одно прикосновение Аро раскроет всё: пожар, Марка, годы в Лондоне, Мальдивы и ту роковую ночь признания. Он почувствовал, как рука Томаса легла ему на поясницу, передавая свое живое, человеческое тепло. Это тепло придало ему сил. — Моя история принадлежит мне, — холодно ответил Джулиан, не двигаясь с места. — И я не намерен делать её достоянием вашего архива. Джейн чуть прищурилась, и в воздухе повисло предчувствие боли. Эдвард и Эммет мгновенно напряглись, готовые к броску. Джейкоб, стоявший у окна, глухо зарычал, его тело начало подрагивать от нарастающего превращения. — Тише, Джейн, — сладко пропел Аро, не сводя глаз с Томаса. — Юноша... Томас, верно? Ты так смело смотришь на нас. Ты не боишься смерти? Томас вышел вперед, несмотря на протестующее движение руки Джулиана. Он смотрел на древних вампиров с тем самым упрямством, которое когда-то покорило Марка. — Я вырос в доме, где смерть сидит за столом каждый вечер, — громко произнес Томас. — Вы не пугаете меня своими плащами. Джулиан спас меня, когда я был никем. И если вы хотите забрать его или его покой, вам придется сначала пройти через меня. В гостиной воцарилась мертвая тишина. Аро замер, его глаза вспыхнули неподдельным интересом. Он медленно убрал руку. — Какая редкая... какая чистая дерзость, — прошептал он. — Карлайл, ты собираешь вокруг себя удивительные экземпляры. Джулиан, твой «сын» обладает сердцем, которое стоит тысячи лет жизни. Аро повернулся к своим спутникам. Кай выглядел разочарованным, Джейн — недовольной, но Аро был заинтригован. — Мы оставим вас. Пока что. Нам будет крайне любопытно увидеть, во что превратится этот союз через десять лет... или через двадцать. Помните, Джулиан, время — враг только для людей. Для нас это лишь способ посмотреть, как разрушаются великие идеалы. Вальтури исчезли так же внезапно, как и появились. Ветер качнул занавески, и запах лаванды и озона начал вытеснять тяжелый аромат древней пыли. Джулиан резко повернулся к Томасу и схватил его за плечи, встряхивая. — Ты с ума сошел?! Ты хоть понимаешь, кто это был? Джейн могла превратить твой мозг в пепел одним взглядом! Томас поймал его руки и крепко прижал к своей груди, заставляя почувствовать бешеный ритм своего сердца. — Но не превратила. Они ушли, Джулиан. Потому что они увидели то, чего у них нет. Джулиан прижал юношу к себе, зарываясь лицом в его волосы. Его трясло — редкое явление для того, чьи нервы были стальными. Карлайл подошел к ним, положив руку на плечо Джулиана. — Это было опасное выступление, — тихо сказал он. — Но Аро ценит уникальность. Сегодня ваша любовь спасла вам жизнь. Но будьте осторожны: Вальтури не забывают тех, кто заставил их почувствовать себя... скучными. Этим вечером ужин так и не был допит. Джулиан и Томас вернулись в свой дом на скале. Дождь Форкса снова забарабанил по крыше, смывая следы незваных гостей, но оба понимали: их тихая жизнь в вечных сумерках теперь под пристальным взглядом из самой Вольтерры. Ответный визит Калленов на виллу Джулиана и Томаса на окраине Форкса стал событием, к которому готовились с особым изяществом. Дом из стекла и черного дерева, обычно погруженный в меланхоличную тишину, наполнился светом сотен свечей, чье живое пламя Джулиан всегда предпочитал электричеству — это напоминало ему о вечерах в старом Лондоне. Джулиан стоял в центре гостиной, одетый в безупречный темно-синий камзол, который подчеркивал его аристократическую бледность. Серебряное кольцо на его пальце мягко мерцало. Рядом с ним, в светлом льняном джемпере, стоял Томас — он выглядел спокойным, но его пульс, который Джулиан слышал так отчетливо, выдавал легкое волнение. Когда Каллены появились на пороге — все семеро, во главе с Карлайлом и Эсме — пространство дома словно расширилось. — У вас потрясающее чувство стиля, Джулиан, — искренне восхитилась Эсме, оглядывая коллекцию старинных карт и фолиантов на стенах. — Здесь чувствуется история. — История — это единственное, что у нас нельзя отнять, — ответил Джулиан, слегка поклонившись. — Прошу, чувствуйте себя как дома. Хотя я понимаю, что наши понятия о «домашнем уюте» могут отличаться. Ужин был организован на террасе, защищенной от дождя навесом, под которым стояли мощные обогреватели для комфорта Томаса. На столе, накрытом белой скатертью, стояли изысканные блюда для юноши и хрустальные декантеры с кровью разных групп для остальных гостей. Разговор за столом тек плавно, пока Эммет не решил разрядить обстановку своим громовым смехом. — Слушай, Джулиан, — обратился он к хозяину, — Томас рассказал нам, что ты вытащил его из пожара в Лондоне. Это же было больше двадцати лет назад? Ты всё это время воспитывал его один? Джулиан бросил короткий взгляд на Томаса, который в этот момент увлеченно что-то объяснял Белле. — Не один. Со мной был Марк, — голос Джулиана смягчился. — Мы были семьей. Не совсем обычной для того времени, но... Марк научил меня, что жизнь человека — это не просто источник утоления жажды, а целая вселенная. — Это очень похоже на то, что Карлайл сделал для нас, — заметил Эдвард, прислушиваясь к мыслям Томаса. — Но твой случай уникален. Томас не просто живет с тобой, он стал твоим продолжением. В этот момент к ним подошла Ренесми. Она осторожно коснулась руки Джулиана и показала ему видение: маленький ребенок в руках высокого мужчины в плаще, а вокруг — золотое сияние. — Она говорит, что ты был очень храбрым тогда, — перевел Эдвард. Томас поднял бокал, привлекая внимание всех присутствующих. — Я хочу выпить за то, что мы нашли этот город. В Лондоне мы прятались, на Мальдивах мы ссорились, но здесь, глядя на вас, я понимаю: вечность не обязательно должна быть одинокой. Спасибо, что приняли нас. Карлайл поднял свой бокал в ответ. — Мы рады, что у Форкса появились такие стражи, Джулиан. Наш мир стал немного богаче. Вечер закончился музыкой. Эдвард сел за старинный рояль Джулиана, который тот привез из Европы, и наполнил дом мелодией, в которой слышались и лондонский туман, и шум океана. Джулиан и Томас стояли на краю террасы, глядя в темноту леса. — Знаешь, — прошептал Томас, прижимаясь к плечу вампира. — Раньше я думал, что наша жизнь — это секрет, который нужно охранять. А теперь мне кажется, что это просто... жизнь. Джулиан обнял его, чувствуя холод серебряного кольца и тепло кожи своего возлюбленного. — Возможно, ты прав, Том. Возможно, после трехсот лет я наконец-то начал понимать, что значит «быть дома». Каллены ушли в лес так же бесшумно, как и пришли, оставив после себя ощущение того, что в этих вечных сумерках Форкса зародилась новая, странная, но невероятно прочная связь. Тишина Форкса была обманчивой. Она не предвещала мира, она лишь копила напряжение, пока в один из вечеров воздух не задрожал от чуждого, острого запаха. Это не был сладковатый аромат Калленов или мускусный жар стаи Джейкоба. Это был запах старой гнили, жженой шерсти и застоявшейся, больной крови. Джулиан замер на террасе, его пальцы судорожно сжали перила, оставляя в дереве глубокие борозды. Серебряное кольцо на его руке внезапно потемнело, словно впитывая окружающую тревогу. — Томас, внутрь. Сейчас же, — голос Джулиана сорвался на свистящий шепот. Юноша, который как раз чинил снасти на пороге, поднял голову. Он уже научился читать малейшие изменения в осанке своего возлюбленного. Не задавая вопросов, Томас скользнул в дом, прихватив тяжелый охотничий нож — слабое утешение против того, что приближалось из чащи. Из тени деревьев вышли трое. Они не походили на элегантных Калленов или театральных Вальтури. Это были «Сломленные» — бродячие вампиры-изгои, чей разум давно помутился от беспорядочной охоты и вечного бегства. Их предводитель, высокий, костлявый старик с иссеченным шрамами лицом, которого звали Магнус, сделал шаг вперед. Его глаза были не золотыми и не красными — они были мутными, как застоявшаяся вода в болоте. — Лондонский лорд в американской глуши, — прохрипел Магнус. Его голос напоминал скрежет камня по металлу. — Мы долго шли за твоим следом, Джулиан. Еще с Мальдив. Ты думал, что золото и серебряные побрякушки спрячут твой запах? — Чего вы хотите? — Джулиан медленно спустился с крыльца, загораживая собой вход в дом. Его тело вибрировало от скрытой мощи, которую он подавлял десятилетиями. — Уходите, пока я позволяю вам уйти на своих двоих. — Мы хотим то, что ты так бережно прячешь, — Магнус оскалился, обнажая желтоватые клыки. — Нам рассказали, что у тебя есть человек. Редкий экземпляр. Говорят, его кровь пропитана твоей сущностью за столько лет... Это деликатес, за который кочевники отдадут всё. В ту же секунду из-за деревьев выскочили двое других — молодая женщина с безумным оскалом и массивный вампир, больше похожий на груду мышц. Они не стали ждать команды. Женщина метнулась к окну, надеясь застать Томаса врасплох. — Нет! — выкрикнул Джулиан. Он двигался быстрее, чем когда-либо в жизни. Сорвав с пальца кольцо, он позволил своей истинной, древней ярости вырваться наружу. Вспышка его скорости была подобна удару молнии. Он перехватил женщину в воздухе, его пальцы сомкнулись на ее горле, и с хрустом, который эхом разнесся по лесу, он отбросил ее прочь, ломая стволы молодых елей ее телом. Массивный вампир взревел и бросился на Джулиана, сбивая его с ног. Они покатились по сырой траве, раздирая землю когтями. Джулиан чувствовал зловонное дыхание врага, видел его безумные глаза. — Джулиан! — крик Томаса донесся с террасы. Юноша стоял в дверях, его лицо было бледным, но рука с ножом не дрожала. Магнус, воспользовавшись тем, что Джулиан связан борьбой, рванулся к крыльцу. Его движения были рваными, непредсказуемыми. — Назад, падаль! — Томас не отступил. Он знал, что не сможет убить вампира обычным ножом, но он был готов умереть, выигрывая секунды для Джулиана. В этот момент из леса донесся оглушительный вой. Огромная серая тень перемахнула через забор и врезалась в Магнуса, сбивая того с ног. Это был Джейкоб, чьи челюсти сомкнулись на плече старика-вампира. Следом за ним из тени выскочили Эдвард и Эммет. — Кажется, мы вовремя к десерту, — процедил Эммет, хватая массивного нападавшего за шею и с легкостью отрывая его от Джулиана. Джулиан поднялся с земли, его одежда была изорвана, а лицо испачкано в темной крови врага. Он не смотрел на Калленов, не смотрел на оборотня, который добивал Магнуса. Его взгляд был прикован к Томасу. — Ты цел? — Джулиан взлетел на крыльцо в одно мгновение, хватая юношу за лицо холодными, дрожащими руками. — Он тронул тебя? — Нет, Джулиан, нет, — Томас прильнул к нему, тяжело дыша. — Джейк успел... Они все успели. Эдвард подошел к ним, брезгливо вытирая руки о платок. Остатки врагов были обезврежены — в Форксе не жаловали тех, кто нарушал хрупкий мир. — Это были «Искатели», — тихо сказал Эдвард. — Они охотятся за теми, кто привязан к людям. Для них это слабость, на которой можно заработать. Джулиан, теперь ты понимаешь? Твоя тайна больше не тайна. Они будут приходить снова, если почувствуют запах страха. Джулиан посмотрел на своих новых союзников, затем на Томаса, который всё еще сжимал нож. Его серебряное кольцо валялось в траве, потеряв свой блеск. — Значит, мы больше не будем прятаться, — произнес Джулиан, и в его голосе зазвучала сталь старого лондонского мастера. — Мы превратим этот дом в крепость. Томас, с этого дня ты учишься сражаться не только ножом. А вы... — он посмотрел на Карлайла, который появился из леса, — спасибо. Кажется, пришло время объединить наши силы по-настоящему. В ту ночь лес Форкса долго не затихал. Враги были повержены, но их появление ознаменовало конец мирного затворничества. Начиналась новая эпоха, где вампир и человек должны были стоять плечом к плечу против всего мира, который жаждал их разлучить. Дождь в Форксе больше не казался уютным занавесом; он превратился в холодные стальные иглы, бьющие по лицу. Полгода относительного затишья усыпили их бдительность, и за это пришлось заплатить самую высокую цену. Враги пришли не из теней и не с клыками. Это были люди — группа фанатиков, вооруженных современным оружием и верой в то, что они очищают мир от скверны. Они выследили их по заказам редких книг и медицинским счетам. Нападение было быстрым, жестоким и расчетливым. Джулиан ворвался в гостиную, когда эхо выстрела еще дрожало в воздухе. Томас лежал у камина, на том самом ковре, где они еще утром планировали поездку в горы. Его светлый джемпер стремительно пропитывался густым, багряным цветом. — Нет... нет, только не снова, — прошептал Джулиан, падая на колени. Его руки, обычно такие уверенные, теперь судорожно прижимали рану на груди Томаса. — Джули... — голос Томаса был едва слышным хрипом. Пуля со смещенным центром тяжести сделала свое дело. Жизнь уходила из него толчками, и Джулиан чувствовал этот затихающий ритм каждой клеточкой своего существа. — Дыши, Том! Слышишь? Смотри на меня! — Джулиан кричал, игнорируя звуки борьбы снаружи, где Каллены и стая Джейкоба добивали нападавших. — Я вытащу тебя. Я спасу тебя, как в Лондоне! — Ты не сможешь... в этот раз... — Томас судорожно схватил Джулиана за руку, его пальцы слабели. — Обещай... не оставляй меня в темноте. Джулиан замер. Он видел, как зрачки Томаса расширяются, как кожа приобретает тот самый серый оттенок, который он видел у Марка. В этот момент время для него остановилось. Пять лет назад он обещал Марку не забирать у Томаса человечность. Он обещал дать ему прожить свою жизнь. Но смотреть, как гаснет последнее тепло в его вселенной, было выше его сил. — Прости меня, Марк, — выдохнул Джулиан. Он отбросил серебряное кольцо — оно со звоном укатилось под диван, больше не нужное. Джулиан приник к шее Томаса, на мгновение замирая. Он чувствовал последний, едва уловимый удар сердца. — Я не отпущу тебя. Никогда. Джулиан прокусил собственное запястье, позволяя своей древней, темной крови наполнить рану. Затем его клыки коснулись кожи Томаса. Это не было охотой. Это был отчаянный, болезненный акт созидания. Он вливал в умирающее тело свою вечность, свою силу и свою проклятую любовь. Томас выгнулся в его руках, его тело сотрясла мощная судорога. Крик застрял в его горле, когда яд начал свое разрушительное и одновременно спасительное шествие по венам. — Спи, мой соколенок, — шептал Джулиан, укачивая его, как когда-то младенца в лондонском тумане. — Когда ты проснешься, мир будет другим. Но я буду рядом. Всегда. Три дня спустя Дом был погружен в абсолютную тишину. Каллены стояли на страже снаружи, давая им время. Джулиан не отходил от постели ни на секунду. Он смотрел, как исчезают раны на груди Томаса, как его черты заостряются, становясь безупречно красивыми и неподвижными. Первый вдох Томаса был резким, как удар тока. Он распахнул глаза, и в комнате словно стало холоднее. Его глаза, когда-то карие и теплые, теперь пылали диким, первозданным багрянцем новообращенного. Томас сел на кровати с грацией, которая была ему несвойственна. Он посмотрел на свои руки — бледные, светящиеся в полумраке. Затем его взгляд переместился на Джулиана. — Я... я слышу всё, — прошептал Томас. Его голос теперь звучал как звон колокола, чистый и вибрирующий. — Я слышу, как падают капли дождя за милю отсюда. И я чувствую... жажду. Джулиан протянул руку и осторожно коснулся его щеки. Теперь их кожа была одинаковой температуры — идеальный холод к идеальному холоду. — Ты жив, Томас. По-своему, — Джулиан горько улыбнулся. — Теперь мы действительно равны. Больше никаких колец, никаких секретов. Только вечность. Томас подался вперед, прижимаясь своим лбом к лбу Джулиана. В его новых чувствах любовь к этому существу вспыхнула с утроенной силой, подкрепленная инстинктами хищника. — Ты спас меня в третий раз, — сказал Томас, и в его глазах отразилось пламя свечи. — Сначала от огня, потом от одиночества... а теперь от смерти. Он взял руку Джулиана и переплел свои пальцы с его. Больше не было хрупкости. Не было страха перед старостью. На крыльце дома в Форксе стояли два существа, принадлежащие ночи. Сын, ставший возлюбленным, и отец, ставший создателем. — Идем, — сказал Джулиан, поднимаясь. — Нам нужно научить тебя охотиться. Лес велик, и теперь он принадлежит тебе так же, как и мне. Они вышли в туман вместе, два призрака, которые больше не боялись рассвета, потому что их собственное пламя было теперь неисчерпаемым. Семья, начавшаяся в пламени лондонского пожара, окончательно переродилась в бессмертный союз, который не смогли разрушить ни люди, ни само время. Прошло сто лет с той ночи в Форксе, когда кровь Джулиана остановила бег часов в жилах Томаса. Лондон изменился до неузнаваемости: на месте старых доков выросли небоскребы из стекла и стали, а туман теперь чаще был смогом, чем мистической дымкой. Но в тихом районе Хэмпстед, за высокой чугунной оградой, скрывался особняк, который казался застывшим во времени островком викторианской эпохи. В библиотеке, пропахшей кожей и старым пергаментом, двое мужчин стояли у окна. Джулиан, всё такой же безупречно бледный, в тонком черном кашемировом свитере, задумчиво крутил на пальце старое серебряное кольцо. Он больше не носил его для защиты — современная медицина и контактные линзы позволяли им смешиваться с толпой без магии, — но это украшение было якорем его памяти. Рядом с ним стоял Томас. Его движения были лишены человеческой суетливости; он замер, как хищная птица на утесе. Его глаза давно сменили багрянец на мягкое золото, свидетельствующее о десятилетиях самоконтроля, которому его учил Карлайл. — Ты снова думаешь о нем? — тихо спросил Томас. Его голос вибрировал, как низкая струна виолончели. Джулиан перевел взгляд на небольшую, профессионально отреставрированную фотографию в серебряной рамке. С нее улыбался мужчина с добрыми глазами и первыми признаками седины на висках. Марк. — Я думаю о том, как короток был его путь, — ответил Джулиан. — И о том, как много он успел нам дать. Без него мы бы стали просто тенями, Том. Холодными камнями в этом лесу из бетона. Томас подошел ближе и положил руку на плечо своего создателя и возлюбленного. Теперь их ладони были одинаково прохладными, их сила — равной, а их связь — нерушимой. — Он жив в нас, — произнес Томас. — В том, как я смотрю на рассвет, хотя он слепит меня. В том, как ты до сих пор зажигаешь камин, хотя тебе не нужно тепло. Мы — его самое длинное письмо в вечность. За окном пронесся бесшумный электрокар, где-то вдалеке гудел мегаполис, но здесь, в коконе их общего бессмертия, царил покой. Раз в несколько десятилетий они получали письма из Форкса или навещали Калленов на Аляске, но всегда возвращались сюда — в город, где всё началось. — Мы поедем завтра в Ла-Пуш? — спросил Джулиан, слегка улыбнувшись. — Ренесми говорит, что Джейкоб снова ворчит на «холодных парней», хотя его правнуки уже сами водят байки. — Обязательно, — Томас притянул Джулиана к себе, зарываясь лицом в его волосы. — Но сначала... я хочу еще немного тишины. Только ты и я. Они стояли у окна — два существа, рожденные в разное время, но объединенные одной судьбой. Пожар, который когда-то чуть не погубил младенца, превратился в вечное пламя их союза. Лондон засыпал, укрываясь привычной пеленой дождя. А в старом доме на холме продолжалась история семьи, которая победила смерть, не потеряв при этом души. Отец и сын. Учитель и ученик. Любовники и вечные спутники. Их время больше не имело значения, ведь у них была вся вечность, чтобы помнить, и еще больше — чтобы любить.