Пробуждение зверя
9 апреля 2026 г., 22:00
После инцидента в прачечной Му Цин стал тенью даже для самого себя. Он передвигался по монастырю Хуанцзи бесшумно, стараясь слиться с серыми стенами, стать частью холодного камня и пыли. Се Лянь, казалось, понял его просьбу: он больше не пытался заговорить с ним на утренних построениях, не искал его взгляда во время обеда и не выделял из толпы учеников. Но его присутствие в монастыре было подобно тяжелому камню, брошенному в воду. Аромат горного снега, вишневого цвета и какой-то небесной чистоты, присущий принцу, казалось, пропитал сами камни древних стен. Для Му Цина это было медленной пыткой. Его омежья природа, годами подавляемая жесткой дисциплиной, изнуряющим трудом и горькими отварами трав, которые он тайно собирал на дальних склонах, пробудилась. Это не было полноценной течкой — до её природного срока оставалось еще несколько недель — но это было состояние постоянного, изматывающего пред-шторма. Биологическое предательство. Его тело, лишенное полноценного питания и отдыха, вдруг нашло в себе силы реагировать на присутствие сильного, истинного альфы. Каждый вдох становился испытанием. Мышцы, обычно послушные и стальные, наливались свинцовой тяжестью, а внизу живота поселился тупой, изматывающий жар.
Му Цин чувствовал себя так, словно его кожа стала тоньше, а чувства — болезненно обострились. Он слышал смех альф в другом конце двора как удары молота, а запах их пота, обычно просто неприятный, теперь вызывал у него либо тошноту, либо пугающее, животное оцепенение. Он знал, что это опасно.
Омега, неспособный полностью контролировать свои феромоны и реакции в монастыре, переполненном молодыми и агрессивными альфами, был либо мишенью для издевательств, либо объектом для похоти. Му Цин не хотел быть ни тем, ни другим. Он хотел быть невидимым.
Приближался Фестиваль Фонарей. Обычно этот праздник обходил суровый монастырь стороной, оставаясь уделом шумных торговых городов у подножия горы Тайцан. Монахи Хуанцзи презирали мирскую суету. Но в этом году всё было иначе.
Из-за присутствия Его Высочества Наследного принца настоятель, стремясь продемонстрировать лояльность императорскому двору, объявил о небывалом послаблении режима. Ученикам разрешили не только зажечь фонари во славу Небес, но и посетить праздничную ярмарку в ближайшем поселении. Монастырь гудел, как потревоженный улей. Даже самые черствые старшие ученики, обычно занятые лишь медитациями и полировкой мечей, теперь обсуждали, какие фонари они выберут и встретят ли они на ярмарке красивых дочерей местных купцов. Му Цин ненавидел праздники. Для него они всегда означали лишь одно: удвоение работы.
Пока другие веселились, кто-то должен был следить за чистотой общих залов, готовить праздничные подношения и убирать мусор, оставленный ликующей толпой. И этим «кем-то» неизменно оказывался он. Но в этот раз у него была другая, более глубокая причина для ненависти. Дождь, прошедший накануне, сменился душным, необычайно теплым вечером. Горный воздух стал густым, влажным, идеально проводящим любые запахи. Му Цин чувствовал, что его внутренние барьеры истончаются. Горечь трав, которые он пил литрами, больше не помогала — его собственный организм словно выработал к ним иммунитет, требуя того, что было ему запрещено.
Он стоял на душной кухне, с остервенением чистя овощи для праздничного рагу. Жар от огромных печей смешивался с его собственным внутренним пламенем. Пот градом катился по позвоночнику, заставляя грубую, застиранную ткань одежды неприятно липнуть к воспаленной коже.
— Эй, омежка, — раздался резкий, глумливый голос Чжуна от дверного проема.
Му Цин вздрогнул, нож соскользнул, едва не задев палец. После вмешательства Се Ляня Чжун и его компания больше не решались на открытую драку, опасаясь гнева принца, но их вербальные атаки стали более изощренными. Они караулили Му Цина в темных коридорах, шепча гадости, которые били больнее кулаков.
— Что тебе нужно, Чжун? — холодно бросил Му Цин, не оборачиваясь. Он продолжал с силой скрести морковь, словно пытался содрать с неё кожу вместе с костями.
— Слышал, Его Высочество сегодня будет главной звездой в городе. Говорят, мэр лично пригласил его зажечь Великий Фонарь Дракона, — Чжун подошел ближе, нарочно нарушая личное пространство. Его тяжелый запах гнилого мускуса заполнил кухню, заставляя Му Цина едва ли не задыхаться. — Жаль, что такая «ценная» фигура, как ты, будет торчать здесь, драя жирные котлы. Хотя... может, это и к лучшему.
Чжун наклонился к самому уху Му Цина, понизив голос до шипения
— В городе сейчас душно. Ночь любви, фонари, запахи... Ты ведь понимаешь, о чем я? Омегам в таком состоянии, как у тебя, лучше сидеть за запертой дверью. Если не хочешь, чтобы тебя зажали в первом же переулке. Ярость, горячая и острая, вспыхнула в груди Му Цина. Он резко развернулся, сжимая нож в руке. Его глаза сверкали так, что Чжун невольно отшатнулся на шаг.
— Убирайся. Или я пойду не к принцу, а прямо к Наставнику. Расскажу, что ты мешаешь готовить ужин, который предназначен в том числе и для Его Высочества. Ты ведь не хочешь, чтобы принц остался голодным из-за твоей тупости? Имя принца всё еще действовало на Чжуна как удар хлыстом. Он побледнел, скривился в презрительной ухмылке, демонстративно сплюнул на выметенный пол и вышел, с грохотом захлопнув дверь.
Му Цин остался один. Его сердце колотилось о рёбра, но не от страха перед Чжуном. Его пугала правда, скрытая в словах обидчика. «Душное время». Его собственная сущность кричала о близости альфы. И хуже всего было осознание того, что его тело требовало вовсе не случайного партнера, а того, чей аромат был чище, благороднее и недосягаемее всех остальных.
Когда окончательно стемнело, монастырь преобразился до неузнаваемости. Древние дворы, обычно строгие и мрачные, были украшены сотнями красных бумажных фонариков.
Их теплый, дрожащий свет плясал на серых камнях, создавая иллюзию жизни там, где обычно царило безмолвие. Ученики, переодетые в чистые одежды, шумными группами покидали ворота.
Фэн Синь, одетый в добротный дорожный плащ, стоял у главных ворот, скрестив руки на груди. Его взгляд был бдительным — он ждал принца. Се Лянь вышел чуть позже. На этот раз он не надел свои ослепительные, привлекающие внимание белые одежды. Чтобы не слишком выделяться в толпе горожан, он выбрал более простые, но все равно безупречно скроенные шелка нежно-голубого, почти небесного цвета.
Но никакая ткань не могла скрыть его ауру — спокойную, величественную и невыносимо притягательную. Му Цин стоял в глубокой тени кухонного павильона, наблюдая за ними через узкое окно. В его руках была тяжелая корзина с грязной посудой, которую нужно было отнести к нижнему колодцу. Он планировал проскользнуть за ворота позже, когда толпа схлынет, и сделать свою работу в тишине. Но судьба в лице старого настоятеля распорядилась иначе.
— Му Цин! — Настоятель, совершавший обход, заметил его в тени. — Почему ты все еще здесь? Разве я не говорил, что все работы в павильонах должны быть закончены к закату?
— Учитель, я... я просто хотел доделать... — начал Му Цин, опуская голову.
— Оставь это. Твои обязанности на сегодня завершены, иди в город с остальными. Отдохни, посмотри на фонари. Это приказ. В такую ночь никто в Хуанцзи не должен чувствовать себя обделенным.
Му Цин замер, чувствуя, как холодный пот прошибает его, несмотря на жар.
— Учитель, мне действительно лучше остаться. В городе слишком много людей... я не очень хорошо себя чувствую.
— Именно поэтому тебе нужно сменить обстановку! —
Настоятель был непреклонен. — Ступай. Ослушаться приказа было невозможно.
С тяжелым сердцем Му Цин поставил корзину на пол и медленно, словно на казнь, пошел к воротам. Он видел впереди голубой силуэт Се Ляня и широкие плечи Фэн Синя. Запах весеннего ночного воздуха, смешанный с ароматами хвои и приближающегося праздника. Дорога вниз, к городу, была забита людьми. Ученики в серых одеждах выделялись в толпе, но Му Цин старался держаться на самом краю тропы, почти в кустах, надеясь раствориться в наступающих сумерках. Город встретил их какофонией звуков: звон колокольчиков, музыка лютни, крики зазывал и взрывы смеха.
Тысячи фонарей — в форме рыб, птиц, цветов — плыли над головами людей. Воздух был пропитан запахами жареного мяса в меду, сладких рисовых шариков и терпких благовоний. Для Му Цина этот праздник был физически болезненным. Его чувства, обостренные омежьей сущностью, воспринимали каждый звук как удар. Но хуже всего были запахи.
Теплота ночи и влажность воздуха заставляли феромоны сотен альф вокруг него звучать оглушительно. Он чувствовал всё: от резкого запаха дешевого табака до приторно-сладких ароматов масел. Каждый из них вызывал у него спазмы в горле и панику.
Он шел по главной улице, низко опустив голову, стараясь не касаться никого даже краем одежды. Внезапно толпа впереди пришла в движение, люди начали теснить друг друга к стенам домов, освобождая пространство.
Му Цин оказался на краю центральной площади. Там, на возвышении, стоял огромный, невероятно сложный фонарь в форме небесного дракона, инкрустированный цветной бумагой. И рядом с ним, на виду у тысяч людей, стоял Се Лянь. Принц улыбался, принимая горящий факел из рук мэра. В этот момент, освещенный снизу огнями праздника, он казался средоточием всего света в этом мире. Его глаза сияли так ярко, что на них было больно смотреть. И в этот миг, когда Се Лянь поднял факел, его собственный аромат — мощный, чистый, благородный запах горного снега — прорезал смрад толпы и гарь факелов, достигая Му Цина. Это было похоже на физический удар под дых.
Ноги Му Цина подкосились. Внизу живота вспыхнул острый, почти режущий жар. Его омежья природа, доведенная до предела изнурением и близостью идеального альфы, окончательно сорвала все замки. Он почувствовал, как его собственный аромат — легкий, прохладный запах дикой мяты и горьких лесных трав — начал неконтролируемо пробиваться наружу, смешиваясь с запахом его страха.
«Нет, нет, нет, — панически билась мысль в его затуманенном мозгу. — Пожалуйста, только не здесь. Только не перед всеми».
Му Цин попытался развернуться, чтобы убежать в темноту переулков, скрыться в лесу, зарыться в землю — лишь бы подальше от этого сияния и этого запаха. Но толпа была монолитной.
Люди, увлеченные зрелищем зажжения дракона, давили со всех сторон. Дыхание перехватило. Перед глазами поплыли черные пятна с огненными краями. Се Лянь коснулся факелом фитиля.
Дракон вспыхнул изнутри теплым, золотисто-оранжевым светом под восторженный вздох толпы. Принц, сияя от радости, повернулся к Фэн Синю, чтобы разделить момент триумфа, но его движение внезапно замерло. Он почувствовал это. Среди хаоса городских ароматов — гари, еды, дешевых духов — пробилась тонкая, отчаянная, пронзительно чистая нота. Это был запах омеги, оказавшегося в смертельной ловушке собственной физиологии. Запах, который Се Лянь узнал мгновенно. Запах Му Цина.
— Ваше Высочество? Что случилось? — Фэн Синь нахмурился, мгновенно положив руку на рукоять меча, заметив, как побледнел его господин. Се Лянь не ответил. Он спрыгнул с помоста, игнорируя недоуменные возгласы официальных лиц.
— Расступитесь! Пропустите! — голос Се Ляня был спокойным, но в нем звучала такая сталь, что толпа невольно начала раздвигаться. Они нашли его в небольшом, грязном тупике в двадцати метрах от площади.
Му Цин сидел на корточках в самой глубокой тени, прижавшись спиной к холодной каменной стене. Он обхватил колени руками, пытаясь сжаться в комок, стать как можно меньше.
Его трясло в лихорадке, лицо было мертвенно-бледным, покрытым крупными каплями пота. — Му Цин? Этот голос. Мягкий, полный искренней, невыносимой заботы.
Му Цин с трудом поднял голову. Се Лянь стоял перед ним — небесный в своих голубых шелках. Близость альфы такой чудовищной природной силы в момент пика омежьей уязвимости была фатальной. Последние крупицы контроля Му Цина рассыпались в прах.
Его тело предало его окончательно: оно жаждало только одного — сдаться этому альфе, прижаться к нему, чувствовать его защиту. Это биологическое влечение было самым унизительным, самым омерзительным чувством в жизни Му Цина.
— Уходите... — выдохнул он, едва ворочая языком. — Пожалуйста... просто... оставьте меня здесь.
— Тебе плохо. Ты весь горишь, — Се Лянь, не слушая, наклонился к нему, протягивая руку, чтобы коснуться его лба.
Му Цин издал звук, похожий на вскрик раненого зверя, и отпрянул, еще сильнее вжимаясь в стену.
— Не трогайте меня! Слышите?! Не смейте! В этот момент за плечом Се Ляня появился Фэн Синь. Его лицо, едва он уловил концентрированный запах мяты и омежьих гормонов, исказилось от смеси презрения и брезгливости.
— Ваше Высочество, отойдите от него! — Фэн Синь схватил принца за локоть, пытаясь оттянуть назад. — Вы не видите? Он омега. У него... кажется, началась течка прямо посреди города. Это непристойно! Это позор для монастыря!
— Непристойно? — Се Лянь резко обернулся к Фэн Синю. Его голос был тихим, но от него повеяло таким холодом, что Фэн Синь невольно отпустил его руку. — Ему плохо, Фэн Синь. Он страдает. О какой «пристойности» ты говоришь, когда человек умирает от боли и страха на твоих глазах?
— Это биология, Ваше Высочество! Ваше присутствие здесь — как масло в огонь! Вы альфа, вы только сводите его с ума! Отправьте его назад, пусть закроется в келье и пьет подавители!
Му Цин слушал их спор, чувствуя, как его гордость, его личность, всё, что он строил годами, превращается в ничто. Они говорили о нем так, словно он был неисправным механизмом или течной сукой. «Непристойно». «Лечится». Он попытался встать, цепляясь ногтями за неровности камня. Колени дрожали и подгибались.
— Я сам... я уйду... — прохрипел он, задыхаясь от собственного запаха и запаха Се Ляня. Он сделал один шаткий шаг и неизбежно рухнул бы лицом в дорожную пыль, если бы Се Лянь, проигнорировав все правила и предостережения Фэн Синя, не поймал его.
Контакт был подобен удару молнии. Когда теплые, сильные руки принца обхватили его за талию и плечи, Му Цин почувствовал, как мир вокруг взорвался.
Запах окутал его коконом, проникая в каждую пору кожи, в каждое легкое. Его омежья натура издала мысленный, позорный стон облегчения. Он невольно, движимый инстинктом, которого не мог победить, прижался лицом к груди принца. Его пальцы судорожно сжали нежный шелк на груди Се Ляня.
— Му Цин, — прошептал Се Лянь над его ухом. В его голосе было столько нежности, столько искреннего желания помочь, что Му Цин захотел умереть прямо в это мгновение.
— Отпустите... — это было последнее, что он смог выдавить из пересохшего горла, прежде чем милосердная темнота окончательно поглотила его сознание.
Му Цин очнулся в своей тесной келье в монастыре Хуанцзи, когда первые лучи рассвета только начали пробиваться сквозь щели в бамбуковых ставнях.
Тело ощущалось так, словно его пропустили через камнедробилку. Голова раскалывалась от пульсирующей боли, а во рту стоял невыносимо горький, вяжущий вкус тех самых сильных подавителей, которые давали только в экстренных случаях.
Жар ушел, оставив после себя лишь холодную липкую слабость. Его омежья сущность снова уснула, затаившись где-то глубоко внутри, словно испугавшись того, что натворила. Он с трудом сел на циновке. На маленьком низком столике рядом стояла пустая пиала с остатками лекарства. И письмо, запечатанное сургучом с печатью канцелярии Наставника. Дрожащими пальцами Му Цин сломал печать. Это был официальный приказ.
Ввиду «нестабильного состояния здоровья» и «недопустимых инцидентов, порочащих дисциплину монастыря», ученик Му Цин временно отстранялся от всех общих тренировок и занятий боевыми искусствами. Ему предписывалось заниматься исключительно хозяйственными работами в прачечной и на кухне, а также «приводить свою сущность в порядок» в уединении. Это было вежливое, завуалированное исключение. Его лишили меча. Его лишили будущего воина. Из-за одной ночи.
Му Цин сжал бумагу в кулаке, сминая её в бесформенный комок. Слезы, которые он запрещал себе проливать годами, наконец брызнули из глаз. Но это не были слезы горя. Это были слезы чистой, кристаллизованной ярости и абсолютного, черного унижения. Он знал, что Се Лянь не хотел этого. Он знал, что принц, вероятно, нес его на руках всю дорогу до монастыря. Принц снова вступился за него. Принц, в своем бесконечном «милосердии», вероятно, сам попросил Наставника «поберечь» Му Цина. И именно это было самым страшным. Его доброта, его полное неведение того, как устроен мир тех, у кого нет короны, его самовольное вмешательство... всё это стало смертельным ядом. Се Лянь разрушил его жизнь, пытаясь её спасти. Му Цин посмотрел на восходящее солнце. В его глазах больше не было влаги. Там застыла холодная, острая, как бритва, решимость.
— Глупый принц, — прошептал он в пустоту холодной кельи. Его голос был полон такой горечи, что, казалось, мог отравить воздух. — Ты хотел мне помочь? Ты хотел, чтобы мы стали друзьями? Ты даже не представляешь, что ты сделал. Ты превратил мою жизнь в руины и ждешь за это улыбки.
В воздухе кельи всё еще витал едва уловимый, призрачный аромат горного снега, оставшийся на одежде или в его памяти. И Му Цин ненавидел этот запах каждой клеткой своего существа. Потому что он знал: теперь этот запах станет его личным адом. Он никогда не сможет его забыть. И он никогда не сможет находиться рядом с Се Лянем, не чувствуя себя грязным, слабым и бесконечно ничтожным. Третья глава закончилась. Но Му Цин знал, что это было только начало его настоящего пути — пути ненависти, которая должна была стать его единственным щитом против предательской, невозможной любви.
