Иллюзия спасения

Стены Эвермора давили своим безупречным, стерильным черным цветом. В «Гнезде» не было места свету, как не было места жалости. Нил Джостен сидел на полу в своей комнате, вернее, в камере, которую Рико милостиво закрепил за ним. Его тело ныло от бесконечных тренировок, кожа под одеждой была покрыта свежими багровыми отметинами от клюшки, но физическая боль была лишь фоном. Настоящая агония начиналась тогда, когда Рико Морияма открывал свой ноутбук. — Посмотри на него, Абрам. Видишь, как меняется взгляд человека, когда он понимает, что помощи не будет? — Голос Рико звучал почти ласково, и от этого тона Нила тошнило. На экране было зернистое изображение больничной палаты. Место, где Эндрю должен был быть в безопасности, пока Нил отрабатывает его «свободу» здесь, в Хейворде. Это была сделка. Две недели в аду в обмен на неприкосновенность Эндрю. Но Рико никогда не умел играть честно. Нил смотрел на экран, впиваясь ногтями в ладони до крови. Он видел Эндрю. Тот лежал, привязанный к кровати ремнями. Его глаза, обычно полные ледяного безразличия, сейчас казались выжженными пустынями. Вокруг него были люди в белых халатах, но они не лечили. Нил видел шприцы, видел, как тело Эндрю содрогалось от препаратов, которые Морияма приказал вводить сверх нормы. Но хуже всего было то, что происходило, когда врачи уходили, и в палату входили «друзья» Рико из числа высокопоставленных спонсоров. — Ты обещал, — прохрипел Нил, не отрывая взгляда от экрана, где чья-то рука грубо схватила Эндрю за подбородок. — Ты сказал, что если я приеду, ты его не тронешь. Рико рассмеялся, и этот звук отразился от черных стен, как удар хлыста. — Я обещал, что его не убьют. О его комфорте речи не шло. К тому же, Эндрю такой… исключительный. Разве ты не понимаешь? Он не должен принадлежать стае отбросов из Пальметто. Он — шедевр, который нужно сломать, чтобы потом собрать заново, но уже по моим чертежам. Рико подошел ближе, наклонившись к самому уху Нила. — Я одержим этой идеей, Абрам. Эндрю Миньярд будет зависеть от каждого моего жеста. Он будет искать защиты только в моих руках, потому что я буду единственным, кто позволит этому кошмару прекратиться. А ты… ты просто инструмент. Ты смотришь это, чтобы знать: каждый раз, когда ты огрызаешься на тренировке, дозировка его «лекарств» увеличивается. Нил зажмурился, но образы уже отпечатались на сетчатке. Эндрю, его невозмутимый Эндрю, который всегда говорил «да или нет», сейчас был лишен права даже на крик. Рико хотел сломать их обоих синхронно: Нила — через сочувствие и вину, Эндрю — через систематическое разрушение личности. Каждый день в Эверморе превратился в цикл из изнурительного спорта и психологических пыток. Рико намеренно заставлял Нила смотреть часы записей из больницы. Он комментировал каждую деталь: как дрожат пальцы Эндрю, как он перестает сопротивляться, как его взгляд становится остекленевшим.  Камеры фиксировали каждый момент, когда Эндрю лишали базовых чувств: дезориентация в полной темноте, сменяющаяся ослепляющим белым светом, который не давал сомкнуть век сутками. Рико с особым упоением комментировал кадры, где медикаментозный туман лишал Эндрю контроля над собственным телом. Нил видел, как пальцы Эндрю судорожно цеплялись за края кушетки, когда в его кровь вводили препараты, вызывающие неконтролируемый панический страх или ледяную апатию. Самым страшным для Нила были звуки. Не крики — Эндрю молчал, сжимая зубы до хруста, — а глухие удары и издевательски спокойные голоса людей в белых халатах, которые обсуждали «объект» так, словно он был сломанным механизмом. На одной из записей Рико показал крупным планом лицо Эндрю в момент, когда того заставляли смотреть на фотографии их прошлого, сопровождая это монотонным внушением, что каждая минута его боли — это цена, которую Нил согласился заплатить за свою свободу. Рико нажимал на паузу, заставляя Нила всматриваться в расширенные зрачки Эндрю, в которых медленно гас свет привычного безразличия, уступая место первобытному ужасу. — Смотри, — шептал Рико, запуская новое видео. — Сегодня он перестал звать на помощь. Он начинает понимать, что ты его бросил. — Я не бросал его! — выкрикнул Нил, бросаясь на Рико, но охрана Мориямы мгновенно впечатала его в пол. — Для него это выглядит именно так, — Рико наступил тяжелым кроссовком на пальцы Нила. — Ты здесь, играешь в моей команде, носишь мою форму. А он там — один в темноте. Скоро он возненавидит тебя так же сильно, как я люблю его потенциал. Он станет моей тенью, моим личным стражем, который будет благодарен за то, что я просто перестал причинять ему боль. Рядом с кадрами медицинских пыток Рико, сменив тон на вкрадчивый и торжествующий, демонстрировал то, что окончательно добивало Нила. На экране возникали записи, где физическая беспомощность Эндрю использовалась самым гнусным образом. Рико не просто уничтожал его разум препаратами, он санкционировал систематическое нарушение границ его тела, превращая каждое прикосновение в акт насилия. Нил видел, как те же люди в халатах, которые ранее хладнокровно вводили токсины, теперь цинично лишали Эндрю последних остатков достоинства. Лишенный возможности двигаться и защищаться из-за парализующих лекарств, Эндрю был вынужден терпеть издевательства, которые были направлены на то, чтобы вытравить из него саму суть его личности. Каждое действие сопровождалось комментариями о том, что его защитника нет рядом, и что его тело больше не принадлежит ему самому. Самым невыносимым для Нила было видеть ту пустоту, которая начала заполнять взгляд Эндрю. В моменты, когда насилие становилось запредельным, сознание Эндрю словно уходило в глубокую тень, оставляя лишь оболочку, над которой глумились захватчики. Рико смаковал каждую секунду, подчеркивая, что это не просто боль, а полное и окончательное осквернение всего, что Эндрю пытался защитить в себе годами. — Это твое наследство, Абрам, — произнес Рико, вглядываясь в дрожащие руки Нила. — Теперь каждый раз, когда ты будешь закрывать глаза, ты будешь видеть не просто его лицо, а это. Ты привел его в это место, и теперь его кожа навсегда сохранит следы тех, кому я позволил его взять. Нил чувствовал, как задыхается от невидимой петли. Осознание того, что Эндрю прошел через этот ад — через физическое унижение, которое он ненавидел больше всего на свете — из-за сделки Нила, превратило его сердце в выжженную пустыню. Теперь образ Эндрю, сломленного и преданного в самом интимном смысле, стал для Нила вечным клеймом, которое невозможно было смыть ни слезами, ни кровью. Прошло десять дней. Нил перестал есть, его движения на поле стали механическими. Рико торжествовал. Он видел, что Нил сломлен, а Эндрю на видео выглядел как живой труп. В одну из последних ночей Рико вызвал Нила к себе. В комнате было темно, горел только монитор. — Завтра ты уезжаешь, — сказал Рико. — Но ты оставишь здесь свое сердце. И помни: если ты хоть слово скажешь Кевину или Ваймаку о том, что видел на этих видео, Эндрю никогда не выйдет из этой клиники. Он останется там навсегда, в этом бесконечном «завтра», которое ты ему обеспечил. Нил смотрел на экран. Эндрю сидел на кровати, обхватив колени руками. Он смотрел в одну точку. В этом взгляде не было ненависти, не было вызова. Только пустота. Рико подошел к монитору и коснулся пальцами изображения лица Эндрю. — Мой маленький монстр, — пробормотал он с пугающей нежностью. — Скоро мы будем вместе. **** Когда Нил наконец вернулся в Лисью Нору, он был тенью самого себя. Но когда спустя неделю из больницы выписали Эндрю, Нил понял, что ад только начинается. Эндрю не смотрел на него. Эндрю не позволял к себе прикасаться еще яростнее, чем раньше. Но самое страшное было в те моменты, когда Эндрю вздрагивал от звука уведомления на телефоне — звука, который Рико специально установил на видео, которые заставлял смотреть Нила. Рико не просто владел ими. Он поселился в их головах, заставляя Нила захлебываться виной, а Эндрю — медленно тонуть в воспоминаниях о боли, которую он теперь связывал с молчанием и отсутствием Нила. Сделка была выполнена, но цена оказалась выше, чем сама жизнь. Рико Морияма получил то, что хотел: он разделил их стеной из ужаса и тайн, из-за которой они больше не могли дотянуться друг до друга, оставаясь в вечном плену его одержимости. ***** Кровь была не такой, как в воспоминаниях Нила. В подвалах Балтимора она казалась густой, почти черной, пропитанной запахом старого железа и страха. Здесь, в стерильной белизне ванной комнаты в общежитии, она была ярко-алой, пугающе живой. Она медленно стекала по кафелю, заполняя швы между плитками, создавая жуткую карту разрушения. Нил стоял в дверях, и его легкие отказывались принимать воздух. Эндрю сидел, прислонившись спиной к холодной стенке душевой кабины. Его руки покоились на коленях ладонями вверх, и из глубоких горизонтальных разрезов на запястьях продолжала толчками выходить жизнь. Его глаза были открыты, но взгляд был устремлен куда-то сквозь потолок, туда, где не было ни Рико, ни боли, ни воспоминаний о руках, которые прикасались к нему без разрешения. — Эндрю! — Крик Нила застрял в горле хриплым всхлипом. Он упал на колени прямо в лужу крови, не заботясь о том, что его одежда мгновенно пропиталась ею. Руки дрожали так сильно, что он едва смог сорвать с вешалки полотенца. — Нет, нет, нет... Только не ты. Ты обещал мне, что ты — это всегда «да». Эндрю! Нил с силой прижал ткань к ранам. Эндрю вздрогнул. Его зрачки медленно сфокусировались на лице Нила. В них не было страха или сожаления — только безграничная, выжигающая нутро усталость. — Ты опоздал, Абрам, — прошептал он, и его голос был тише шелеста сухой травы. **** Прошло три дня с того момента, как врачи в больнице наложили швы и констатировали, что «пациенту повезло». Эбби настояла на том, чтобы они остались у нее, подальше от кампуса и любопытных глаз. Эндрю не сопротивлялся. Он вообще перестал сопротивляться чему бы то ни было, и это пугало Нила больше, чем любая угроза со стороны Морияма. Эндрю сидел на веранде, закутанный в тяжелый плед, несмотря на душный вечер. Его запястья были плотно забинтованы. Нил вышел к нему с двумя чашками крепкого кофе, поставил их на столик и сел на ступеньку у его ног. — Ты не должен был этого делать, — тихо сказал Нил, глядя на темный лес перед ними. Эндрю усмехнулся, и в этом звуке было столько горечи, что Нил невольно поморщился. — «Должен»? Нил, в этом мире больше нет ничего, что я кому-то должен. Рико забрал последнее. Он не просто разрушил тело. Он вывернул меня наизнанку и заставил смотреть, как я гнию. Каждое их прикосновение... — Эндрю закрыл глаза, и его пальцы судорожно вцепились в края пледа. — Я чувствую их до сих пор. Даже когда на мне три слоя одежды. Даже когда я в душе сдираю с себя кожу мочалкой. Они всё еще там. Нил повернулся к нему, его глаза горели лихорадочным блеском. — Это я виноват. Это всё из-за меня и моей сделки. Если бы я не сдался тогда... — Перестань, — резко оборвал его Эндрю. — Перестань играть в мученика. Это не твоя вина, это их выбор. Но осознание этого не делает меня чище. Знаешь, о чем я думал, когда лезвие коснулось кожи? О том, что это единственный способ выпустить их из себя. Вскрыть вены и позволить всему тому дерьму, которое они в меня влили, вытечь наружу. Нил сглотнул ком в горле. Он протянул руку, остановившись в паре сантиметров от колена Эндрю — безмолвный вопрос, на который он не надеялся получить утвердительный ответ. — Я видел твой взгляд в «Эверморе», — прошептал Нил. — Когда они... когда это происходило. Ты уходил. Совсем. Я боялся, что ты не вернешься. А когда увидел тебя в ванной, я подумал, что ты наконец-то нашел дверь, которую я не смогу открыть. Эндрю медленно перевел взгляд на Нила. В глубине его золотистых глаз начало шевелиться что-то живое — маленькая искра ярости, смешанная с невыносимой нежностью, которую он так долго скрывал под броней цинизма. — Я ненавидел тебя в ту минуту, — признался Эндрю. — Ненавидел за то, что ты заставил меня чувствовать. До встречи с тобой мне было плевать. Мое тело было просто инструментом, куском мяса, который можно было использовать и выбросить. Но ты... ты заставил меня поверить, что оно принадлежит мне. Что я могу говорить «нет». И когда они отобрали это право снова, это было в тысячу раз больнее, чем в детстве. Потому что на этот раз я знал, чего лишаюсь. Нил опустил голову на руки. — Я люблю тебя, Эндрю. Это слово ничего не значит в нашем мире, оно стерто и заезжено, но я не знаю другого способа сказать, что ты — центр моей вселенной. Если ты уйдешь, для меня не останется ничего, кроме бега. Я не хочу больше бежать. Я хочу остаться здесь, с тобой, даже если «здесь» — это руины. Эндрю молчал долго, так долго, что ночные насекомые начали свой хор в траве. Затем он медленно протянул забинтованную руку и коснулся затылка Нила, запуская пальцы в отросшие рыжие волосы. — Ты — ходячая катастрофа, Джостен. Ты — всё то, от чего я должен был держаться подальше. Нил поднял голову, встречаясь с его взглядом. — Да или нет? — спросил он, и голос его дрожал. Эндрю смотрел на него долго, изучая каждый шрам на лице Нила, каждую черточку его боли, которая зеркально отражала его собственную. — С тобой — всегда «да», — ответил он. — Но не думай, что это будет легко. Я все еще слышу их смех по ночам. Я все еще хочу содрать с себя кожу. — Мы будем делать это вместе, — Нил осторожно накрыл ладонь Эндрю своей, стараясь не задеть швы. — Сантиметр за сантиметром. Мы вернем тебе тебя. И если для этого нужно будет сжечь весь мир дотла, я принесу спички. Эндрю едва заметно кивнул, и впервые за долгое время его плечи расслабились. Тьма никуда не исчезла, и шрамы на запястьях останутся навсегда, напоминая о цене их выживания. Но в этом молчаливом согласии, в тепле рук, соприкасающихся на веранде старого дома, было больше жизни, чем во всем холоде «Эвермора». Они были сломлены, осквернены и уничтожены, но они были вместе. А значит, у них был шанс научиться дышать заново в мире, который больше не принадлежал их мучителям. **** Далеко отсюда, в стерильной тишине «Эвермора», Рико Морияма сидел в кресле, глядя в панорамное окно на заснеженное поле стадиона. Перед ним на столе лежал отчет о последних делах «Лисиц», но его взгляд был прикован к одной-единственной фотографии — смазанному кадру, где Эндрю Миньярд лежит на кушетке, в своей палате. Рико медленно провел пальцем по лицу вратаря на снимке. Для него Эндрю не был человеком; он был аномалией, дефектом системы, который требовал немедленного устранения или, что куда интереснее, полного подчинения. Рико не ненавидел его так, как ненавидел Нила. Нил был мусором, беглецом, случайным недоразумением. Но Миньярд был инструментом. Редким, опасным, абсолютно неуправляемым — и оттого бесконечно желанным для коллекции Короля. «Ты думаешь, что свободен, потому что защищаешь свое ничтожество», — пронеслось в мыслях Рико, и на его губах заиграла ледяная улыбка. Он прекрасно понимал, что преданность Эндрю — это не слабость, а рычаг. Чем сильнее Миньярд привязывался к Абраму, тем проще было его сломать. Рико уже представлял, как эта каменная стена обрушится, когда он заберет у Эндрю единственное, что тот решился назвать своим. Эндрю станет идеальным вратарем «Воронов» не потому, что захочет этого, а потому, что у него не останется иного выбора. В мире Рико всё имело свою цену, и он был готов заплатить любую, чтобы увидеть, как Эндрю Миньярд склоняет голову, признавая над собой власть истинного монарха. Гнев и воля этого монстра станут топливом для величия «Эвермора». — Поиграй еще немного, Эндрю, — негромко произнес Рико в пустоту кабинета. — Наслаждайся своей иллюзией. Но помни: всё, на что я накладываю руку, в итоге принадлежит мне. И ты не станешь исключением.