Миссисипи принадлежит нам

Рождественское утро застало Тома в состоянии знакомой, приятной разбитости. Каждая мышца его тела тихо напоминала о себе ноющей болью, а под рождественским пиджаком, который он с таким трудом застегнул, скрывались свежие, темно-багровые следы на плечах и груди. Гек, казалось, в последнюю ночь перед визитом к тете Полли решил выразить всю свою любовь, трепет и, возможно, скрытое беспокойство с помощью чисто физической, почти животной страсти. Это было властно, требовательно и до боли приятно. Теперь, сидя в санях рядом с Геком, который правил лошадью с привычной уверенностью, Том чувствовал, как с каждым толчком по ухабистой дороге по его телу пробегает волна теплой боли. Он ерзал на сиденье, пытаясь найти удобное положение, и ловил на себе понимающий, немного виноватый, но довольный взгляд Гека. — Не смотри на меня так, — проворчал Том, краснея. — Из-за тебя я сидеть не могу. Уголки губ Гека дрогнули. — Ничего, постоишь у нее. Пирог поешь. Дом тети Полли встретил их тишиной и запахом хвои и имбирного печенья. Сама она открыла им дверь, в своем лучшем платье, но лицо ее было напряженным. Ее взгляд сразу упал на Тома, и он, казалось, видел его насквозь, сквозь ткань пиджака. — Заходите, заходите, — сказала она, отступая в сторону. Они вошли. Церемония была неловкой. Том попытался помочь ей накрыть на стол, но каждое его движение выдавало скованность. Когда он наклонился, чтобы поднять упавшую салфетку, он не сдержал легкого стона, и рука его непроизвольно потянулась к пояснице. Тетя Полли замерла с тарелкой в руках. Она смотрела на него, и на ее лице боролись разные чувства: старая, глубокая тревога, материнская забота и… новое, горькое понимание. Она видела. Видела его скованность, его легкий дискомфорт, его покрасневшие щеки. И она все поняла. Поняла, почему у него все болит в это рождественское утро. Произошла долгая, тягостная пауза. Гек стоял у окна, делая вид, что рассматривает уличные гирлянды, но его спина была напряжена, как струна. И тут тетя Полли, не сказав ни слова, подошла к буфету, достала оттуда небольшую стеклянную баночку с мутноватой мазью. — Это от ревматизма, — сказала она голосом, в котором не было ни осуждения, ни смущения, лишь суровая практичность. — Но… должно помочь и от… другого. — Она протянула баночку Тому. — Натрись на ночь. Боль снимет. Том взял баночку, чувствуя, как жар стыда и неловкости сменяется в его груди чем-то теплым и щемящим. Это был не просто бабушкин рецепт. Это было молчаливое, пусть и выстраданное, признание. Признание того, что происходит в его жизни. Признание его отношений с Геком. Признание того, что он — взрослый мужчина, у которого есть своя, пусть и непонятная ей, интимная жизнь. — Спасибо, тетя, — тихо сказал он, сжимая в ладони холодное стекло. Она кивнула, и в ее глазах блеснула слеза, которую она тут же смахнула краем фартука. — Садитесь за стол, — распорядилась она, снова становясь хозяйкой дома. — Пирог остынет. Было неловко, разговор не клеился. Но лед был сломан. Самый страшный, самый интимный барьер был преодолен этим простым жестом — баночкой мази от ревматизма, предложенной для снятия боли после ночи страсти. Уезжая, Том держал в кармане эту баночку, как самый ценный рождественский подарок. Он обернулся и увидел, как тетя Полли стоит в освещенном окне и смотрит им вслед. Она не махала рукой. Она просто стояла. И в этом был весь ее мир: строгий, полный предрассудков, но все же нашедший в себе силы принять его. Такого, какой он есть. С его болью, с его любовью, с его Геком.