цветок ненавистной любви

Дождь в Верлене никогда не кончается. Элиан знала это с пяти лет — с того дня, как её впервые вышвырнули на улицу. Тогда она ещё плакала. Теперь нет. Сейчас она сидела на корточках в подворотне, сжимая в мёрзлых пальцах краюху чёрствого хлеба. Торговец ругался где-то за углом — но не нашёл бы её даже с собакой. Она умела прятаться. Умела исчезать. Умела выживать. Хлеб был жёстким, пах плесенью и победой. Элиан откусила маленький кусок — и заставила себя жевать медленно. Неизвестно, когда будет следующий раз. На рассвете она полезла в мусорный бак за обрывками ткани и нашла там кое-что другое. Королевский указ. Промокший, грязный, но буквы ещё можно было разобрать. «Имперская Академия Меча и Свитка. Набор одарённых юношей. Стипендия — общежитие — будущее. Приём заявлений до конца луны». Она перечитала три раза. Юношей. Элиан посмотрела на свои руки — грязные, в трещинах, с обломанными ногтями. Потрогала короткие волосы — сама состригала ножом месяц назад, когда вши съели бы её заживо. Опустила взгляд на грудь — плоскую, как доска. Голос… если говорить хрипло, низко, через силу… Она сплюнула сквозь щербатый зуб. И усмехнулась. Через три дня она стояла перед массивными дубовыми воротами академии. Плащ — дырявый, с чужого плеча. Штаны — мешковатые, стянутые верёвкой. За поясом — медный кинжал из канавы. На лице — свежий синяк (пришлось подраться с пьяным стражником за кусок сыра, но она выиграла). В голове — легенда. «Элиан. Сын рыцаря, павшего в южных походах. Мать умерла от лихорадки. Денег нет, но есть талант. Учился у бродячего монаха. Поклялся отомстить за отца». Врёт она плохо. Но у неё нет выбора. Стражник у ворот поморщился — как будто увидел дохлую крысу. — Тебе чего, оборванец? — Поступать, — выдавила Элиан низким, хриплым голосом. Горло саднило — она специально натирала его песком три дня. Стражник расхохотался. Следующий час был унижением. Её толкали. Обзывали. Ректор — старый лис с цепкими глазами — смотрел так, будто хотел вышвырнуть её даже без испытания. Но она попросила меч. Не дали — дали деревянный тренировочный клинок. И выставили против чучела — обтянутого кожей, с металлическими пластинами на груди. — Три попадания в сердце, — бросил инструктор. — Или убираешься. Элиан сжала рукоять. Дерево было грубым, тяжёлым — не таким, как её кинжал. Но она дралась на улице десять лет. С ножами. С палками. С голыми руками против пьяных мужчин. Она не умела красиво фехтовать. Она умела убивать. Первый удар — в сустав. Чучело качнулось. Второй — туда же, с разворота, всем телом. Металлическая пластина хрустнула. Третий — она не ударила, а воткнула клинок в щель между рёбер и провернула. Чучело рухнуло. В зале тишина. Инструктор медленно выдохнул. Ректор прищурился. — Способности есть, — процедил он сквозь зубы. — Но происхождение… В академии учатся дети герцогов и графов. — Я — сын рыцаря, — повторила Элиан, глядя прямо. Не моргая. Не сдаваясь. Пауза затянулась. Ректор махнул рукой секретарю: — Комната двенадцать-Б. К герцогу де Монфору. Переполнение — новеньких пихают куда попало. Элиан не знала, кто такой герцог де Монфор. Но холодок пробежал по спине — как чужие пальцы. Коридоры академии были длинными, каменными, пахли воском и древностью. Элиан шла босиком — башмаки развалились ещё у входа. Ступни мёрзли, но она не жаловалась. Она не имела права жаловаться. Двенадцать-Б оказалась в конце тёмного крыла. Дверь — тяжёлая, дубовая, с серебряной ручкой в виде волчьей головы. Элиан постояла секунду. Сердце колотилось где-то в горле. Она поправила повязку на груди — ткань больно впивалась в рёбра. Сунула руку в штаны — проверить, не вывалились ли свернутые носки. Всё на месте. Она толкнула дверь. Комната была большой. Каменные стены, высокий потолок, узкое окно с видом на серое небо. Две кровати: одна — огромная, с балдахином из тёмного бархата, вторая — скрипучая лежанка для слуги, придвинутая к самой двери. На огромной кровати сидел парень. Он не смотрел на неё. Элиан замерла на пороге. Он был… неправильным. Слишком большим для четырнадцати лет. Высокий — почти два метра. Широкие плечи — под чёрной рубашкой угадывалась сталь мышц. Волосы — длинные, чёрные, гладкие как смола — падали на лицо, скрывая глаза. В руке — кинжал. Длинные бледные пальцы медленно точили лезвие. Ритмично. Лениво. Как будто у него была вечность. — Ты ошибся дверью, крысёныш. Голос низкий. Спокойный. С лёгкой усмешкой на дне. Элиан сглотнула. Комната вдруг стала слишком маленькой. — Нет, — выдавила она. — Я — ваш новый сосед. Парень поднял голову. Чёрные волосы упали с лица — и она увидела его. Острый подбородок. Бледная кожа. Высокие скулы — как лезвия. Губы тонкие — чуть приоткрытые, будто он пробовал её запах на вкус. Но главное — глаза. Чёрные. Бездонные. Холодные. Он смотрел на неё как на мусор. Как на муху, которую можно раздавить — но лень. — Ты? — он откинулся на подушку, не выпуская кинжала. — Мой сосед? Уголок его губ дёрнулся. Не улыбка. Усмешка. — Ты похож на мокрую дворнягу. Которую принесли в опочивальню по ошибке. Элиан сжала кулаки. — Дворняги живут дольше породистых псов, — сказала она. — На улице учат. Жюль моргнул. Один раз. Медленно. Потом встал. Он вставал так же лениво, как точил кинжал — но в этом движении была опасность. Хищник потягивается перед прыжком. Элиан попятилась — и упёрлась спиной в дверь. Герцог подошёл. Навис. Она едва доставала ему до плеча. Запах — кожа, дым, что-то тёмное и сладкое — ударил в голову. Он наклонился. Чёрные волосы щекотали её щёку. Тёплое дыхание коснулось уха. — В этом общежитии, — прошептал он, — ты никто. Будешь спать у двери. Будешь чистить мою обувь. Будешь исчезать, когда я привожу гостей. Она молчала. — И ещё, — он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. Чёрное в чёрное. — Я чую ложь. С первого вдоха. Его взгляд скользнул по её лицу — медленно, изучающе. Задержался на синяке. На сломанном голосе. На том, как она дышит — слишком часто, слишком нервно. — Что ты прячешь, крысёныш? Элиан смотрела прямо. Не моргала. Внутри всё дрожало, но она не имела права показать страх. — Ничего, ваша светлость. Жюль усмехнулся — по-настоящему, впервые. Холодно. Опасно. — Посмотрим. Он развернулся — чёрные волосы взметнулись — и бросил кинжал на кровать. Тот звякнул о каменный подлокотник. — Спи на лежанке. Не храпи. И не смотри на меня, когда я сплю. Элиан выдохнула — только когда он отвернулся. Ноги подкашивались. Сердце билось где-то в горле. Она подошла к своей койке — скрипучей, тощей, с соломенным тюфяком. Стянула дырявый плащ — завернулась в него, как в саван. Легла на бок, лицом к двери — спиной к герцогу. Не потому, что боялась смотреть на него. А потому, что если бы она легла лицом к нему — он мог бы увидеть её настоящий страх. Сквозь узкое окно лил дождь. Такой же, как в Верлене. Только теперь она была не под мостом. Она была в логове зверя. И зверь был слишком красив — чтобы это было безопасно.