Жизнь, которую мы построили

Утро шестого матча наступило стремительно. «Кентавры» могли закончить всё сегодня, дома. Илья проснулся раньше будильника. В комнате было еще сумрачно, город за окном замер под низкими облаками. Какое-то время он лежал неподвижно, прислушиваясь к собственному телу. К ритму дыхания. К привычной ноющей боли в ногах. К тому, как легко поднимается и опускается его грудная клетка. Он научился этому после химиотерапии — привычка, которая так и не оставила его в этом сезоне. Рядом на боку спал Шейн. Илья наблюдал за мерным движением его спины, за спокойными выдохами, и чувствовал, как в душе воцаряется мир. Наверное, это было спокойствие. Или готовность. Вот оно. Шестой матч. Дома. Кубок уже в здании. Он чувствовал усталость, но сегодня её чувствовали все. Это была общая на всех усталость, накопленная за месяцы изнурительного труда. Он принимал её с радостью. Она означала, что он не пытался обмануть процесс. Она означала, что он заслужил право быть здесь. Когда Шейн зашевелился, моргнул и тут же нашел его взглядом, Илья слабо улыбнулся. — Ты на меня пялишься, — пробормотал Шейн. — Ну, ты очень горячий, — тихо ответил Илья. Шейн шумно выдохнул. — И? Илья положил руку на грудь Шейна, чувствуя под ладонью биение его сердца. — Ты зануда. Шейн застонал. — Только не начинай. — Ты нервничаешь, — мягко сказал Илья. — Я не нервничаю, — автоматически отозвался Шейн. Илья выжидающе поднял бровь. — Ладно, — вздохнул Шейн. — Я нервничаю. — Хорошо, — сказал Илья. — Я тоже. Этим утром они подольше задержались в постели, прижавшись друг к другу под одеялом, впитывая эти мгновения тишины перед тем, как всё снова изменится. В этом году им не хватало друг друга, это было бессмысленно отрицать. Они были вместе каждый день, но явно скатились обратно в режим выживания. Они были связаны в стольких вещах, но в то же время разобщены во многих других. Весь сезон их разговоры вращались вокруг хоккея, рака, детей, утрат и горя. Они оба понимали, что немного растеряли то особенное, что делало их «ими» на протяжении стольких лет. Илья чувствовал, что они оба ждут окончания сезона, чтобы снова переключить внимание друг на друга и начать строить ту жизнь, о которой мечтали. День прошел так же, как и перед любым матчем плей-офф. Завтрак — по большей части в молчании. Растяжка. Привычная хореография игрового дня, который значил больше, чем большинство других. Илья свел движения к минимуму, неосознанно экономя энергию. Его разум был сужен и сфокусирован. Когда они подъехали к арене, энергия уже ощущалась во всем теле — и в самой машине. Илья подался вперед, положив локти на колени и глядя прямо перед собой. Теперь он чувствовал вибрацию в груди — адреналин, который всё утро ждал своего часа. Он на мгновение подумал о том, как близок был к тому, чтобы не оказаться здесь, и о том, как легко эта игра могла достаться кому-то другому. Эта мысль больше не пугала его. Она его мотивировала. Арена ждала их — шумная и гордая. Болельщики прижимались к стеклу, повсюду джерси, высоко поднятые плакаты. Проходя мимо, Илья выхватывал взглядом обрывки фраз: «ЕЩЕ ОДНУ ДЛЯ НАШЕГО КАПИТАНА». Он не задерживался на них. Он позволял им проходить сквозь себя, как звуковым волнам. В раздевалке всё казалось знакомым той особой близостью, которую дает только дом. Парни одевались без спешки. Шутки были короткими. Взгляды задерживались друг на друге на секунду дольше обычного. Марлоу встретился с ним глазами через всю комнату и один раз кивнул. Мы здесь. Илья оделся быстро. Каждая деталь экипировки казалась заявлением. Речь шла не о том, чтобы что-то доказать. Не о «сюжетах возвращения» или «арках искупления». Речь шла о том, чтобы играть в любимую игру, зная, что её могут отнять в любой момент. Когда они вышли на лед на разминку, реакция трибун накрыла его с головой. Рев был мгновенным и сокрушительным — стена звука, которая вибрировала в коньках и поднималась по позвоночнику. Шайба упала на лед, и игра стала реальностью. Первый период был удушающим по своей интенсивности. Никакого свободного пространства. Никакой пощады. Каждый прорыв — с боем, каждый пас — под давлением. Илья чувствовал себя максимально включенным; его восприятие расширилось тем знакомым образом, когда всё вокруг замедляется ровно настолько, чтобы успевать читать игру. Он выигрывал вбрасывания. Создавал моменты. Бросал по воротам. В середине периода шайба отскочила у их линии ворот, и он мгновенно увидел вспышку опасности. Он сблизился на скорости, инстинктивно подставил корпус, клюшку в линию паса, пресекая атаку в зародыше. «Еще могу», — подумал он. Первый период закончился без голов, но для них это ничего не значило. В раздевалке Вибе говорил спокойно; его голос прорезал шум, и ему даже не приходилось его повышать. Никакой паники. Никаких речей о геройстве. Просто напоминания о том, кто они такие и как они играют. Второй период начался с момента, который мог бы их надломить. Бросок от синей. Рикошет, который он не успел заметить. Шайба в сетке их ворот прежде, чем трибуны успели среагировать. Навалилась тяжелая тишина. Проезжая мимо скамейки во время следующей смены, Илья наклонился к Шейну. — Дыши, — тихо сказал он. — У нас есть время. Он в это верил. Они ответили давлением. Смена за сменой «Кентавры» перемалывали соперника. Цикл за циклом. Илья чувствовал, как лед кренится под их коньками, как инициатива переходит к ним дюйм за дюймом. Когда на большинстве шайба отскочила к нему после вбрасывания Шейна, он не думал. Он реагировал. Бросок. Гол. Звук, последовавший за этим, был оглушительным. Он рассмеялся, когда Шейн врезался в него у борта, крепко обнимая; это была чистая, неприкрытая радость. На мгновение всё остальное исчезло. Прошлое. Страх. Утраты. Силовые приемы, анализы крови и капельницы. 1:1. Остаток периода слился в контролируемый хаос. Хиты. Стычки. Повышенные тона и переплетенные клюшки. Илья сохранял спокойствие, возвращая команду в рамки системы, когда эмоции грозили перехлестнуть через край. Третий период был настоящей войной. Ноги горели, усталость была глубокой и настойчивой, но она не пугала его. Он знал, что это может быть концом пути. Он мог оставить здесь сегодня всего себя, зная, что впереди целое лето на восстановление. Сегодня он не собирался давать слабину. В этот вечер Илья оказывался на фланге с Шейном чаще, чем за весь сезон. Тренер перешел на игру в три звена, и Илья чувствовал себя лучше, чем за весь плей-офф. Он не стеснялся говорить Вибе, что готов, что может играть эти минуты в последний раз. Их химия на льду по-прежнему не имела равных в этой лиге. Когда Марлоу начал атаку и выдал идеальный пас, Илья увидел, как всё разворачивается перед его глазами. Шейн принял передачу на полной скорости, подработал под бросок и вколотил шайбу так чисто, что это казалось неизбежным. 2:1. Здание содрогнулось. Последние десять минут растянулись в нечто почти невыносимое. Соперник бросил на них всё, что у него было. Атаки шли волнами. Тела сталкивались. Они выигрывали вбрасывание за вбрасыванием, стиснув зубы, с разрывающимися легкими, отдавая всё, что осталось, потому что именно ради этого они сюда пришли. Секунды таяли на табло. Пять. Четыре. Три. Бросок прошел мимо ворот. Две. Одна. Прозвучала сирена. Всё по-настоящему. Всё закончилось. Они выиграли Кубок Стэнли. Илья стоял неподвижно секунду, тяжело дыша, с горящими глазами, позволяя звуку трибун омывать себя. Они это сделали. Первые несколько мгновений после сирены Илья не мог пошевелиться. Звук был повсюду: он обрушивался на него со всех сторон, отдавался вибрацией в груди, сотрясал лед под коньками, но тело словно не успевало за разумом. Казалось, мир внезапно накренился, и Илье требовалось мгновение, чтобы снова найти в нем точку опоры. Он чувствовал вкус соли на губах, пот щипал глаза, а сердце колотилось так сильно, что это граничило с болью. А потом рядом оказался Шейн. Шейн обхватил его руками — крепко, до дрожи, — и этого было достаточно, чтобы стряхнуть оцепенение. Илья рассмеялся ему в плечо, прерывисто и хрипло, вцепляясь в него в ответ, будто боялся, что этот миг ускользнет, если он хоть немного ослабит хватку. Вокруг них лед заполнялся людьми: товарищи по команде сталкивались в объятиях, перчатки летели в воздух, клюшки были брошены, но внимание Ильи оставалось сосредоточенным только на одном. Они это сделали. Они правда это сделали. Шейн отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза — блестящие, влажные и совершенно разбитые самым прекрасным образом. Шейн потянулся к нему, снимая шлем с Ильи, а затем и свой собственный. Илья, не задумываясь, обхватил его лицо ладонями, прижимаясь лбом к его лбу. — Мы сделали это, — сорвавшимся голосом произнес Шейн. Илья кивнул: — Я так сильно люблю тебя, Шейн. В нем больше не осталось места для сдержанности. Когда он поцеловал Шейна, это не было осторожно. Это не было скрытно. Это был глубокий, открытый и настоящий поцелуй; они прижимались друг к другу губами так сильно, будто сам этот контакт был доказательством того, что они всё еще стоят на ногах. Рев толпы взлетел до небес, и Илья почувствовал, как внутри него что-то окончательно отпустило. Безграничная благодарность. Облегчение настолько полное, что закружилась голова. Затем их растащили в стороны: ладони хлопали по плечам, голоса выкрикивали поздравления, Марлоу врезался в них обоих с хохотом, который звучал почти истерически. — Твою мать! — выдохнул Марлоу, задыхаясь. — Твою мать! Илья широко и искренне улыбнулся ему: — Это ты сделал, — сказал он, указывая на друга. — Тот пас. Марлоу покачал головой, его глаза сияли: — Мы все сделали это, Роз. Ради тебя. Илья схватил друга и обнял его крепче, чем когда-либо кого-либо обнимал. Их погнали к центру льда, пока хаос постепенно реорганизовывался в церемонию. Лед заполонили журналисты, камеры метались из стороны в сторону, вспышки сверкали так часто, что казалось, будто стоишь внутри грозовых облаков. Илья почти не замечал их. Тело двигалось на инстинктах: он ехал, куда говорили, и вставал там, куда направляли. Когда наконец появился Кубок, который несли по льду с такой осторожностью, словно нечто священное, Илья почувствовал, как в груди внезапно перехватило дыхание. Он уже был здесь раньше. Он поднимал Кубок не один раз. Но в этот раз всё было иначе. В этот раз это случилось после рака, после каминг-аута, после того, как они заново построили свою совместную жизнь после долгих лет простого выживания. Этот момент ощущался как финал. Счастливый финал. Он представлял себе это мгновение, лежа на больничной койке и глядя в потолок, гадая, зашнурует ли он вообще когда-нибудь коньки. Он представлял это во время реабилитации, бессонными ночами, во время матчей, которые смотрел из дома, когда его тело отказывалось слушаться. Но воображение не подготовило его к этой тяжести — не только к физическому весу трофея, но и к значимости всего, что он олицетворял. Когда выкрикнули его имя, звук эхом отозвался в ушах. Капитан. Чемпион. Победитель. Он поехал вперед на ногах, которые теперь дрожали вовсе не от усталости, и принял Кубок обеими руками. Металл был холодным под ладонями, твердым и настоящим, мгновенно даря чувство реальности. На секунду он просто замер, тяжело дыша и оглядывая трибуны, пока слезы свободно катились по лицу. А затем он поднял его. Шум был неописуемым. Он вливался в него, наполняя до краев, пока Илье не показалось, что он сейчас взорвется; на один удар сердца он позволил себе поверить, что каждая ужасная вещь, которую он вынес, стоила того, чтобы почувствовать это. Он опустил Кубок и мгновенно обернулся — сомнений быть не могло — и поехал прямо к Шейну. Наполненные слезами глаза Шейна расширились, затем смягчились, и он рассмеялся, не в силах сдержаться, когда Илья снова впился в его губы коротким и яростным поцелуем, прежде чем вложить Кубок ему в руки. — Для тебя, — тихо сказал Илья. Шейн тяжело сглотнул, его пальцы сжались на металле. Он поднял трофей над головой, выкрикивая что-то нечленораздельное, и Илья смотрел на него с такой полнотой в груди, что она граничила с болью. Этот… этот человек, эта жизнь — это было всё, чего он когда-либо хотел. Они держались рядом, пока Кубок переходил из рук в руки; в этом хаосе их ладони то и дело находили друг друга. Пальцы Шейна цеплялись за джерси Ильи. Рука Ильи лежала на пояснице Шейна, словно там ей было самое место. Каждое прикосновение откликалось во всем теле, напоминая, что всё это происходит наяву, а не выдумано мозгом ради защиты. Командное фото промелькнуло как вспышка смеха и прижатых друг к другу тел, где Кубок стоял между ними, как общая тайна. Илья присел в первом ряду, коснувшись одним коленом льда и обняв Шейна за талию, пока сверкали вспышки. Он улыбался так широко, что заболело лицо. А потом на лед пустили семьи. И это был момент, который окончательно его доконал. Юна была первой — она двигалась осторожно, но быстро, уже раскрыв объятия. Илья едва успел приготовиться, как она уже обнимала его, крепко и до дрожи, прижавшись лицом к его плечу. — Ты сделал это, — прошептала она сорвавшимся голосом. — Ты сделал это. Дэвид похлопал его по спине, его глаза сияли, а на лице читалась неприкрытая гордость. — Мы знали, — просто сказал он. — Мы всегда знали. Шейн обнял их обоих, и вчетвером они образовали тесный, несовершенный круг посреди этого хаоса. На мгновение шум снова стих, уступив место чему-то более тихому и глубокому. Затем появилась Светлана. Она выглядела сияющей, как и всегда: волосы распущены, глаза блестят, улыбка дерзкая и открытая. Она взяла лицо Ильи в ладони и крепко поцеловала его в щеку. — Мой чемпион, — сказала она, смеясь. Илья тоже рассмеялся, качая головой. — Ты здесь, — сказал он. — Ты мне не говорила. Она ухмыльнулась: — Я люблю сюрпризы. За её спиной появился Марлоу, и впервые за весь вечер Илья увидел, как тот замялся. Всего на мгновение, но Светлана медлить не стала. Она сократила расстояние между ними без лишних церемоний, вцепилась пальцами в его джерси и поцеловала прямо в губы. Это не было скрытно или скромно. Это было тепло, привычно и совершенно в их стиле. Толпа отреагировала мгновенно. Шейн расхохотался, хлопая в ладоши: — Снимите номер! Марлоу отстранился, раскрасневшийся и улыбающийся, и пожал плечами: — А что? Вечер-то великий. Илья ласково покачал головой, а затем почувствовал, как рука Шейна снова скользнула в его ладонь, даря опору. Он наклонился ближе, прижимаясь лбом к лбу Шейна. — Я не чувствую ног, — признался Илья. Шейн улыбнулся мягко и понимающе: — Они тебе больше не нужны. Они оставались на льду дольше, чем следовало, впитывая этот момент, пока вокруг роились журналисты, подсовывая микрофоны и выкрикивая вопросы сквозь шум. Илья на какие-то отвечал. От других уклонялся. Его внимание то и дело ускользало обратно к Шейну: к тому, как тот двигался, как улыбался, к тому, что его рука так ни разу и не отпустила его полностью. В какой-то момент Шейн наклонился и прошептал: — Нам, наверное, стоит ускользнуть отсюда. Илья издал прерывистый смешок. — Думаешь? Они не спешили. В этом не было нужды. Эта ночь принадлежала им, и она никуда не денется. Но в конце концов, когда хаос начал утихать, а лед пустеть, Илья последовал за Шейном к туннелю; сердце всё еще бешено колотилось, тело гудело, а радость оседала где-то глубоко в костях — надежно и прочно. Они победили. Коридор у раздевалки вибрировал еще до того, как Шейн переступил порог. Он слышал это: музыка на полную громкость, охрипшие от криков голоса, смех, переходящий в нечто почти бредовое. Кто-то уже затянул кричалку. Кто-то другой плакал. Тяжелая дверь распахнулась, и мир взорвался брызгами шампанского. Холодная струя ударила Шейна в грудь и плечо, мгновенно пропитав джерси. Воздух пах алкоголем, потом и победой. Он моргнул, стряхнул капли и невольно заулыбался. Это была та часть, о которой мечтает каждый ребенок. Это был хаос. Прекрасный хаос. Игроки носились по комнате как ураган: обнимались, кричали, закидывали друг другу руки на плечи с той радостью, которую могут понять только мужчины, годами сражавшиеся бок о бок. Бутылки шампанского стреляли веером. У кого-то съехали защитные очки. Кто-то уже растерял половину экипировки. Шейн смеялся, задыхаясь, позволяя этой волне захлестнуть себя. Но его глаза тут же нашли Илью. Потому что они всегда его находили. Илья был в самой гуще, всё еще наполовину в форме; волосы намокли от пота и шампанского, щеки раскраснелись от адреналина и жара. Он выглядел… нереально. Словно что-то, что вселенная наконец решила вернуть Шейну в целости и сохранности. Его улыбка была широкой — ярче, чем Шейн видел за многие месяцы. Он смеялся, по-настоящему смеялся, на секунду откинув голову назад, пока Марлоу что-то выкрикивал сквозь музыку и сгребал его в охапку так, что они оба чуть не повалились. И всё же — Шейн это видел. Легкое запаздывание в движениях. То, как опускались плечи в перерывах между вспышками энергии. Едва заметный стеклянный блеск в глазах, который не был вызван одними лишь эмоциями. Адреналин выгорал, и под ним, как отлив, подступало изнеможение. Улыбка Ильи оставалась прежней, но дыхание сбилось, когда он перенес вес с одной ноги на другую. Он повел плечами, будто пытаясь размять что-то затекшее. Дважды моргнул — долго, тяжело — и на долю секунды его взгляд расфокусировался. Шейн на мгновение снова включил режим «опекуна». Он проскользнул боком сквозь хаос, уворачиваясь от брызг и толчков, пока не оказался достаточно близко, чтобы привлечь внимание одного из тренеров в глубине комнаты. Тот уже держал наготове сумку, сканируя взглядом помещение, словно ждал от Шейна разрешения. Шейну даже не понадобились слова. Он просто кивнул в сторону Ильи. Тренер проследил за взглядом Шейна и мгновенно замер. — Ага, — прошептал он себе под нос. Челюсть Шейна сжалась. — Он в норме, — сказал Шейн тихо, но твердо. — Просто… выдохся. Не поднимайте шума. Тренер снова кивнул, уже направляясь к цели. — Мы присмотрим за ним. Шейн остался на месте, наблюдая. Илья поначалу пытался протестовать. Конечно, он пытался. Он рассмеялся, мол, что за глупости, будто идею уйти из раздевалки можно было обсудить. Но потом тренер сказал что-то, чего Шейн не расслышал из-за музыки, и выражение лица Ильи чуть изменилось — он словно сдался. Он позволил увести себя по коридору. Всё еще улыбаясь. Всё еще сияя. Но позволяя кому-то другому на минуту забрать его ношу. Шейн смотрел, как Илья скрывается за боковой дверью в сопровождении двух тренеров — полураздетый, весь в шампанском, всё еще сжимая в руке чьи-то очки, которые он стянул как трофей. И что-то внутри Шейна отпустило. Он постоял так мгновение, поглощенный празднованием, позволяя шуму снова ударить по ушам. Позволяя товарищам по команде налетать на него, виснуть на шее, орать прямо в ухо. Позволяя кому-то залить шампанское прямо за шиворот, словно его крестили во что-то новое. Через несколько минут Шейн ускользнул. В коридоре было тише, звуки безумия за спиной стали приглушенными. Арена теперь казалась пустой, будто само здание выдохнуло. Шаги Шейна негромко отдавались эхом; он шел, всё еще влажный от брызг, всё еще вибрируя от возбуждения. Он нашел дверь в медкабинет приоткрытой и осторожно толкнул её. Внутри воздух был прохладнее. Пахло спиртовыми салфетками и антисептиком — совсем не так, как в пропотевшей и пропахшей выпивкой раздевалке. Шум празднования теперь доносился лишь далеким гулом, похожим на гром вдали. Илья лежал на кушетке посреди комнаты, устроившись поудобнее. Одна рука согнута в локте, ладонь на лбу, глаза полуприкрыты. Форма была снята лишь наполовину: штаны расстегнуты, коньки всё еще на ногах, будто у него не осталось сил даже на то, чтобы наклониться и развязать шнурки. В его руку была вставлена капельница, прозрачная жидкость мерно капала, трубка была аккуратно зафиксирована пластырем. Его грудь поднималась и опускалась медленно и глубоко, словно тело наконец-то перестало бороться за право стоять прямо. Тренер поднял взгляд, когда Шейн вошел. — Ты как? — тихо спросил он. Шейн кивнул. — Нормально. Я с ним побуду. Тренер бросил на него последний оценивающий взгляд и кивнул в ответ. — Позови, если что понадобится. — Обязательно. Дверь за ним закрылась с негромким щелчком. Шейн медленно пересек комнату, стараясь его не напугать. Илья открыл глаза еще до того, как Шейн подошел к кушетке. Ну конечно. Его взгляд тут же нашел Шейна — сосредоточенный и теплый, несмотря на давящую усталость. — Шейн, — пробормотал Илья. У Шейна так перехватило горло, что он почти не смог ответить. — А-ага, — наконец выдавил он шепотом. Шейн потянулся к замку и осторожно повернул его, затем подошел к окну и задернул жалюзи. Весь мир сузился до этой комнаты, этой кушетки, этого мгновения. Никаких камер. Никаких одноклубников. Никакого шума. Только они. Когда он обернулся, Илья всё еще наблюдал за ним. Шейн подошел ближе и мягко положил руку на грудь Ильи, прямо над сердцем. Он чувствовал его ритм под ладонью — ровный, сильный, настоящий. — Ты был невероятен, — прошептал Шейн. Губы Ильи дрогнули. — Мы выиграли. Шейн кивнул. — Да. — Он наклонился и на мгновение прижался своим лбом к его лбу. — Мы выиграли. Илья выдохнул, прикрыв глаза. Когда он снова открыл их, они были влажными и сияющими. — Шейн, — тихо позвал он. Сердце Шейна дрогнуло. — Что? Илья сглотнул; кадык на его горле дернулся. — Я так счастлив. Шейн смотрел на него мгновение, словно мозг не мог обработать эту информацию. Затем он кивнул — один раз, решительно и яростно. — Я знаю, — прошептал Шейн. — Я это вижу. Я тоже. Слеза скатилась по виску Ильи и исчезла в волосах. Шейн потянулся и смахнул её большим пальцем. Он наклонился и поцеловал его — долго, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог выразить словами. Благодарность. Благоговение. Облегчение. Любовь, которая казалась слишком огромной, чтобы уместиться в его теле. Когда он отстранился, глаза Ильи были полны слез. Тот слабо улыбнулся, но затем выражение его лица снова изменилось: навалилась тяжелая усталость. Капельница мерно отсчитывала капли, возвращая ему силы в этих тихих, важных порциях жидкости. Руки Шейна потянулись к экипировке Ильи — осторожно и благоговейно. — Хочешь выбраться из этого? — тихо спросил Шейн. Илья кивнул. — Пожалуйста. Шейн начал медленно расстегивать ремни, снимая слой за слоем, словно распаковывал что-то бесценное. Он осторожно приподнимал руку Ильи, стягивая ткань так, чтобы не задеть трубку капельницы. Каждое движение было интимным, и это не имело ничего общего с сексом — только с любовью. Между каждым действием Шейн целовал его. Поцелуй в челюсть. Поцелуй под ухом. Поцелуй в ложбинку на горле, где он чувствовал вкус соли, шампанского и пота. Веки Ильи трепетали при каждом прикосновении, губы слегка приоткрывались, дыхание становилось прерывистым. — Боже, — едва слышно прошептал Илья. Шейн улыбнулся, не отрываясь от его кожи. — Что? — Ничего, — ответил Илья, но его рука слабо скользнула в волосы Шейна, пальцы сжались, будто он хотел навсегда зафиксировать его здесь. Шейн снял один щиток, затем другой, откладывая их в сторону. Он начал стягивать пропитанную шампанским футболку через голову, обнажая теплую и влажную кожу. Они поняли, что капельница мешает снять рукав, поэтому Шейн взял ножницы и просто разрезал ткань под их общий смех. — Тебе всё равно больше не понадобится эта футболка в этом сезоне, — сказал Шейн, убирая испорченную вещь. Он поцеловал ямку в центре груди Ильи и почувствовал, как тот судорожно вздохнул. У самого Шейна в груди щемило так сильно, что это граничило с физической болью. — Как ты себя чувствуешь? — нежно спросил Шейн, касаясь губами его кожи. Илья ответил не сразу. Его взгляд был устремлен в потолок, а затем медленно вернулся к Шейну, словно фокусировка требовала огромных усилий. — Как будто я парю, — тихо произнес он. И еще тише: — И как будто я мог бы проспать лет пять. Шейн негромко рассмеялся, а затем его голос дрогнул: — Я бы хотел, чтобы ты мог. Взгляд Ильи смягчился. — Тебе бы стало скучно. — Нет, — мгновенно отозвался Шейн. — Я бы заботился о тебе. А потом заботился бы еще больше. И так по кругу. Илья медленно моргнул, и слезы потекли уже не скрываясь. Шейн сглотнул ком в горле и продолжил, освобождая его от остатков снаряжения. Он снял оставшиеся щитки, стянул гетры, позволяя Илье просто дышать, снова становясь обычным человеком, а не воином в доспехах. Когда тот остался почти раздетым — только в компрессионных шортах и носках — Шейн замер. Он положил ладони по обе стороны грудной клетки Ильи и посмотрел на него сверху вниз. Илья поднял глаза. И затем — словно больше не в силах держать это в себе — он прошептал: — Думаю, с меня хватит, Шейн. Я закончил. Шейн застыл. На секунду слова не дошли до него в том смысле, в котором должны были. Разум Шейна автоматически подставил очевидную интерпретацию: сезон, год, борьба, выживание во всем этом. Он медленно кивнул, поглаживая Илью большим пальцем по щеке. — Да, — прошептал Шейн. — Мы все выдохлись. — Он наклонился и снова поцеловал его, мягко и неспешно. — Мы можем поехать наслаждаться летом. Мы это заслужили. Илья выдохнул, и этот звук был похож на смех — но в нем не было веселья. — Нет, — мягко сказал он. — Не… это. Шейн отстранился, нахмурившись. Глаза Ильи сияли. Голос был ровным, но на краях он дрожал. — Я совсем закончил, — прошептал Илья. Воздух покинул легкие Шейна. Сердце сжалось так сильно, будто чья-то рука стиснула его в кулаке. — Илья… — начал Шейн, но голос подвел его. Илья сглотнул, медленно моргая. — Во мне больше нет сил на еще один сезон, — тихо сказал он. — Не после этого. Не после всего. — Его взгляд оставался прикованным к взгляду Шейна — одновременно храбрым и испуганным. — Я это чувствую. Шейн всматривался в него, ища в его лице сомнение, колебание, хоть что-то, что подсказало бы, что он говорит это просто от усталости. Но Илья не выглядел сомневающимся. Он выглядел… решившимся. Горло Шейна судорожно сжалось. — Ты можешь, — прошептал он, хотя сам понимал, что дело не в этом. — Ты бы смог. Если бы захотел… — Я не хочу, — мягко прервал его Илья. — Я хочу уйти из игры именно так. Победителем, здесь, с тобой. Со всеми ними. Это слишком тяжело, и я хочу уйти, сохранив это чувство. Я не хочу рисковать тем, что это у меня отнимут, и всё закончится болью и печалью. Окончательность этих слов обрушилась на Шейна волной. Сначала он почувствовал облегчение… а затем скорбь. Но вслед за этим пришло понимание самой сути: Илья не сдавался, он выбирал жизнь. Жизнь после хоккея, с Шейном, с их ребенком. Шейн подался вперед, пока его лоб снова не коснулся лба Ильи; его била крупная дрожь. — Хорошо, — прошептал Шейн сорвавшимся голосом. — Хорошо. Рука Ильи слабо скользнула к шее Шейна, пальцы сжались, даря ему опору. — Я хочу смотреть, как играешь ты, — пробормотал Илья. — Я хочу быть с тобой. — Его голос надломился. — Я хочу быть дома. Я хочу… чего-то большего. Глаза Шейна защипало. — Да, — выдохнул он. — Я тоже. Он снова поцеловал его — медленно, благоговейно, с такой любовью, что это почти причиняло физическую боль. За стенами комнаты продолжало бушевать празднование. Но здесь, в полумраке и тишине медкабинета, Шейн держал Илью так, словно он был самым важным в этом мире. Потому что так оно и было.