Вопрос тяжелее, чем смог от его сигарет.

Я лежу. На кровати. Не на своей. Комната вообще чужая — белые стены, казённая тумбочка, шторы какие-то больничные. Свет приглушён, давит на глаза даже такой, слабый. В носу — резкий запах антисептика, или спирта, или какой-то другой больничной хуйни, от которой мутит. Это первое, что пробивает моё сознание. Запах. Потом — ощущения. Что-то инородное в руке. Я опускаю взгляд и вижу эту херню — катетер, блять, торчит из вены, замотан прозрачной плёнкой. Холодная простыня подо мной, липкая, неприятная. Голова тяжёлая, как будто туда насыпали песка и залили водой — ворочается внутри, но не думается. Где я, нахуй? Слышу голоса. Приглушённые, через стену, но разобрать можно. — …когда уровень стресса зашкаливает, мозг просто вырубает питание, чтобы спасти систему от перегорания. Резкое падение давления или спазм сосудов из-за панической атаки — и человек отключается. Очень хорошо, что вы быстро вызвали скорую. Он останется у нас на стационаре, пока показатели не придут в норму. Пауза. — Скоро он должен проснуться. Будьте с ним мягче, не грузите сильно. После такого стресса организму нужно время, чтобы прийти в себя. Я открываю глаза. Медленно. Веки будто свинцом налиты, но я заставляю себя. Первое, что вижу — рука. Чужая рука, сжимающая мою. Пальцы знакомые, до дрожи знакомые, каждый сустав, каждая костяшка. Я веду взгляд выше. Минхо. Он сидит на стуле возле кровати. Голова лежит у моего бедра, прямо на больничном одеяле, руки сжимают мою ладонь в мёртвой хватке. Волосы растрёпаны, торчат в разные стороны, на затылке — смешной вихор, который я всегда любил целовать по утрам. Он не шевелится. Просто сидит и держит меня. Как давно он здесь? Как давно я здесь? В углу палаты — Сынмин и Хёнджин. Сынмин стоит, прислонившись к стене, руки скрещены на груди, лицо серое от усталости. Хёнджин сидит на корточках, обхватив голову руками, и тихо дышит. Девушка в белом халате — врач, наверное — заканчивает что-то писать в карте, поднимает глаза, видит, что я открыл их, и улыбается. — Очнулся, — говорит она негромко. — Хорошо. Я оставлю вас. Помните — никаких серьёзных разговоров, ему нужно восстановиться. Она выходит. Тишина. Я смотрю на Минхо, который даже не пошевелился. Он не знает, что я проснулся? Или просто боится поднять голову? — Минхо, — шепчу я. Голос сиплый, чужой, как будто не мой. Он вздрагивает. Поднимает голову резко, дёргано, и когда я вижу его лицо — у меня внутри всё обрывается. Глаза красные. Распухшие. Синяки под глазами — фингалы, блять, настоящие фингалы от недосыпа. Губы потрескались, щеки впали. На щеке — след от одеяла, вмятина, и почему-то эта мелкая хуйня бьёт меня сильнее, чем всё остальное. Он смотрит на меня так, будто я призрак. Будто не верит, что я реальный. — Джи? — голос хриплый, севший, будто он орал или плакал. Или и то, и другое. — Ты… ты меня слышишь? — Слышу, — выдыхаю я. — Почему я здесь? Минхо сглатывает. Отводит взгляд на секунду, потом снова смотрит. — Ты отключился, — говорит он тихо. — У тебя была паническая атака, потом… Сынмин вызвал скорую. Ты не приходил в себя, я приехал в больницу сразу, как только мне позвонил Чан… — голос срывается. — Я думал, что… блять. Я думал, что теряю тебя по-настоящему. Он замолкает. Сжимает мою руку так, что кости, кажется, треснут. Я смотрю на него и не верю. Он здесь. Он приехал. Он держит меня за руку в больничной палате, хотя вчера сказал, что мы расстаёмся.