Вопрос тяжелее, чем смог от его сигарет.

Я сидел в отдельной комнате. В той самой, которую Джи использовал как кабинет. Где он пропадал сутками, когда у него горели дедлайны. Где я приносил ему кофе, который он забывал пить. Где я сидел у него на коленях, уткнувшись носом в шею, и умолял обратить на меня внимание. Сейчас здесь пахнет им. Кофе, бумагой, тем самым гелем для душа, которым он пользуется годами. Я вдыхаю этот запах и чувствую, как внутри всё переворачивается. На экране монитора — Чан. Он только проснулся, сидит с кружкой чая, волосы торчат в разные стороны, глаза ещё сонные, но уже внимательные. Ждёт, когда я заговорю. А я впервые в жизни не знаю, что говорить. Я, который всегда находил слова. Который умел убедить кого угодно в чём угодно. Который требовал от Джисона, чтобы он открыл рот и сказал хоть что-то. Сейчас я сижу и молчу. Как он. И это, блять, унизительно. — Хо, мне, может, стоит задать тебе наводящие вопросы? — голос Чана мягкий, осторожный. — Иначе я не знаю, сколько ещё ты будешь молчать. Я слышу его. Слова влетают в одно ухо, вылетают из другого. Потому что в голове — одна мысль. Одна грёбаная мысль, которая пульсирует где-то в висках, сжимает горло, не даёт дышать. «Джисон меня ненавидит». «Он уйдёт от меня». Я закрываю глаза, и передо мной — его лицо. Такое, каким я его запомнил на кухне. Пустое. Без эмоций. Без боли. Без ничего. Как будто внутри него что-то выключили. Как будто он уже ушёл, оставив здесь только свою оболочку. — Чан, я не заслужил его прощения, — выдыхаю я. Голос чужой, хриплый, будто не мой. — Не заслужил его. Я тру глаза. Усталость такая, что кажется, веки налиты свинцом. Не спал. Не ел. Не мог. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу его на кухне. Как он смотрел на меня. Как сказал: «Ты спал с другим». Не кричал. Не плакал. Просто констатировал факт. Я бы выдержал крик. Выдержал бы истерику. Выдержал бы даже удар. Но эту пустоту в его глазах — я не выдерживаю. Рано или поздно это всё равно бы всплыло наружу. Я знал это все четыре года. Каждое утро, просыпаясь рядом с ним, я думал: «Сегодня он узнает». Каждую ночь, засыпая, я думал: «Завтра он меня бросит». Я жил с этим страхом. С этой виной. С этим дерьмом, которое разъедало меня изнутри. И вот оно случилось. Я сказал. И теперь я сижу здесь, в его кабинете, и понимаю: если бы не сказал я — сказал бы кто-то другой. Сынмин, который всегда подозревал неладное. Чан, который видел, как я меняюсь на глазах. Какой-то случайный знакомый, который видел меня в том баре. Правда всегда находит выход. Просто я выбрал момент, когда не смог больше врать. — Лино, — Чан вздыхает, ставит кружку на стол. — Я, конечно, врач, но не психолог и не психиатр. Если ты помнишь. Я помню. Он дерматолог, блять. Лечит кожу, а не головы. Но он — мой друг. Старший. Тот, кто всегда знает, что сказать. Я настоял на том, чтобы он мне позвонил. Потому что больше не с кем было говорить. Потому что Сынмин бы меня убил. Хёнджин бы расплакался. А Чан… Чан просто слушает. — Ты сам настоял на том, чтобы я тебе позвонил, — напоминает он. — Так что давай. Выкладывай. Что у вас произошло? Ты сказал ему? — Сказал. — И? — И он… — голос срывается. Я проглатываю комок, который душит меня. — Он сказал, что я мудак. Что я мог сказать раньше. Что четыре года смотрел ему в глаза и врал. — Он прав, — спокойно говорит Чан. Я поднимаю глаза на экран. — Знаю. — И что дальше? — Я не знаю. Он закрылся в спальне. Не ест. Не пьёт. Не разговаривает со мной. Я приношу еду — он не открывает. Спрашиваю, как он — молчит. — Сколько это продолжается? — Третий день. Чан молчит. Трёт переносицу. — Лино, я задам тебе один вопрос. Честно. — Давай. — Ты готов к тому, что он не простит? Слова бьют под дых. Как кувалдой. Я откидываюсь на спинку кресла. Смотрю в потолок. Там тоже трещинка, как в спальне. Джисон говорил, что надо заделать. Я обещал. Не сделал. Как много я обещал и не сделал. — Я не готов, — отвечаю честно. — Но я приму это. Если он решит уйти… я приму. — Правда примешь? — Чан смотрит пристально, рентгеном просвечивает. — Нет, — выдыхаю я. — Не приму. Я буду умолять. Буду стоять на коленях. Буду преследовать. Буду делать всё, что угодно, только чтобы он остался. Но если он скажет «уйди»… я уйду. — Потому что любишь? — Потому что я и так сделал ему достаточно больно. Если он решит, что без него мне будет лучше… то я не имею права его останавливать. В комнате тихо. Только жужжит компьютер. — А ты знаешь, что он вчера делал, пока ты сидел под дверью? — спрашивает Чан. Я мотаю головой. — Он звонил Сынмину. В четыре утра. Спросил: «Если человек любит, он может простить измену?» Сынмин сказал, что может, если любовь сильнее боли. — А что ответил Джисон? — Он сказал: «Тогда я, наверное, не умею любить. Потому что боль сильнее». У меня внутри всё обрывается. — Чан… — Дай договорить, — перебивает он. — Потом он сказал: «Но я всё равно не могу уйти. Потому что без него ещё больнее». Я сижу и смотрю на экран, не моргая. — Он не простил, но и не ушёл, — говорит Чан. — Он в подвешенном состоянии. Как и ты. Вы оба там, за стеной друг от друга, и оба страдаете. И единственное, что может это прекратить — разговор. Честный разговор, без этих ваших игр в молчанку. — Он не хочет со мной говорить. — А ты пытался? — Я пытался. Он говорит «оставь у двери». И всё. — А ты пробовал просто войти? — Он закрылся. — Минхо, — Чан вздыхает, — дверь можно открыть. Она не заколочена. Ты боишься? Молчу. — Боишься, — кивает он. — Боишься увидеть его лицо. Боишься услышать то, что он скажет. Боишься, что он скажет «уходи». Но ты же сам сказал: если он скажет — ты уйдёшь. Так чего ты ждёшь? Я сижу в кресле, смотрю на экран, где Чан что-то говорит, и почти не слышу его. Слова влетают в одно ухо, вылетают из другого. В голове — пустота. Только одна мысль, тупая, как зубная боль: «Он там, в спальне. Он не ест. Он не говорит со мной». — Минхо, ты меня слышишь? — голос Чана пробивается сквозь вату. — Что? Да, извини. — Я говорю, иди к нему. Не жди, пока он сам выйдет. Не жди приглашения. Просто иди. Сядь рядом. Помолчи. Но будь там. Я смотрю на Чана и понимаю, что он прав. Как всегда, блять, прав. Я боюсь. Боюсь увидеть его глаза. Боюсь услышать то, что он скажет. Боюсь, что он скажет «уходи». Но если я не пойду сейчас — я никогда не пойду. Буду сидеть на этом диване, в этой квартире, где всё пахнет им, и ждать, когда он выйдет сам. А он не выйдет. Он будет лежать в спальне, смотреть в потолок и ждать, когда я войду. — Ладно, — выдыхаю я. — Я попробую. — Не пробуй. Делай. Я киваю. Потянусь к телефону, чтобы отключить звонок, и в этот момент экран загорается. Сообщение. От него. Сердце пропускает удар, проваливается куда-то вниз, в пустоту, и я замираю, боясь открыть уведомление. Боясь прочитать то, что он написал. Боясь, что это будет «уходи» или «между нами всё кончено». — Минхо? — голос Чана. — Что там? Я не отвечаю. Нажимаю на уведомление, и буквы расплываются перед глазами. «буду поздно» Я смотрю на экран. Перечитываю. Раз. Два. Десять. Два слова. Коротких. Без эмоций. Без объяснений. Без «прости» или «не жди». «буду поздно». Это значит, что он вышел. Что он не в спальне. Что он ушёл. Ушёл. Из квартиры. От меня. — Минхо! — Чан повышает голос, и я вздрагиваю. — Что случилось? — Он… — голос срывается. Я проглатываю комок, который душит меня, и смотрю на экран, на эти два слова, которые горят, как клеймо. — Он написал. Что будет поздно. — Поздно? Куда-то ушел? — Не знаю. Он не сказал. Я смотрю на сообщение и чувствую, как внутри всё обрывается. Он ушёл. Не попрощавшись. Не сказав, куда. Просто «буду поздно». Как будто я — сосед по квартире, которому нужно предупредить, чтобы не ждал к ужину. Я набираю ответ. Пальцы дрожат, буквы прыгают. «Куда ты?» Отправляю. Секунда. Две. Три. Сообщение прочитано. Ничего. Я смотрю на экран, на эти две галочки, которые горят, как приговор. Он видел. Он не отвечает. — Минхо, — голос Чана спокойный, но я слышу в нём тревогу. — Ты чего? — Он ушёл, — говорю я в пустоту. — Не сказал куда. Не отвечает. Чан молчит. Я слышу, как он вздыхает. — Может, ему нужно время. — Ему нужно время? — я усмехаюсь, и смех этот горький, разбитый. — Ему нужно время, а я тут сижу и… Чан, я не знаю, что делать. — А что ты можешь сделать? — Не знаю. Пойти искать? Позвонить всем? Сойти с ума? — И что это даст? Я замолкаю. Потому что знаю — ничего. Если он не хочет говорить, если он ушёл, чтобы побыть одному — мои звонки, мои поиски, моё безумие только сделают хуже. Я смотрю на телефон. На сообщение, которое повисло в чате без ответа. «буду поздно». Два слова. А в них — целая пропасть. — Он вернётся, — говорит Чан. — Он сказал «буду поздно», а не «не жди». Значит, вернётся. — А если нет? — Вернётся, Минхо. Он не из тех, кто уходит молча. Я знаю. Я знаю, что Чан прав. Но страх — он не слушает доводов разума. Он разъедает изнутри, заставляет сердце биться быстрее, а мысли — бежать по кругу. Я смотрю на экран. На аватарку Джисона — дурацкого кота, которую он поставил год назад и так и не сменил. На последнее сообщение, которое теперь висит в чате, как напоминание о том, что я снова облажался. — Чан, я сейчас поеду? — голос тихий, неуверенный. — Вдруг с ним что-то случится? — Минхо, — Чан вздыхает, трёт переносицу. — Он взрослый человек. Он не в том состоянии, чтобы что-то с собой сделать. Он просто ушёл подышать. Дай ему время. — А если он к кому-то пошёл? — слова вылетают раньше, чем я успеваю их остановить. — К кому? Я молчу. — Ты это о чём, Минхо? — голос Чана становится жёстче. — Ни о чём. Я просто… — Ты думаешь, он пошёл к кому-то назло тебе? — Чан усмехается, но усмешка эта невесёлая. — Минхо, Джисон — не ты. Он не будет зализывать раны в чужой постели. Слова бьют больнее, чем пощёчина. Я закрываю глаза. — Я знаю, — шепчу я. — Я знаю. Просто я… — Ты проецируешь. Потому что сам так сделал, теперь боишься, что и он способен на такое. Но он не способен. Ты же знаешь. Знаю. Я знаю, что Джисон не такой. Что он не пойдёт к кому-то, чтобы сделать мне больно. Что он вообще ни к кому не пойдёт — потому что он всегда был один в своей боли. Запирался в себе, молчал, терпел. Как сейчас — закрылся в спальне и молчал. А теперь ушёл. Один. И я не знаю, вернётся ли. — Чан, я не вывожу, — признаюсь я. — Я не знаю, что делать. Я не знаю, как быть. Он ушёл, и я… я боюсь, что он не вернётся. — Вернётся. — Откуда ты знаешь? — Потому что он любит тебя, идиот. И потому что он написал «буду поздно». Если бы он не собирался возвращаться — он бы написал что-то другое. Или вообще ничего не написал. Я смотрю на экран. На эти два слова. «буду поздно». Может, Чан прав. Может, это не прощание. Может, это просто — «я вернусь, но не жди». Я откидываюсь на спинку кресла. Закрываю глаза. — Ладно, — выдыхаю я. — Я подожду. — Вот и правильно. А когда вернётся — поговоришь. Нормально, спокойно. Без истерик. Без «прости» на каждом шагу. Просто поговоришь. — Хорошо. — И, Минхо? — М? — Дай ему время. Он не простил, но он ещё здесь. Это уже что-то. Я киваю. — Спасибо, хён. — Не благодари. Отзвонись, когда он вернётся. Чан отключается. Я остаюсь в тишине. Смотрю на телефон. На сообщение, которое так и осталось без ответа. Потом перевожу взгляд на дверь кабинета. На коридор. На спальню, где ещё полчаса назад он лежал. А теперь там пусто. Я встаю. Иду в гостиную. Сажусь на диван. Кладу телефон перед собой. И жду. Смотрю на экран и жду, когда он напишет ещё что-то. Или когда загорится уведомление от кого-то из друзей, что они видели его. В голове — пустота. Только одна мысль пульсирует где-то в висках, не даёт покоя: «Он вернётся. Он должен вернуться». И я сижу в темноте, смотрю на телефон и жду. Потому что больше ничего не остаётся.