Иллиада

— Ты сравниваешь нас с Ахиллесом и Патроклом, — голос Уилла звучит глухо, словно он сам не до конца верит в то, какая параллель проносится у него в голове. — Ахиллес, оплакивающий смерть Патрокла, — он смотрел на рисунок. — Когда бы Патрокл ни упоминался в "Илиаде", кажется, его определяет лишь сочувствие. Ганнибал не оборачивался, он стоял у холста, и в свете камина его фигура казалась вырезанной из тёмного дерева - такой же неподвижной и совершенной. Воздух в комнате казался максимально тяжёлым, словно он стремился приземлить их так же, как застывшие контуры графитных фигур. — Он стал Ахиллесом на поле боя и умер за него там, в его доспехах, — продолжает Уилл, и каждое слово даётся ему с трудом, будто он выталкивает их сквозь сжатое горло. Ганнибал проводит углём по холсту — короткий, резкий штрих, очерчивающий линию плеча. — Так и было. — Сокрытие и раскрытие личности - постоянный мотив греческого эпоса. — Как и дружба, проверенная битвой. Ганнибал оборачивается, его глаза кажутся чёрными в этом освещении. Взгляд поднимается на Уилла и останавливается на нём с тем странным, почти невыносимым вниманием, какое он приберегает для самых редких моментов. — Ахиллес желал, чтобы все греки погибли, чтобы они с Патроклом могли завоевать Трою вдвоём. Потребовалось божественное вмешательство, чтобы остановить их. Он делает паузу ровно настолько, чтобы Уилл успел почувствовать, как эти слова оседают в груди. Воздух между ними остывает после произнесённых слов, но не рассеивается. Пальцы Уилла сжимают подлокотник кресла, в котором он сидит. Спина его пряма и напряжена, чересчур для человека, чей психологический сеанс уже был давно закончен. Он смотрит на Ганнибала, который всё ещё стоит у мольберта, но уже не рисует, уголь замер в его пальцах. Уилл поднимается медленно. Его ноги сами несут к мольберту, к этой чёртовой картине, к человеку, который смотрит на него с нечеловеческим спокойствием. Ганнибал ждёт. Впервые за всё время их знакомства Уилл видит в его глазах глухое ожидание без жажды и любопытства. Уилл останавливается в полушаге, так близко, что он чувствует тепло, исходящее от чужого тела, смешанное с запахом дорогой ткани. Он протягивает руку к холсту и его пальцы касаются свежего угольного штриха, той самой линии плеча, нарисованной немногими секундами ранее, и размазывают её грубо разрушая совершенство. Ганнибал молчит, не заходился в усмешке или саркастичном слове, вместо этого он перехватывает запястье Уилла. Его пальцы тёплые и сухие из-за угля смыкаются вокруг кости, там, где под тонкой кожей бьётся пульс. Уилл чувствует его, чувствует нервную дрожь, предательски выдающую его состояние. Ганнибал был слишком проницателен, чтобы этого не замечать. Лектор подносит испачканные углём пальцы Уилла к своему лицу. Губы не целуют, просто прижимают к себе, ощущая крупицы угля и ощущение кожи. Его глаза закрываются на одно короткое бесконечное мгновение. Этот жест, исключающий похоть был интимнее всего, что между ними происходило ранее. Уилл стоял замерев, чувствуя, как чужие пальцы держат его запястье, как чужое дыхание касается его кожи. Всё, что было сказано о Патрокле и Ахиллесе, о битвах и доспехах, о божественном вмешательстве - всё вдруг обрело осязаемую форму, которую можно было ощутить на кончиках пальцев. — Это не сочувствие, — произносит Уилл, голос его срывается на шёпот. — То, что ты видишь во мне - это не сочувствие. Ганнибал открывает глаза, руку не выпускает. Его взгляд можно было назвать нежным, если бы только нежность могла существовать в этом лице без иронии или угрозы. — Нет, — соглашается он. — Не сочувствие. Ганнибал наконец поднимает глаза, не отпуская чужое запястье. Он смотрит на Уилла снизу вверх, и в его взгляд помимо тёмного ожидания вмешалось что-то ещё. Что-то почти человеческое - уязвимость, которую он позволяет себе ровно настолько, насколько Уилл позволяет держать себя за руку. Левая рука Уилла, та, что не зажата в пальцах Ганнибала вопреки рассудку поднялась .Пальцы, всё ещё тёмные от угля, прикоснулись к чужой скуле. Кожа под ними была тёплая, выбритая идеально, без единого изъяна. Уилл ощутил, как под его подушечками дрогнула мышца, было едва заметно, почти непроизвольно. Он повёл пальцем вниз по линии челюсти, по впадине, где тень от каминного света ложилась глубже всего. Ганнибал не двигался. Его глаза не разрывали контакта с Уиллом, а рука по-прежнему держала его запястье. Уилл останавливается у уголка губ, его указательный палец замер на границе между кожей и влажным, чуть более тёмным краем. Он почувствовал тепло дыхания, как оно становится чаще. Хотя, может, это было его собственное дыхание, которое сбилось настолько, что он путает, чьё сердце колотится громче. Он едва-едва касается нижней губы, сухой кончик пальца встречает мягкую кожу. Губы Ганнибала сомкнуты без напряжения, они поддаются под прикосновением, как поддаётся вода, когда её трогаешь. Уилл проводит по ним медленно, от середины к уголку, оставляя за собой почти невидимый след угольной пыли. Всё замирает: часы остановили свои стрелки, огонь в камине прекратил терзать поленья, а гул сердца - собственного или чужого неустанно разбивал эту гладь. Указательный палец уходит в сторону, уступая место большому. Тот ложится на нижнюю губу тяжелее, увереннее, а затем тянет совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы приоткрыть рот Ганнибала, чтобы увидеть край зубов, белых и ровных, чтобы почувствовать, как под пальцем натягивается нежная кожа. Ганнибал позволяет, его дыхание становится слышным: негромкий выдох, тёплый и влажный, оседающий на коже Уилла. Глаза его всё ещё открыты, но в них больше нет того клинического спокойствия. Уилл смотрит на то, как большой палец удерживает губу, чуть вывернутую наружу, обнажая влажную внутреннюю поверхность. На то, как Ганнибал - доктор Лектер, монстр, Чесапикский потрошитель, Ахиллес этой чёртовой метафоры - сидит неподвижно и позволяет ему тянуть себя за губу, как ребёнок позволяет взрослому заглянуть в рот. Уилл чувствует, как его собственные губы приоткрываются, но он не знает, что можно произнести в этой ситуации, поэтому оставляет всё без слов. Уилл ощутил едва уловимое движение: губы Ганнибала смыкаются вокруг подушечки большого пальца, мягко, как смыкается вода над брошенным камнем. Он не втягивает палец в рот, не делает ничего пошлого или откровенного. Просто прихватывает его губами - живое прикосновение, которое Уилл ощущает всем телом, от кончика пальца до позвоночника, до затылка, до самых пяток. А потом ощущает зубы. Верхние резцы без давления касаются кожи. Знание того, что они есть, эти зубы, острые и ровные, способные разорвать плоть, раздробить кость, лишить жизни одним движением челюстей. Они просто прихватывают, а не кусают, лишь обозначают себя на коже Уилла, как ставится печать на воске. Палец замирает между губами и зубами Ганнибала в ловушке, которая страшнее любой западни, потому что из неё не хочется выбираться. Уилл чувствует, как по коже пробегает дрожь. Зрачки Ганнибала расширены, поглощают радужку, делая глаза почти чёрными. В них исключительный голод. Он не двигается. Просто держит палец Уилла в плену своих губ и зубов, позволяя ему почувствовать всё: каждое биение пульса в подушечке пальца. Наконец Ганнибал медленно разжимает губы. Зубы исчезают, но ощущение их присутствия остаётся на коже фантомной болью. Тишина звенит, натянутая до предела. Он не отпускает запястье Уилла, губы его остаются приоткрытыми. Уилл смотрит на свои пальцы, затем на человека перед собой. А затем он делает то, чего не планировал, то, что не поддаётся ни логике, ни инстинкту самосохранения, ни всему тому, чему он учился годы — у ФБР. Уилл поднимает руку, которая только что был в плену чужих губ и зубов, всё ещё храня отголосок чужого присутствия. И, не отрывая глаз от Ганнибала, кладёт большой палец себе в рот. Так медленно, что каждое движение кажется преувеличенно чётким, как на замедленной съёмке. Подушечка пальца касается его собственной нижней губы и скользит внутрь. Он ощущает вкус его. Не кожи, не губ, а чего-то более тонкого, неуловимого, что остаётся после того, как один человек коснулся другого так, как касаются только в темноте, за закрытыми дверями, в мире, где нет имён и определений. Уилл не отводит взгляда, его губы смыкаются вокруг собственного пальца, и он чувствует тепло своего же рта, влажность и биение пульса в кончике. Он держит палец во рту, не посасывая, не двигая, просто удерживая, и смотрит на Ганнибала. Он забирает то, что Ганнибал оставил на его коже и делает своим. Вкус чужих губ, чужих зубов, чужого дыхания теперь это стало частью его, растворённая в слюне, проглоченной вместе с угольной пылью, впитавшейся в слизистую. Он забирает жест и переиначивает его, превращая в нечто иное не менее интимное, но полностью своё. Ганнибал еле ощутимо дрожит. Пальцы, которые резали человеческую плоть с хирургической точностью сейчас дрожат на чужой коже, и он не может это остановить. Уилл медленно вынимает палец изо рта он влажный, чистый от угля (тот остался на языке, на нёбе, тёмной горечью оседая внутри). Грэм опускает руку, но не отводит взгляда. Ганнибал смотрит на его губы и что-то ломается. Он отпускает запястье, позволяя пальцам соскользнуть по тыльной стороне ладони. Его рука падает вдоль тела, но пальцы остаются чуть сжатыми, словно всё ещё держат то, чего больше нет. Уилл стоит перед ним, между ними полшага. Расстояние, которое уже не расстояние, но и не полное слияние, а граница, проведённая углём по холсту и размазанная грубым движением пальцев. Ганнибал сделал шаг к небольшому столику у камина, где на серебряном подносе стоял графин с вином, отливающим рубином в дрожащем свете. Движение плавное, почти танцевальное. Ганнибал всегда двигается так, словно каждое его действие поставлено невидимым хореографом. Уилл не следует за ним, а также остаётся у мольберта, чувствуя, как воздух в том месте, где только что стоял Ганнибал, становится холоднее (или это его кожа остывает без чужого тепла). Лектор наливает вино в один бокал, но пить не начинает. Просто держит бокал в пальцах, поворачивая его, позволяя свету играть на гранях хрусталя — В «Илиаде», — произносит Ганнибал, и его голос звучит хрипло. — Ахиллес отказывается есть и пить после смерти Патрокла. Он говорит, что ничто не пройдёт в его горло, пока он не отомстит. — бокал в его руках замирает. — Это ложь, разумеется. Он ест, пьёт, дышит и живёт. Скорбь не убивает тело, она убивает что-то иное. — И что она убивает? — спрашивает он, понимая, что речь идёт не про героев античности. Ганнибал наконец поворачивает голову, в свете камина его лицо кажется высеченным из мрамора. — Возможность притворяться... — говорит он, делая паузу. — Что тебе не всё равно. Уилл отводит взгляд первым. Не потому что проигрывает, а потому что не может больше выдерживать эту неподвижную, всезнающую темноту чужих глаз. Он смотрит на холст на размазанный угольный штрих, который теперь напоминает шрам. Смотрит на две фигуры, застывшие в вечном объятии, которые теперь кажутся не оплакивающими друг друга, а держащимися друг за друга в попытке не упасть. Ноги сами ведет Грэма к креслу в котором он сидел часами, как пациент напротив психиатра - приманка напротив хищника. Ганнибал не двигается, стоит у камина с бокалом в руке, наблюдая, как Уилл опускается в кресло. — Ты всё ещё здесь, — звучит утверждение вместо — Сеанс давно закончен, — отвечает Уилл. Его ладони лежат на подлокотниках, пальцы впиваются в обивку. — Но ты не выставляешь меня за дверь. — Я редко выставляю то, что хочу сохранить. Слова падают в тишину, как камни в глубокий колодец. Ганнибал наконец делает глоток вина, медленный сродни церемониальному Уилл смотрит на то, как движется кадык, как напрягаются и расслабляются мышцы, ловя себя на том, что взгляд оторвать невозможно. Что-то в этом простом, обыденном действии кажется ему сейчас почти неприличным. Слишком живым. Ганнибал опускает бокал и проводит языком по нижней губе, стирая каплю вина. — Подойди, — произносит ровно. Кресло скрипит, когда Уилл встает, словно не хочет выпускать. Ноги несут его через комнату мимо мольберта, он останавливается в шаге от Ганнибала. Ближе, чем требует вежливость. Дальше, чем хочется телу. Ганнибал протягивает ему бокал из которого только что пил. На ободке остался влажный след его губ. Уилл принимает. — Пей. Уилл подносит бокал к губам поворачивает его так, чтобы накрыть губами тот самый след, место, где только что были чужие губы. Вино тёплое, густое, с горчинкой. Он сделал пару глотков и возвратил стакан обратно. Ганнибал смотрит на запятнанный хрусталь, где наслаиваются друг на друга два отпечатка. Его большой палец скользит по краю, стирая границу. — Что ты пробуешь на вкус? — спрашивает он. Уилл облизывает губы, чувствует остатки вина и где-то глубоко на грани ощущения что-то ещё. — Тебя. Ганнибал улыбается уголками губ, едва заметно, в его глазах то, чего Уилл никогда раньше не видел. В них крылось что-то по-человечески тёплое. Он ставит бокал на каминную полку и отворачивается к огню. Его плечи под тканью пиджака чуть опускаются так, словно он позволил себе сбросить невидимый груз. Уилл стоит за его спиной, смотрит на затылок, на аккуратную линию стрижки, на то, как свет камина играет в тёмных волосах, высекая из них медные искры. Грэм смотрит на эту прямую, неподвижную спину, спину человека, который убивал, который ел, который смотрел на него поверх бокала с вином и говорил о дружбе, проверенной битвой и к нему пришло осознание что больше он дистанцию держать не хочет. Сдаётся и принимает своё поражение. На деле пора давно было признать, что дистанцию стёрли уже давно. Он делает бесшумный шаг, ибо ковёр глушит звук, но Ганнибал всё равно чувствует. Уилл видит, как чуть заметно напрягаются его плечи, как останавливается дыхание прежде чем снова стать ровным. Лектер не оборачивается. Уилл останавливается вплотную и чувствует жар, исходящий от чужого тела. Запах дорогой шерсти, сандала, вина окутывает его, проникает в лёгкие, оседает на языке. Если бы он сейчас выдохнул, его дыхание коснулось бы шеи Ганнибала там, где волосы переходят в кожу, где под тонкой тканью воротника бьётся пульс. Ганнибал не стал оборачиваться, но его рука медленно поднялась и легла на каминную полку. Пальцы коснулись мрамора, чуть скользнули по холодной поверхности, словно находясь в поисках опоры. Уилл смотрит на эту руку, на длинные, изящные пальцы, на чуть выступающие костяшки, на тени между сухожилиями. Он знает, на что они способны, видел их работу, представлял их в своих кошмарах слишком ярко, слишком детально, чтобы это было только воображение. Несмотря на это он поднимает свою руку, и его пальцы зависают над пальцами Ганнибала. Он не касается, просто держит руку рядом, позволяя теплу двух тел смешиваться в узком пространстве между ними. Кожа Ганнибала излучает жар, почти обжигающий после холодного мрамора. Уилл чувствует его ладонью, запястьем, внутренней стороной предплечья. Ганнибал наконец поворачивает голову и их взгляды встречаются. В профиль, в полуобороте, в дрожащем свете догорающего камина лицо Ганнибала кажется почти чужим. Тени залегли под скулами глубже, губы чуть приоткрыты. Ганнибал опускает взгляд на оставшееся между их руками пространство. И затем сам сокращает это расстояние. Его пальцы чуть сдвигаются на мраморе ровно настолько, чтобы мизинец коснулся мизинца Уилла. Прикосновение, как мелкий удар током, пробегающий от точки контакта вверх по руке, в плечо, в грудь, в то место, где бьётся сердце, сбиваясь с ритма. Он не отдёргивает руку, просто остаётся мизинец к мизинцу, на холодном мраморе каминной полки. Лектер поднял взгляд на лицо Грэма, изучая, запоминая, словно пишет портрет, который никогда не будет выставлен на всеобщее обозрение. Его зрачки расширены, поглощая почти всю радужку, и в их глубине пляшут отблески пламени. — В детстве, — произносит тихо. — Я верил, что люди оставляют следы на всём, к чему прикасаются. Я не имел ввиду отпечатки, а нечто похожее на эхо, отголосок присутствия. Знаешь, если долго держать что-то в руках, то оно пропитывается тобой. Его мизинец чуть сдвигается и скользит вдоль мизинца Уилла, вверх, к первой фаланге. — Позже я узнал, что это правда. Просто наука называет это иначе: кожное сало, микрочастицы, — его палец достигает костяшки и останавливается там, чуть надавливая. — Но эхо - это что-то иное, что наука не смогла мне объяснить до конца. В горле Уилла пересохло, он облизывает губы ловя на этом движении взгляд Ганнибала, который на мгновение опускается к его рту, а затем возвращается к глазам. — Что за эхо ты оставляешь на мне? — спрашивает Уилл. — Что я унесу с собой, когда уйду? — Ты не уйдёшь. Утверждение, такое же спокойное и неоспоримое, как всё, что Ганнибал говорит в этом кабинете, где слова имеют вес и плотность. Уиллу хочется возразить, каждая клетка его существа, выжигаемая годами тренировок, инстинктами, опытом, кричит ему: отступи, уйди, спасайся, пока ещё можешь, но вместо этого он разворачивает ладонь, позволяя своей руке лечь рядом с рукой Лектера. Ганнибал смотрит на эту открытую ладонь: на линии судьбы, жизни, сердца, на всё, что хироманты читают, а хирурги разрезают. А затем он накрывает ладонь Уилла своей, просто кладёт сверху и их ладони совпадают, как две половины чего-то, что никогда не должно было быть целым, но стало. Уилл закрывает глаза, ему хотелось запомнить это ощущение без примеси зрения. Они стоят так долго, что огонь в камине почти погас, только угли тлели, бросая на их лица багровые отсветы. Где-то далеко, в другой вселенной, часы бьют четверть, звук долетает приглушённо, словно сквозь толщу воды и Уилл открывает глаза. Ганнибал смотрит на него. В полумраке его лицо кажется высеченным из тени и света — Я не знаю, что делать дальше, — признаётся Уилл. — У меня не выходит разгадать тебя. Ганнибал чуть склоняет голову и большим пальцем круговыми движениями начинает медленно поглаживать тыльную сторону ладони Уилла. — Нет никаких правил, Уилл. Ты сам их создаёшь, — он делает паузу. Его палец замирает на выступающей вене. — Что ты выберешь сейчас? Вопрос висит в воздухе, тяжёлый, как клинок. Уилл смотрит на их руки. Конечно он мог бы уйти прямо сейчас, разорвать контакт, отвернуться, выйти за дверь в холодную балтиморскую ночь, вернуться домой к собакам, к жизни, которая никогда не будет прежней, но хотя бы останется его собственной. Вместо этого он медленно, позволяя пальцам Ганнибала соскользнуть на запястье, переплетает его пальцы со своими. Лектер выдыхает, Уилл не слышал этого выдоха, только почувствовал, как чуть шевельнулся воздух у его щеки, как напряжение, державшее чужие плечи, ушло, оставив после себя что-то более мягкое, более уязвимое. — Хорошо, — Ганнибал говорит лишь одно слово и затем он подносит их сцепленные руки к своему лицу прижимается губами к костяшкам Уилла и просто держит у губ, дыша на них, согревая. Уилл чувствует, как по его телу проходит дрожь. В камине с тихим шипением осыпаются угли. Комната погружается в почти полную темноту, только отблески умирающего огня играют на лицах. — Что ты чувствуешь? — спрашивает Ганнибал. Уилл пытается найти слова, в его лексиконе их тысячи, он годами называл невыразимое, давал имена монстрам, живущим в чужих головах, но сейчас язык отказывает произносить что-либо. Всё, что приходит на ум слишком простое, слишком блёклое для того, что происходит здесь.. — Пустоту, — говорит он наконец. — Не пугающую, ту, которая заполняет пробелы. В темноте глаза Ганнибала кажутся бездонными, как два колодца, в которых не видно дна. Он чуть отстраняется, но лишь для того, чтобы перевернуть руку Уилла ладонью вверх. Его пальцы безвольно раскрываются, как лепестки, и Ганнибал смотрит на открытую ладонь так, словно читает книгу, написанную на языке, который знает только он. Его указательный палец касается центра ладони, где линии жизни, судьбы и сердца сходятся в неразборчивый узел. Уилл вздрагивает, но не отдёргивает руку. — Здесь, — говорит Ганнибал, и его палец чертит невидимую линию вдоль одной из складок. — Ты носишь след каждого, кого не смог спасти. Палец движется дальше, к основанию большого пальца. — Здесь - каждый, кого ты убил. К холму под мизинцем. — Здесь - те, кого ты хотел убить, но не стал. Уилл сглатывает, его горло сжимается, но он не отводит взгляда от тёмной макушки Ганнибала, склонённой над его ладонью, как над алтарём. — А где здесь ты? — он спрашивает хрипло. Палец Ганнибала замирает, а затем медленно скользит к запястью, туда, где под тонкой кожей бьётся пульс, частый и нервный. — Здесь, — говорит он. — Везде. Ты просто ещё не научился читать. — Я не хочу учиться, — лжёт Уилл. — Уже поздно, — отвечает Ганнибал, не поднимая головы. Его голос вибрирует на коже Уилла, и каждое слово отпечатывается там как клеймо. — Ты начал в тот момент, когда впервые увидел мой истинный почерк. Когда понял, кто я и не отвернулся. — Ты не отвернулся, Уилл, а шагнул ближе. Уилл чувствует, как внутри что-то ломается. Он поднимает свободную руку, его пальцы касаются скулы Ганнибала, где тень лежит глубже всего. Кожа под ними тёплая, гладкая. Ганнибал не вздрагивает, не отстраняется, а замирает, как зверь, позволяющий прикосновение тому, кому доверяет. Уилл ведёт пальцами вверх по виску. Он пропускает прядь волос между пальцами, Лект2р закрывает глаза. Его дыхание на запястье Уилла становится глубже, реже. — Что ты делаешь? — спрашивает он шёпотом. — Читаю, — отвечает Уилл. Его пальцы скользят ниже, по затылку, туда, где волосы переходят в шею, мышцы под ними напряжены, Уилл чувствует, как под его подушечками бьётся пульс Ганнибала, такой же частый, как и его собственный. — И что ты видишь? Уилл не отвечает сразу, его пальцы массируют напряжённые мышцы шеи. — Я вижу человека, который построил вокруг себя лабиринт, — говорит он наконец. — И ждёт, что кто-то найдёт в нём центр. — И ты нашёл? Уилл проводит большим пальцем по линии челюсти Ганнибала, по тени от щетины. — Я не знаю, — признаётся он. — Может быть, я всё ещё блуждаю. Может быть, центр - это просто ещё одна иллюзия, которую ты создал, чтобы я никогда не остановился. — А если иллюзия - это всё, что у нас есть? — спрашивает Ганнибал. — Что тогда? Уилл смотрит на него. — Тогда я останусь в иллюзии, — говорит он. — Пока она не станет реальностью. Ганнибал поднимает их сцепленные руки и прижимает к своей груди. Туда, где под кожей и рёбрами бьётся сердце. Уилл чувствует его размеренное, сильное и живое. — Чувствуешь? — спрашивает Ганнибал. Уилл кивает. — Оно бьётся, — продолжает Ганнибал. — Так же, как твоё. Так же, как у любого человека. В этом - величайшая иллюзия из всех, что я отличаюсь, что то я - это нечто иное. — Я не отличаюсь, Уилл. Я просто перестал притворяться. Уилл не видит лица Ганнибала, но чувствует, как тот наклоняется ближе. Его дыхание касается щеки, виска, уголка губ. Тишина долгая, густая, полная того, что не было сказано и, возможно, никогда не будет. А затем губы Ганнибала касаются его виска там, где пульс бьётся под тонкой кожей. И тьма смыкается вокруг них, как вода, где-то далеко, за стенами кабинета, за окнами, за ночным Балтимором, продолжается мир. Люди спят, едят, умирают, рождаются, лгут себе и друг другу, но здесь, в этом пузыре тьмы и дыхания, есть только они двое. Рука Уилла всё ещё на груди Ганнибала, он считает удары сердца. Грэм закрывает глаза и темнота за веками ничем не отличается от темноты вокруг. Он позволяет себе просто быть здесь и сейчас, с этим человеком, чьё сердце бьётся под его ладонью. Ганнибал не двигается, его губы всё ещё у виска Уилла, дыхание — тёплое, размеренное. Время течёт иначе и наконец Ганнибал отстраняется ровно настолько, чтобы его голос прозвучал не в кожу, а в пространство между ними. — Уже поздно, — говорит он. — Тебе нужно отдохнуть. — Я не хочу уходить, — говорит он. И это самая честная фраза, которую он произнёс за долгое время. — Тогда оставайся, — отвечает он просто. — Гостевая спальня наверху. Постельное бельё меняют каждые три дня, даже если в нём никто не спит. Уилл почти смеётся и качает головой - движение, которое Ганнибал, должно быть, чувствует, а не видит. — Я не хочу быть в гостевой спальне. — Тогда где? — спрашивает Ганнибал. Его голос звучит как сама невинность, но Уилл слышит в нём всё. Вопрос, на который нет простого ответа. Приглашение, от которого нельзя отказаться. Ловушку, в которую он сам шагает с открытыми глазами. Уилл не отвечает словами, а вместо этого он тянет их сцепленные руки в сторону, от груди Ганнибала к себе. Прижимает их к своей собственной груди, туда, где сердце колотится так, словно хочет вырваться наружу. — Здесь, — говорит он. — «Здесь», — повторяет Ганнибал. — «И сказал человек: вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей». Ты помнишь, что было дальше? Уилл сглатывает, Библия никогда не была его книгой, но слова Ганнибала проникают под кожу, как заноза. — «И будут двое одна плоть», — отвечает он хрипло. Свободная рука Лектора поднимается и ложится Уиллу на затылок. Пальцы путаются в волосах, сжимаются не больно, но властно, фиксируя голову на месте. — Адам познал Еву, — произносит он, и его дыхание касается губ Уилла так близко, что кажется поцелуем, ещё не случившимся, но уже неизбежным. — Но что, если познание началось раньше? Что, если змей был не искусителем, а освободителем? Что, если плод с древа познания был не яблоком, а... иным. Его губы касаются уголка рта Уилла. Легко, как касаются страницы, прежде чем перевернуть. Уилл замирает. Его дыхание сбивается, и он чувствует, как Ганнибал улыбается — Каким? — выдыхает Уилл. Вместо ответа Ганнибал прижимается губами к его губам. Это было лишь давление - тёплое и требовательное, как печать, которую ставят на воск, чтобы никто не вскрыл послание. Уилл чувствует вкус — вино, уголь, что-то металлическое, как кровь, хотя крови нет. Его губы приоткрываются сами, без приказа, и Ганнибал принимает это приглашение. Его язык медленно касается нижней губы Уилла , изучающе, словно пробует запретный плод, о котором только что говорил. И Уилл стонет. Звук вырывается раньше, чем он успевает его остановить, Ганнибал проглатывает этот стон, углубляя поцелуй. Теперь это по-настоящему. Губы, языки, зубы - всё это смешивается в темноте, где нет ни врача, ни пациента, ни охотника, ни добычи. Рука Ганнибала на затылке Уилла сжимается сильнее, тянет назад, заставляя открыться больше, принять глубже. Уилл подчиняется, его собственная рука, всё ещё зажатая между их грудными клетками, высвобождается и ложится на шею Ганнибала. Они дышат в одно дыхание, воздух заканчивается, но никто не отстраняется. Наконец Ганнибал разрывает поцелуй, просто перестаёт двигаться, оставляя губы на губах Уилла, деля одно дыхание на двоих. — «И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги», — шепчет он прямо в рот Уилла. — Скажи мне, Уилл. Что ты видишь теперь, когда глаза твои открыты? Уилл не может ответить словами, вместо этого он подаётся вперёд, вжимаясь в тело Ганнибала всем собой. — Я вижу тебя, — выдыхает он в чужие губы. Ганнибал издаёт низкий, горловой, почти звериный звук. Его вторая рука ложится на талию Уилла, притягивая ещё ближе, стирая последние миллиметры между их телами. Теперь они стоят, прижатые друг к другу, как две половины одного целого, и Уилл чувствует всё. Напряжение мышц под дорогой тканью, жар, исходящий от чужой кожи, твёрдость чужого желания, зеркально отражающую его собственное. — Познание, — шепчет Ганнибал, и его губы скользят по щеке Уилла, к уху. — Вот что это, а не грехопадение. Вознесение. Его зубы легко, но достаточно, прихватывают мочку уха, чтобы Уилл зашипел, впиваясь пальцами в его плечи. — Мы падаем, — возражает Уилл. — Низвергнутые стремительно вниз. — Вниз, вверх - это всего лишь направления, придуманные теми, кто боится высоты, — отвечает Ганнибал. Его губы спускаются ниже, к шее, где пульс бьётся под тонкой кожей. — Мы не падаем, Уилл. Мы стоим на твёрдой земле. Он прикусывает кожу над яремной веной ровно настолько, чтобы оставить след, который исчезнет к утру. Уилл стонет громче, запрокидывая голову, подставляя горло в жесте абсолютного доверия или абсолютного безумия. Ганнибал замирает, его губы на пульсе Уилла, его зубы в миллиметре от сонной артерии. Одно движение и всё закончится, один укус и Уилл Грэм станет просто ещё одной историей, ещё одним телом, ещё одним ужином. Вместо этого Ганнибал целует нежно. Его язык очерчивает место, где только что были зубы, зализывая несуществующую рану. — «Не бойся, — шепчет он в кожу Уилла. — Ибо я с тобою». — Я не боюсь тебя, — говорит Уилл. Ганнибал улыбается, Уилл не видит, но чувствует движение мышц под своими пальцами. — Знаю, — отвечает он. — В этом твоя величайшая глупость и твоё величие. Он снова целует Уилла, на этот раз жёстче, требовательнее, без предварительных ласк. Его язык проникает в рот, и Уилл принимает его, встречает своим, и это похоже на битву, на танец, на молитву. Их тела трутся друг о друга, одежда мешает, становится ненужной преградой, и Уилл тянет пиджак Ганнибала с плеч, не разрывая поцелуя. Ганнибал помогает ему. Его собственные руки находят край свитера Уилла, задирают вверх, касаются голой кожи живота. Уилл вздрагивает от контраста, горячие ладони на остывшей от ночного воздуха коже. Он чувствует, как пальцы Ганнибала исследуют его рёбра, считают их, словно чётки, поднимаются выше. Свитер летит на пол, за ним рубашка Ганнибала, которую Уилл расстёгивает вслепую, путаясь в пуговицах, пока наконец не добирается до голой кожи. Они замирают. Грудь к груди. Сердце к сердцу. Кожа к коже. — «И были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились». — Мы не Адам и Ева, — отвечает Уилл. — Мы то, что было до них, до сада, до греха. До всего. Ганнибал молчит, но его руки на талии Уилла сжимаются сильнее, притягивая его к себе. Он медленно ведёт Уилла в глубину комнаты. Уилл не видит, куда, только чувствует направление, тепло чужого тела, которое ведёт его, как слепого. Конечно Уилл узнаёт это место, та самая кушетка, где он лежал, закрыв глаза, и слушал голос Ганнибала, который проникал в его сны, в его страхи, в саму его суть. Теперь он ложится на неё снова, но по-другому. Ганнибал нависает над ним и в темноте он кажется огромным, древним, как те существа, что жили до человека и будут жить после. Его колено раздвигает бёдра Уилла, устраиваясь между ними. Его руки упираются в подушки по обе стороны от головы Уилла. — «И познал Адам Еву, жену свою», — шепчет он, и его губы касаются лба Уилла. — Но что, если познать можно иначе? Что, если познание - это не акт, а процесс? Что, если мы познаём друг друга прямо сейчас каждым прикосновением, каждым вздохом, каждым ударом сердца? Уилл тянет его вниз и их губы встречаются снова. Поцелуй тянется бесконечно, в нём нет спешки, нет отчаяния только неизбежность, как смена времён года, как движение планет, как всё, что должно случиться. Руки Уилла скользят по спине Ганнибала к пояснице, он чувствует каждый позвонок, каждую мышцу, каждый шрам, оставленный жизнью, которую он никогда не узнает до конца. В темноте, где зрение отказывает, а осязание становится единственной реальностью, Уилл вдруг перестаёт понимать, где заканчивается его собственная кожа и начинается чужая. Граница размывается, как акварель на мокрой бумаге, и он чувствует как их грудные клетки раскрываются навстречу друг другу, как рёбра расходятся, словно лепестки, обнажая то, что внутри. Там, за костью и плотью Уилл видит сквозь закрытые глаза видит лабиринт о котором говорил Ганнибал. Коридоры, уходящие в бесконечность, выложенные зеркалами, в которых отражаются не лица, а моменты: вот Уилл впервые входит в этот кабинет, вдруг его отражение уже повёрнуто спиной, уже уходит вглубь лабиринта. Вот Ганнибал подаёт ему вино и в зеркале вино превращается в кровь, а потом в чернила, а потом в расплавленное золото, которое застывает в форме оленьего черепа. — Ты видишь, — шепчет Ганнибал, его голос звучит не снаружи. — Ты всегда видел, просто боялся признать, что зеркала показывают правду. Уилл открывает глаза, а над ним лицо Ганнибала, но оно вдруг меняется. Черты его плывут, как отражение в воде, скулы становятся острее, глаза глубже, а за ними, в зрачках, Уилл видит не тьму, а свет ослепительный, как в операционной, когда открываешь глаза после наркоза. Или как в церкви в полдень, когда солнце бьёт сквозь витражи и окрашивает всё в цвета святых мучеников. — Кто ты? — шёпотом спрашивает Уилл Ганнибал улыбается, его губы растягиваются, но в улыбке есть что-то неправильное - слишком много зубов, которые кажутся слишком острыми для человеческих. — Я тот, кем ты меня назовёшь, — отвечает он. — Я был Ахиллесом, когда тебе нужен был герой. Я был змеем, когда тебе нужен был искуситель. Я был агнцем, когда тебе нужна была жертва. Его лицо меняется снова, теперь это лицо оленя с чёрными глазами из ведений Уилла. Рога ветвятся, уходят в потолок, прорастают сквозь штукатурку, и Уилл слышит, как наверху, в спальне, что-то падает и разбивается. — А кто ты сейчас? — Уилл тянет руку и касается оленьей морды. Шерсть под пальцами жёсткая. Оленья голова склоняется к нему. Глаза, как два колодца, в которых отражается он сам, только перевёрнутый, идущий по потолку вниз головой. — Я тот, кто останется, когда ты перестанешь спрашивать. Олень вдруг исчезает. Перед Грэмом предстает лицо Лектора но вместо чистой кожи он видит кровь. Тонкая струйка течёт из уголка губ, спускается по подбородку, капает Уиллу на грудь. Капля горячая, как воск свечи, и там, куда она падает, кожа начинает светиться изнутри. Уилл смотрит вниз и его грудь прозрачна, как стекло. Он видит свои рёбра, а за ними — не сердце, а птица - чёрная, с мокрыми перьями, бьющаяся в тесной клетке грудной клетки. — Это твоя душа, — говорит Ганнибал. Его палец касается прозрачной кожи над грудиной, и Уилл чувствует, как птица внутри замирает, глядя на них круглым, блестящим глазом. — Она всегда была там. Птица открывает клюв, но вместо крика слышит тишину. — Ты — это он, — говорит птица. — Ты всегда был им. Просто тебе нужен был кто-то, кто покажет тебе зеркало. — Не бойся, — губы Ганнибала приближаются, и Уилл понимает, что он будет дышать за него. — Утонуть можно только в том, что сильнее тебя. А ты сильнее всего, что я когда-либо встречал. Комната вокруг них меняется, стены отступают, и Уилл видит, что они больше не в кабинете. Они на дне океана, где вода — тёмная, холодная, но они дышат, как рыбы, и над их головами проплывают тени китов. — Где мы? — спрашивает он, и слова выходят пузырьками, поднимаются вверх, к теням, которые ловят их и уносят в темноту. — В месте, которое всегда было между нами, — волосы Лектора колышутся, как водоросли, а кожа светится бледно-зелёным, как у глубоководных существ. — Ты построил его, когда впервые вошёл в мой кабинет. А Я просто поселился здесь и обставил по своему вкусу. На дне океана стоит мебель из кабинета Ганнибала: кресла, мольберт, стеллажи с книгами, всё покрыто илом, ракушками, и в креслах сидят не люди, а манекены с лицами тех, кого он знал. Джек Кроуфорд с рыбьим хвостом вместо ног. Алана Блум с медузами вместо волос. Эбигейл Хоббс просто стоит, и из её груди растёт дерево с плодами, похожими на человеческие сердца. — Это сумасшествие, — говорит Уилл. — Да, — соглашается Ганнибал. — Но чьё? Моё, твоё, или то, которое мы создаём вместе? Он протягивает руку и срывает один из плодов с дерева Эбигейл, подносит к губам Уилла. Плод тёплый, пульсирующий, и пахнет вишнёвым пирогом, который пекла мать Уилла, когда он был ребёнком, до того, как всё пошло не так. — Ешь, — говорит Ганнибал. — Это единственный способ выбраться из лабиринта - пройти его до конца. Уилл открывает рот, зубы вонзаются в плоть плода, и по подбородку течёт алый сок. Вкус взрывается на языке, и с ним приходят чужие воспоминания. Он видит, как Ганнибал, ещё мальчик, стоит на заснеженном дворе и смотрит, как горит дом. Он видит, как юный Ганнибал впервые держит скальпель не в операционной, а в подвале, где пахнет страхом и мясом. Он видит Мишу - девочку с косичками, которая смеётся и убегает в лес, и он знает, что она никогда не вернётся. — Я вижу тебя, — шепчет он. — Я вижу всё. Лицо Ганнибала застыло в выражении абсолютного, нечеловеческого покоя. — Тогда ты знаешь, что делать дальше, — говорит он. — «Ибо прах ты и в прах возвратишься», — произносит Уилл, слова приходят сами, из ниоткуда, из того места, где Библия смешалась с бредом и стала чем-то новым. Ганнибал открывает глаза. Вернее, под его закрытыми веками открываются другие глаза на лбу, на скулах, на шее. Десятки глаз, и все они смотрят на Уилла с одинаковым выражением: любовь и голод сплавленные воедино в горниле безумия. — Не прах, — поправляет он и голос звучит отовсюду - из каждого рта, которого у него нет, из каждой поры кожи. — Плоть. Кровь. Кость. То, что можно съесть, то, что можно полюбить. И он начинает опускаться. Медленно, как солнце за горизонт, как кит в глубину, как нож в рану, его тело вжимается в тело Уилла, и граница между ними окончательно исчезает. Уилл чувствует, как его собственные кости становятся мягкими, как хрящи, как его кожа впитывает чужую, как их сердца начинают биться в унисон, а потом сливаются в одно. Он не может дышать. И не хочет. Океан вокруг них начинает вращаться, воронка затягивает мебель, манекены, дерево Эбигейл с его кровавыми плодами. Всё исчезает в чёрной глубине, остаются только два существа, которые больше не два, а одно, с сотней глаз и одним сердцем, бьющимся в ритме, которого нет в природе. — Мы падаем, — думает Уилл. — Никогда, пока я тебя держу, — отвечает Ганнибал изнутри него. Внезапно всё становится белым. А затем, медленно, как проступает изображение на фотобумаге, опущенной в проявитель из белизны возвращаются очертания. Кушетка под спиной Уилла, тяжесть чужого тела. Ганнибал всё ещё над ним. Его лицо теперь было обычное человеческое без лишних глаз и оленьих рогов. — Ты вернулся. — Я не уходил, — голос его хриплый. Лоб Ганнибала касается лба Уилла. — Что ты видел? — Лабиринт, — выдыхает Уилл. — Океан, дерево с сердцами, птицу внутри меня. Тебя, везде тебя. — Птица, — повторяет Ганнибал, и его губы скользят ниже, по скуле, к углу челюсти. — Ворон? Голубь? — Не знаю. Ганнибал замирает, его зубы касаются мочки уха Уилла, не кусают, а просто присутствуют, Уилл чувствует, как по телу проходит дрожь. — И что она сказала? — шепчет в самое ухо, дыхание проникает внутрь. Руки Грэма, которые всё это время безвольно лежали по бокам, поднимаются и ложатся на спину Ганнибала. Кожа под пальцами горячая и гладкая, он чувствует, как под ней перекатываются мышцы, когда Ганнибал чуть смещается, устраиваясь удобнее между его бёдер. — Она сказала: «Ты — это он», — выдыхает Уилл. — «Ты всегда им был». — И кто же я? — его бархат и лезвие, и ласка, и угроза. — В твоём лабиринте, в твоём океане, в твоей грудной клетке — кто я? Ответ приходит сам. — Ты - моё познание, — говорит он. — Плод, который я не должен был пробовать, но попробовал. Ты змей, который не искушал, а просто показал мне, что я уже и так знал. Он целует его медленно, тщательно, словно пробует каждую ноту, каждую текстуру, каждый оттенок вкуса. Его язык скользит по нёбу Уилла, по зубам, по внутренней стороне щёк, и Уилл стонет в этот поцелуй, потому что это невыносимо быть так открытым, таким съеденным без единого укуса. Пальцы очерчивают рёбра, каждое, не пропуская. Уилл чувствует, как его кости гудят под этим прикосновением. Он наклоняется и прижимается губами. Целует, долго и влажно, и Уилл чувствует, как что-то внутри него разжимается. — А здесь, — палец Ганнибала перемещается ниже, к солнечному сплетению, — Твоя ярость на себя за то, что не можешь ненавидеть меня так, как должен. Его губы следуют за пальцем. Поцелуй в солнечное сплетение, и Уилл выгибается дугой, потому что это прикосновение пронзает его насквозь, от живота до позвоночника — А здесь, — его рука скользит ещё ниже, к животу, к поясу брюк, но не заходит под ткань, а просто ложится сверху, тёплая и тяжёлая, — Здесь живёт твоё желание. Уилл дышит часто и рвано, его бёдра непроизвольно подаются вверх, ища давления, ища прикосновения, и Ганнибал позволяет ему это, не помогает, но и не отстраняется. Просто держит ладонь на его животе, чувствуя, как мышцы напрягаются и расслабляются под ней. — Чего ты хочешь, Уилл? — спрашивает он. — Скажи мне словами. Я хочу услышать, как ты это произнесёшь. Уилл облизывает пересохшие губы. Слова застревают в горле, но птица внутри него бьёт крыльями. — Тебя, — он выдыхает. — Я хочу тебя каждой клеткой. Ганнибал улыбается улыбкой, в которой отразилось всё: торжество, нежность, голод, обещание. Он наклоняется и целует Уилла в центр груди. — Тогда возьми, — шепчет он в эту точку, и его дыхание проникает внутрь. Уилл протягивает обе руки и тянет его вверх к себе, чтобы жадно с отчаянием поцеловать. Он чувствует, как Ганнибал стонет ему в рот и переворачивает их. Теперь Уилл сверху, и Ганнибал под ним распластанный по кушетке, с разметавшимися волосами. Уилл смотрит на него сверху вниз, пока ладони лежат на груди Ганнибала, и он чувствует, как под ними бьётся сердце. Он наклоняется и прижимается губами к шее мужчины, прикусывает кожу над яремной веной не сильно, но достаточно, чтобы оставить след. Ганнибал стонет открыто, громко, звук этот разносится по кабинету, отражается от книжных полок. Рука Уилла скользит вниз по телу Ганнибала, по груди, по животу, по дорожке тёмных волос, исчезающей под поясом брюк. он расстёгивает пуговицу медленно, не отрывая взгляда от лица. Зрачки расширены настолько, что радужка почти исчезла, и Уилл видит в них своё отражение Его пальцы смыкаются вокруг Ганнибала. Тот выгибается на кушетке, запрокидывая голову, из его горла вырывается звук не похожий на стон, всхлип, это что-то между. — Скажи мне, — требует Уилл. — Скажи, что ты чувствуешь. — Тебя, — выдыхает он. — Я чувствую тебя. Ты мои плоть и кровь. Ты то, что я искал всю жизнь и не надеялся найти. Его рука находит лицо Уилла, большой палец проводит по его нижней губе. — И я никогда тебя не отпущу, — продолжает Ганнибал. — Даже если ты уйдёшь, если умрёшь, то ты будешь здесь, — он прижимает ладонь Уилла к своей груди. — Потому что ты уже здесь, ибо я впустил тебя. В тишине, где даже дыхание стало общим, а сердцебиение единым ритмом, Уилл чувствует, как пальцы Ганнибала вопрошающе начинают двигаться. Они скользят по его плечам, спускаясь к лопаткам, очерчивая каждую кость, каждую впадину, словно читая шрифт Брайля на языке, понятном только слепым и святым. — Позволь мне избавить тебя от всего. Его пальцы находят пояс брюк Уилла, просто касаются, давая понять, о каком «всём» идёт речь. Ткань, всё ещё разделяющая их, кажется сейчас преградой нелепой, почти кощунственной. Уилл не отвечает словами, а приподнимает бёдра, давая своё молчаливое согласие. Ганнибал принимает этот дар с благоговением. Его руки тёплые и уверенные освобождают Уилла от остатков одежды. Когда последняя преграда исчезает, Ганнибал замирает. Тяжёлый и тёмный взгляд скользит по телу Уилла. — Я хочу больше, чем просто смотреть. Позволь мне касаться там, где другим недозволенно. Ганнибал склоняется ниже. Его губы касаются впадинки между ключицами Уилла. Его пальцы скользят по внутренней стороне бедра Уилла невыносимо медленно, словно он боится спугнуть. Уилл чувствует, как мышцы напрягаются под этим прикосновением, как дыхание сбивается, а сердце снова пускается в галоп. — Я никогда... — начинает Уилл и замолкает. — Знаю, — отвечает Ганнибал. — Именно поэтому я прошу позволения. Не беру, а прошу. Слышишь разницу? Ганнибал Лектер, который брал жизни, брал органы, брал всё, что хотел, не спрашивая сейчас замирал в миллиметре от самого сокровенного и ждёт. — Да, — одно просто слово против всего мира. Ресницы Ганнибала дрожат, пальцы движутся выше, где жар концентрируется, где кожа становится влажной и чувствительной, где каждое прикосновение отзывается эхом в позвоночнике, в затылке, в самых кончиках пальцев ног. Уилл гортанно стонет, запрокидывая назад голову и Ганнибал тут же прижимается губами к его открытому горлу, ловя и пуская в себя низкий звук. — «Возлюбленный мой протянул руку свою сквозь отверстие, — шепчет Ганнибал между поцелуями. — И внутренность моя взволновалась от него». — самый откровенный текст Писания, который он никогда не читал, но который теперь будет вечно пахнуть кожей Ганнибала. — Я не Суламита, — выдыхает он. — Нет, — соглашается Ганнибал, его большой палец очерчивает головку, собирая влагу, размазывая её по всей длине. — Ты нечто большее. Его рука отпускает Уилла, и тот стонет от потери, но лишь на мгновение, потому что Ганнибал тянется к столику у кушетки, где лежит забытый всеми флакон массажного масла. Его пальцы, блестящие от влаги Уилла, смешиваются с маслом, и этот влажный звук наполняет пустоту кабинеты. — «Я принадлежу возлюбленному моему, — шепчет Ганнибал, и его пальцы скользят ниже, туда, где Уилл сжимается в предвкушении, — а возлюбленный мой - мне». Первое прикосновение лёгкое, как пёрышко, Уилл вздрагивает всем телом, и из его горла вырывается звук похожий на всхлип. Палец Ганнибала скользит внутрь, медленно, осторожно, он замирает, давая привыкнуть, давая телу принять чужое присутствие как своё. — Вот так, — шепчет Ганнибал, и его губы касаются виска Уилла, стирая испарину. — Ты делаешь это прекрасно. Ты — само совершенство, Уилл. Моё совершенство. Он начинает двигаться медленно и ритмично, каждое движение отзывается в теле Уилла волнами удовольствия, смешанного с лёгкой, почти неощутимой болью. Боль исчезает. — Ещё, — собственный голос показался Уиллу чужим, он узнаёт в нём себя. Ганнибал добавляет второй палец, и Уилл стонет громче. Взгляд Грэма встречается с тёмным, голодным взглядом, в этот момент пальцы Ганнибала изгибаются внутри него, находя ту самую точку и Грэм прогибается в пояснице, захлёбываясь в стоне. Он наклоняется и накрывает губами крик Уилла. Затем Ганнибал отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Его пальцы всё ещё внутри Уилла, и он чувствует, как мышцы сжимаются вокруг них в нетерпеливом ожидании. Он убирает пальцы, Уилл стонет от потери но лишь на мгновение, ибо Ганнибал уже устраивается между его бёдер. Уилл почувствовал горячее прикосновение там, где только что были пальцы. — Скажи, если будет слишком, — шепчет Ганнибал. — Скажи, и я постараюсь остановиться. Ганнибал входит мучительно медленно, давая телу Уилла время принять, раскрыться, впустить. Уилл чувствует, как его наполняют. Казалось, что с каждым сантиметром Ганнибал проникает не только в его тело, но и в его разум Он заполняет пустоту, о которой Уилл не знал. Уилл выдыхает, когда Ганнибал входит до конца и замирает, давая им обоим время привыкнуть. Лектор склоняет голову и прижимается лбом ко лбу Уилла. Он начинает двигаться и каждое движение отзывается в Уилле волной чистого, неразбавленного ощущения, их тела находят общий ритм. Кушетка скрипит в такт их движениям. Дождь за окном снова усиливается, барабаня по стеклу. Уилл обхватывает Ганнибала ногами, притягивая глубже, ближе, отчаяннее. Его руки блуждают по чужой спине, оставляя следы, считая позвонки, запоминая карту мышц и шрамов. Ганнибал стонет в его шею Ганнибал ускоряет темп и смотрит сверху вниз на раскрасневшееся лицо Уилла, приоткрытые губы, глаза. Его движения становятся резче, глубже, точнее. — Хочу видеть, как ты кончаешь, чтобы навсегда запомнить твоё выражение лица Уилл чувствует, как давление внутри него достигает предела, горячая, неумолимая волна поднимается откуда-то из глубины. Его пальцы впиваются в плечи Ганнибала, он выкрикивает его имя. Мир сужается до точки. Он чувствует, как изливается на живот Ганнибала, на свой собственный, и это кажется правильным - оставить след. Ганнибал следует за ним через несколько ударов сердца и Уилл чувствует, как его тело напрягается, как дыхание сбивается, как из горла вырывается низкий, почти звериный рык. Он вжимается в Уилла до предела и замирает, Уилл чувствует, как тепло разливается внутри него. Они лежат, не двигаясь, постепенно выравнивая дыхание. Пот остывает на коже, и Уилл чувствует, как по телу пробегает дрожь. Ганнибал выходит из него, он осторожно перекатывается на бок, увлекая Уилла за собой, его рука ложится на щёку Уилла, большой палец стирает влагу с его ресниц. Ганнибал притянул его ближе, укрывает пледом, который сполз с кушетки ещё в самом начале. За окном дождь стихает. Ганнибал гладит волосы Уилла, как гладят кошку или ребёнка. Уилл закрывает глаза и позволяет себе просто быть здесь и сейчас. — Что теперь? — спрашивает он, не открывая своих глаз. — Теперь, — говорит он наконец, и его голос звучит задумчиво, почти мечтательно, — Ничего. Ты будешь ловить убийц, а я — готовить ужины. И иногда мы будем возвращаться сюда, — он целует Уилла в макушку. — А когда придёт время, — продолжает он. — Когда мир захочет разлучить нас, то мы уйдём вместе, как Ахиллес и Патрокл. Уилл открывает глаза и смотрит на Ганнибала. — Я всегда буду там, где ты, — Уилл почти шепчет. — Даже если ты уйдёшь или умрёшь. Я найду тебя в каждом лабиринте сознания.