Голос дьявола

Олли еле перебирала ногами, подходя к уже такому привычному, почти родному входу в «Рубин». Утро выдалось серым и промозглым — ноябрь окончательно вступил в свои права, затягивая небо свинцовыми тучами и поливая улицы мелкой, противной моросью, от которой не спасал даже поднятый воротник пальто. Но дело было даже не в погоде. Гораздо сильнее на её состоянии сказалась вчерашняя ночь. После закрытия заведения, когда последние гости разошлись, а госпожа Хван, бросив на Олли очередной уничижительный взгляд, удалилась в неизвестном направлении, они с Феликсом остались в пустом зале. План был простой: быстро разобрать новый репертуар, который им спустило начальство, и разойтись по домам. Но, как это часто бывало с Феликсом, «быстро» превратилось в «засиделись до глубокой ночи». Пианист, усевшись за свой старенький «Стейнвей», начал наигрывать вступление к одной из песен, и Олли, сама того не заметив, начала подпевать — тихо, вполголоса, просто чтобы почувствовать мелодию. А потом Феликс вдруг замолчал, его пальцы замерли над клавишами, и он, смущённо улыбаясь, сказал: «А знаешь, я ведь тоже петь умею. Немного». Олли тогда скептически приподняла бровь. Феликс — со своими светлыми, почти ангельскими кудрями, с ямочками на щеках и вечно растрёпанным видом — ну никак не вязался у неё с образом певца. Она ожидала услышать что-то лёгкое, воздушное, под стать его внешности. И когда он запел, у неё буквально отвисла челюсть. Голос у Ли Феликса оказался безумно красивым — низким, бархатистым, глубоким, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой, которая придавала ему совершенно особенный, завораживающий оттенок. Он звучал так, словно из этого щуплого светловолосого паренька вдруг заговорила душа старого блюзмена, повидавшего жизнь. Абсолютно не сопоставимый с его внешностью, этот голос заполнил пустой зал, отразился от тёмных стен и бархатных портьер, и Олли на мгновение забыла, где находится. Когда он закончил, в зале повисла звенящая тишина. А потом из служебного коридора раздались аплодисменты. Ханна, одна из официанток, задержавшаяся после смены, стояла в дверях и хлопала в ладоши, восхищённо глядя на смутившегося Феликса. — Ты должен петь с Олли! — заявила она, подбегая к сцене. — Дуэтом! Это же будет потрясающе! Феликс залился краской и принялся отнекиваться — мол, он только для себя, он не умеет выступать, у него нет опыта. Но Ханна была настойчива, а Олли, подумав, присоединилась к уговорам. Ей и вправду было интересно, как их голоса — её, чуть хрипловатый после всех передряг, и его, глубокий и бархатный, — будут звучать вместе. Спустя десять минут общих уговоров, сдобренных щенячьим взглядом Ханны и аргументом «ну пожалуйста, всего пару песен, никто же не узнает», Феликс сдался. Они проговорили до глубокой ночи, подбирая песни для дуэта, и в итоге остановились на старой, но от этого не менее прекрасной «Ain't No Mountain High Enough». Классика, знакомая каждому, но с их голосами она должна была зазвучать по-новому. Феликс, воодушевившись, даже предложил сделать неожиданную аранжировку — начать медленно, почти шёпотом, а к концу разогнаться до мощного, радостного крещендо. Олли идея понравилась. Домой она вернулась далеко за полночь, на цыпочках прокралась в квартиру, чтобы не разбудить Сони, и рухнула в свою раскладушку, чувствуя, как гудят ноги и саднит горло. А утром — подъём, кофе на бегу, поцелуй сонной Сони в щёку и снова дорога до «Рубина». Ноги сегодня отказывались слушаться особенно упорно, каждый шаг отдавался тупой болью в икрах, а в висках пульсировало эхо недосыпа. И вот, когда она уже почти добралась до спасительного входа, готовая нырнуть в привычный полумрак и хотя бы пару минут посидеть в тишине гримёрки, судьба подкинула ей очередное испытание. У дверей «Рубина», прислонившись плечом к стене и лениво копаясь в телефоне, стоял он. Хёнджин. Тот самый парень из клуба «Пульс», с которым она провела ночь после того, как Тэхён впервые сжал пальцы на её горле. Высокий, широкоплечий, в расстёгнутой кожаной куртке поверх простой белой футболки и потёртых джинсах. Его тёмные, чуть вьющиеся волосы были небрежно взъерошены, а на губах играла та самая мягкая, чуть застенчивая улыбка, которая тогда, в баре, показалась ей обезоруживающей. Сейчас же при виде него внутри у Олли всё сжалось в тугой, неприятный узел. Она замедлила шаг, надеясь, что он её не заметит. Напрасно. — Кого я вижу! — встрепенулся парень, отрываясь от телефона и расплываясь в улыбке. Он отлепился от стены и сделал шаг ей навстречу, и Олли физически почувствовала, как её личное пространство стремительно сжимается. От него пахло чем-то свежим, цитрусовым, и этот запах мгновенно перенёс её обратно в ту ночь — в его квартиру, на его диван, в его объятия. Она мысленно отругала себя за то, что вообще позволила себе ту слабость. — Мышка, ты тут какими судьбами? — спросил он, и в его голосе звучало искреннее, почти детское любопытство. Олли нахмурилась, пытаясь сообразить, о чём он. — Мышка? — непонимающе переспросила она, и её голос прозвучал холоднее, чем она рассчитывала. Хёнджин улыбнулся самой невинной улыбкой, от которой у любой другой девушки, наверное, растаяло бы сердце. — Ну, имени-то ты мне своего не сказала, — пояснил он, пожимая плечами. — А мышка — потому что маленькая, юркая и сбежала, не попрощавшись. Олли почувствовала, как к щекам приливает краска — не от смущения, а от раздражения. На себя, на него, на всю эту дурацкую ситуацию. Она не планировала снова с ним встречаться. Не планировала вообще вспоминать о той ночи. Это была слабость, минутное помешательство, способ заглушить боль и страх — и ничего больше. — Так какими судьбами? — повторил Хёнджин, подходя ближе к девушке, да так, что ей пришлось задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза. Он нависал над ней — высокий, уверенный, с этой своей нелепой, обезоруживающей улыбкой, — и Олли вдруг остро ощутила, насколько она мала и уязвима по сравнению с ним. Но вместо страха внутри вспыхнуло знакомое, колючее раздражение. Она не любила, когда на неё давили. Не любила, когда вторгались в её пространство. И уж точно не любила, когда ей напоминали о моментах, которые она предпочла бы забыть. — Работаю, — буркнула она, отводя взгляд. Одно слово — короткое, резкое, словно отрезала. Она быстро обошла его, стараясь не касаться даже краем пальто, и, толкнув тяжёлую дверь «Рубина», нырнула в спасительный полумрак заведения. За спиной послышался его смех — лёгкий, ни капли не обиженный, — и от этого стало ещё паршивее. — Ещё увидимся, мышка! — донеслось ей вслед, прежде чем дверь захлопнулась, отрезая её от внешнего мира. Олли прислонилась спиной к стене в холле и прикрыла глаза, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Вот только Хёнджина ей сейчас не хватало. Как будто мало было Тэхёна с его угрозами, госпожи Хван с её придирками и постоянного, изматывающего страха за Сони. Теперь ещё и этот — с улыбкой до ушей и прозвищем «мышка». — Доброе утро, Олли, — раздался мелодичный голосок Ёни со стойки регистрации. — Ты какая-то бледная. Всё в порядке? Кан открыла глаза и натянула на лицо привычную маску спокойствия. — Всё отлично, Ёнён, — ответила она, направляясь к служебному коридору. — Просто не выспалась. Она не стала рассказывать, что столкнулась нос к носу со своим прошлым — точнее, с последствием одной глупой, импульсивной ночи, о которой теперь придётся жалеть. В конце концов, у неё сегодня дуэт с Феликсом, и это единственное, на чём стоит сосредоточиться. Всё остальное — включая назойливого Хёнджина и его «мышку» — может подождать. Или, ещё лучше, исчезнуть навсегда.

***

Кабинет Мин Юнги, обычно погружённый в полумрак, сегодня был залит холодным светом нескольких мониторов. Глава «Золотой Звезды» сидел в своём кресле, закинув ногу на ногу, и медленно прокручивал запись с камеры наблюдения, установленной в служебном коридоре «Аметиста». Рядом с ним, на соседнем стуле, расположилась Мари. Она держала в руках планшет, на котором были открыты сразу несколько файлов: досье на сотрудников, банковские выписки, логи доступа к хранилищу. На низком столике между ними стояли две чашки с остывшим кофе и вазочка с миндальным печеньем, к которому никто так и не притронулся. В углу тихо гудел сервер, обрабатывающий данные, а за окном моросил всё тот же бесконечный ноябрьский дождь, барабаня по карнизу. — Вот здесь, — Мари ткнула пальцем в экран планшета, увеличивая временную шкалу. — Промежуток между двумя и тремя ночи. Камера над входом в хранилище зафиксировала движение. Кто-то вошёл. Юнги перегнулся к ней, вглядываясь в мутное, зернистое изображение. Камера была старой, установленной ещё при открытии клуба, и качество оставляло желать лучшего. — Лица не видно, — констатировал он. — Капюшон, голова опущена. Рост средний, телосложение среднее. Может быть кто угодно. — Но время входа совпадает с отключением сигнализации, — возразила Мари. — А отключить её мог только тот, у кого есть код. Код был у четверых. Она снова уткнулась в планшет, листая страницы. Юнги откинулся в кресле и прикрыл глаза, соединяя кончики пальцев перед лицом — его привычная поза в моменты глубоких раздумий. — Давай по порядку, — сказал он. — Чимин. — Вне подозрений, — отозвалась Мари, не поднимая головы. — В ту ночь он был у себя дома, это подтверждают данные с его личной камеры и геолокация телефона. К тому же, красть у самого себя — глупость, а Чимин не глуп. — Охранник Чон. — Чон Сокджу, — Мари пролистнула файл. — Пятьдесят два года, работает на клан двенадцать лет. Женат, двое детей, ипотека. Проверили его счета — никаких подозрительных поступлений. В ночь кражи был на дежурстве, но в момент отключения сигнализации находился на другом конце здания, что подтверждает камера в холле. — Охранник Кан. — Кан Дэхён, — Мари нахмурилась. — Двадцать семь лет, работает два года. Холост, живёт с матерью. Счета чистые. В ночь кражи был на посту у главного входа, каждые пятнадцать минут отмечался в журнале. Камера это подтверждает. Юнги открыл глаза и потянулся к чашке с остывшим кофе. Сделал глоток, поморщился и поставил обратно. — Остаётся Минхо, — произнёс он. Мари кивнула и открыла его досье. На экране высветилась фотография щуплого парня с встревоженными глазами. — Минхо, двадцать пять лет. Работает у Чимина три года и два месяца. Заместитель управляющего. Имел доступ к коду сигнализации. В ночь кражи не дежурил, находился дома — по крайней мере, так он сказал Чимину. — Геолокация? — спросил Юнги. — Телефон был дома, — ответила Мари. — Но это ничего не значит. Телефон можно оставить, а самому уйти. Она увеличила изображение с камеры над входом в хранилище. Размытая фигура в капюшоне замерла у двери, набрала код и скрылась внутри. Через четыре минуты вышла, держа в руках небольшую коробку. — Обрати внимание на походку, — сказала Мари, прокручивая запись в замедленном режиме. — Видишь? Он чуть прихрамывает на правую ногу. Я просмотрела записи за предыдущие недели — Минхо ходит точно так же. Юнги подался вперёд, вглядываясь в экран. Действительно: фигура двигалась с едва заметным, но характерным смещением веса на левую ногу. Походка была уникальной, запоминающейся. — Хорошо, — кивнул он. — Но этого мало. Нужно что-то ещё. Мари переключилась на другое окно. На экране высветилась история транзакций. — Я запросила его банковские выписки за последний месяц, — сказала она. — И вот что интересно. Она увеличила одну из строк. Поступление на крупную сумму, датированное тремя днями ранее. — Отправитель — компания «Хигаши Трейдинг», — прочитала Мари. — Японская фирма-пустышка. Я пробила цепочку — конечный владелец связан с «Алым Лотосом». Деньги пришли на счёт Минхо через два дня после кражи. Оплата за услугу. Юнги откинулся в кресле и задумчиво постучал пальцами по подлокотнику. В его тёмных глазах не было ни удивления, ни гнева — только холодная, просчитанная констатация факта. — Минхо, — произнёс он медленно, смакуя имя. — Продался «Алому Лотосу» за деньги. Банально. Глупо. Мари отложила планшет и повернулась к мужу. — Крыса найдена, — сказала она. — Что будем делать? Юнги задумался. Обычно он сам принимал решения о наказании предателей — быстро, холодно, без лишних эмоций. Но сейчас в его голове зрела другая мысль. — Тэхён, — произнёс он наконец. Мари приподняла бровь. — Тэхён? — Он в последнее время сам не свой, — пояснил Юнги. — Агрессивный, дёрганый. Срывается на персонале, напивается у Чимина, смотрит на всех волком. Я видел его вчера — он был готов убить первого встречного просто за то, что тот не так посмотрел. Мари понимающе кивнула. — Думаешь, ему нужно выпустить пар? — Именно, — подтвердил Юнги. — Пусть сам разберётся с Минхо. Без приказа, без свидетелей. Просто возьмёт и сделает то, что у него лучше всего получается. Ему это сейчас нужнее, чем мне. А заодно напомнит всем, что «Рубин» — не место для слабаков, и его хозяин по-прежнему опасен. Мари обдумала его слова и медленно кивнула. — Разумно, — признала она. — Тэхёну действительно нужно выплеснуть агрессию, и лучше пусть это будет предатель, чем кто-то из своих. Или, упаси боже, его новая певичка. Юнги усмехнулся и потянулся к телефону. — Вот именно, — сказал он, набирая номер. — Не хватало ещё, чтобы он прикончил Кан Олли раньше, чем она отработает долг. В трубке послышались гудки, а затем — низкий, недовольный голос Тэхёна: — Да? — Зайди ко мне, — коротко бросил Юнги. — Есть работа для тебя. Как раз по твоему настроению. Он отключился, не дожидаясь ответа, и переглянулся с женой. Мари чуть заметно улыбнулась и снова потянулась к печенью. — Бедный Минхо, — произнесла она без тени жалости. — Он даже не представляет, кто к нему придёт.

***

Вечер опустился на Сеул мягко, почти незаметно. Ноябрьская морось наконец прекратилась, и небо над городом расчистилось, явив редкую для этого времени года картину — россыпь бледных, едва заметных звёзд, проглядывающих сквозь вечную пелену городских огней. Воздух был холодным, колючим, но свежим, и дышалось в нём удивительно легко после долгих часов, проведённых в душном, пропитанном чужими духами и сигаретным дымом полумраке «Рубина». Олли вышла из служебного входа, поправляя на плече сумку, и замерла, втягивая носом прохладный воздух. Голова после выступления гудела, горло саднило, а ноги, затянутые в неизменные сапожки на каблуке, молили о пощаде. Она уже предвкушала, как доберётся до дома, снимет с себя этот проклятый сценический наряд, который сегодня показался ей особенно неудобным, и рухнет в свою раскладушку. — Олли! — раздался знакомый, звонкий голос, и из тени у стены, отделяющей служебный вход от основной улицы, вынырнула Сони. Она была одета в своё любимое пальто — то самое, старенькое, но уютное, с пушистым воротником, — и приплясывала на месте от холода, пряча покрасневшие пальцы в карманы. Её глаза сияли, а на губах играла та самая улыбка, от которой у Олли всегда теплело на душе. — Сонсон? — удивилась Кан, останавливаясь. — Ты что здесь делаешь? Почему не дома? Сони подбежала к ней и, не дожидаясь ответа, схватила под руку. — Решила тебя встретить! — заявила она. — И потом, вечер такой чудесный. Дождь закончился, звёзды видно. Давай прогуляемся по набережной? Тут недалеко. Ну пожалуйста! Ты же сама говорила, что тебе нужно проветриться после работы. Олли хотела возразить — мол, она устала, хочет спать, и вообще у неё нет настроения для прогулок. Но, глядя в эти сияющие, полные надежды глаза, она вздохнула и сдалась. — Ладно, — буркнула она, позволяя Сони тащить себя за руку. — Только недолго. У меня ноги отваливаются. — Обещаю! — пропела Ин и, прижавшись к плечу подруги, зашагала в сторону набережной. Река Ханган в этот вечерний час была прекрасна. Тёмная вода лениво катила свои волны, отражая огни мостов и высотных зданий, рассыпанных по противоположному берегу. Вдоль набережной тянулась широкая пешеходная дорожка, освещённая мягким светом фонарей, и по ней неспешно прогуливались парочки, бегали спортсмены в наушниках да проезжали редкие велосипедисты. Ветер с реки был пронизывающим, но Сони, казалось, этого не замечала — она шагала, пританцовывая, и её щёки раскраснелись от холода и удовольствия. Олли шла рядом, засунув руки в карманы пальто, и молча смотрела на тёмную воду. Внутри неё, где-то глубоко под слоем усталости и привычного ледяного спокойствия, разливалось странное, почти забытое чувство умиротворения. Словно весь этот безумный мир с его мафиозными кланами, угрозами и ежедневным страхом на время отступил, оставив только шум реки, свет фонарей и тепло плеча подруги, прижимающейся к ней. — Знаешь, — нарушила молчание Сони, и её голос прозвучал задумчиво, — а мне у Хосока нравится. Олли покосилась на неё. — В каком смысле — нравится? — уточнила она осторожно. Сони прыснула и пихнула её локтём. — Не в том, о чём ты подумала! — возмутилась она. — Просто… он очень милый. По-настоящему милый, Ол. Не притворяется, не играет. Он меня оберегает, будто я ему родная. По-семейному, понимаешь? Она замолчала, подбирая слова, и её лицо стало серьёзным. — Сегодня, например, один из посетителей начал ко мне приставать. Ну, знаешь, такой тип — в дорогом костюме, с масляным взглядом. Положил руку на мою, когда я ему кофе подавала, и говорит: «Какая милая девочка, не хочешь подработать после смены?» А я растерялась, не знала, что ответить. Олли напряглась, и её пальцы в карманах сжались в кулаки. — И что? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А Хосок это увидел, — продолжила Сони, и в её голосе прорезалась тёплая, благодарная улыбка. — Подошёл, взял меня за плечи и сказал этому типу: «Моя сотрудница занята. Поищите себе компанию в другом месте». И таким тоном, знаешь… не угрожающим, но очень весомым. Тот сразу убрал руку и извинился. А потом Хосок отвёл меня в свой кабинет, усадил на диван и дал горячего шоколада. Сказал: «Если кто-то будет тебя обижать, сразу говори мне. Я разберусь». Она замолчала и посмотрела на Олли, ожидая реакции. Кан медленно выдохнула, разжимая кулаки. — Хорошо, — сказала она. — Это… хорошо. Значит, я не зря согласилась на его условия. Сони улыбнулась и снова прижалась к её плечу. — Я знаю, что ты за меня волнуешься, — тихо сказала она. — Но с Хосоком я правда чувствую себя в безопасности. Он не такой, как остальные. Он… добрый. По-настоящему добрый. Олли ничего не ответила, только легонько сжала её локоть. Она и сама замечала это в Чон Хосоке — ту особую, почти неуловимую человечность, которая так редко встречалась в людях его положения. Но до конца доверять ему пока не могла. Не имела права. Они прошли ещё немного, и Сони вдруг замедлила шаг, вглядываясь вперёд. — Ой, смотри, — прошептала она, указывая куда-то в сторону. Олли проследила за её взглядом и замерла. Впереди, по набережной, неспешно прогуливались двое. Мужчина в тёмном, безупречно скроенном пальто, с поднятым воротником, и женщина рядом с ним — высокая, стройная, в элегантном сером кашемировом пальто и с тёмными волосами, собранными в низкий хвост. Они шли медленно, плечом к плечу, и мужчина что-то негромко говорил, а женщина слушала, чуть склонив голову набок. В его руке дымилась сигарета, но он, казалось, забыл о ней, полностью погружённый в разговор. Мин Юнги и его жена Мари. — Это же… — начала Олли, но Сони её перебила. — Глава клана и его жена, — прошептала она. — Хосок мне про неё рассказывал. Её зовут Мари. Она не просто жена, она его правая рука. Говорят, когда-то именно она вытащила его из лап «Красной Звезды». Они вместе уже много лет. Девушки остановились, наблюдая издалека. Юнги и Мари не замечали их, поглощённые друг другом. Вот он сказал что-то, отчего она тихо рассмеялась — низким, грудным смехом, — и поправила воротник его пальто. Жест был таким привычным, таким интимным, что у Олли внутри что-то дрогнуло. — Как думаешь, каково это — быть женой такого человека? — задумчиво спросила Сони, не отрывая взгляда от пары. Олли задумалась. Она смотрела на Мари — на её прямую спину, уверенную походку, спокойное, почти безмятежное лицо, — и пыталась представить, что скрывается за этим фасадом. — Наверное, страшно, — медленно ответила она. — Каждый день знать, что твой муж — один из самых опасных людей в стране. Что в любой момент его могут убить. Или тебя — чтобы добраться до него. Сони кивнула, соглашаясь. — Но и… гордо, наверное, — добавила она тихо. — Быть единственной, кому он доверяет. Единственной, кто видит его не как главу клана, а как просто мужчину. Как человека. Олли перевела взгляд на Юнги. Тот докурил сигарету, бросил окурок в урну и, взяв жену под руку, повёл её дальше по набережной. В его движениях, обычно резких и отрывистых, сейчас сквозила непривычная мягкость. Он наклонился к Мари, что-то шепнул ей на ухо, и та снова улыбнулась — тепло, почти по-домашнему. — Знаешь, — тихо сказала Олли, провожая их взглядом, — я думаю, что любовь в таком мире — это или величайшая сила, или величайшая слабость. Третьего не дано. И Мари, похоже, выбрала первое. Сони помолчала, а потом повернулась к подруге и взяла её за руку. — А ты бы смогла? — спросила она. — Полюбить такого, как он? Как Юнги? Или как… — Нет, — ответила она коротко. — Я не смогла бы. И не хочу. Сони не стала настаивать. Она только крепче сжала её ладонь и, помолчав, тихо сказала: — Пойдём домой, Ол. Холодно уже. Олли кивнула, и они, развернувшись, медленно побрели обратно, в сторону автобусной остановки. А где-то позади, скрываясь в тенях набережной, продолжали свою прогулку Мин Юнги и Мари — двое людей, которые нашли способ любить друг друга даже в мире, где любовь была непозволительной роскошью.