Голос дьявола

Вечер в их крошечной квартирке на окраине Сеула выдался на удивление тихим и уютным. За окном моросил всё тот же бесконечный ноябрьский дождь, барабаня по карнизу и размывая огни далёких фонарей в дрожащие, желтоватые кляксы. Но здесь, внутри, в тепле, освещённом лишь тусклым торшером с оранжевым абажуром и гирляндой, которую Сони так и не сняла после прошлого Нового года, было хорошо. Пахло ромашковым чаем, ванильным гелем для душа и чем-то ещё — может быть, покоем, который так редко навещал их в последнее время. Олли сидела на диване, укутавшись в клетчатый плед и поджав под себя ноги, и рассеянно листала старый журнал, найденный на полке. Мысли её были далеко — на крыше «Рубина», где несколько часов назад она стояла рядом с Тэхёном и рассказывала ему о Феликсе, о его маме, о его несбывшейся мечте увидеть море. Она всё ещё чувствовала тепло его плеча, его руки, сжимающей её ладонь, и это воспоминание грело её изнутри, но вместе с тем приносило и смятение. Она не знала, что будет дальше. Не знала, сможет ли он когда-нибудь перестать отталкивать её. Но сегодня, на этой крыше, он был рядом. И это было важнее всех слов. Сони вернулась домой поздно, но не уставшая, как обычно после тренировок с Чонгуком. Она вошла в квартиру, скинула промокшие кроссовки, повесила пальто и, не говоря ни слова, плюхнулась на диван рядом с Олли, прижимаясь к её плечу. Олли отложила журнал и посмотрела на подругу. Та сияла. Буквально. Её щёки раскраснелись, глаза блестели, а на губах играла та самая, особенная улыбка — глуповатая, счастливая, — которую Олли видела у неё только однажды, когда им в детдоме на Новый год подарили по целой шоколадке. — Сонсон, — произнесла Олли, и в её голосе прозвучала лёгкая, поддразнивающая нотка. — У тебя такой вид, будто ты выиграла в лотерею. Или съела целый торт в одиночку. Что случилось? Сони зарылась лицом в её плечо и что-то пробормотала, неразборчиво и смущённо. Олли фыркнула и легонько пихнула её локтем. — Я не слышу. Повтори, птичка. Сони подняла голову, и Олли увидела, что её щёки стали почти пунцовыми. Она кусала губу, теребила край пледа и явно не знала, куда деть руки. Наконец, набравшись смелости, она выпалила: — Мы с Чонгуком… поцеловались. Сегодня. После тренировки. В комнате повисла тишина. Олли смотрела на неё, и в её голове проносились десятки мыслей. Чонгук. Младший основатель «Золотой Звезды». Человек, чьи руки были по локоть в крови, но который при этом смотрел на Сони так, словно она была единственным светом в его тёмном мире. Который учил её защищаться, приезжал за ней среди ночи, сидел у её постели, охраняя сон. Который дрожал от одного прикосновения к ней. Олли видела это. Видела, как он меняется рядом с Сони. И она знала — это настоящее. Такое же настоящее, как то, что происходило между ней и Тэхёном, только, возможно, менее изломанное, менее отравленное годами боли и недоверия. — И как это было? — спросила Олли, и её голос прозвучал мягко, без тени насмешки. Ей действительно было интересно. Сони, всё ещё красная, как маков цвет, начала рассказывать. Сначала сбивчиво, путаясь в словах и пряча лицо в пледе, потом всё более воодушевлённо, по мере того как заново переживала этот момент. — Он был такой… потерянный, Ол. Сказал, что больше не может притворяться, что я для него просто подопечная. Что он думает обо мне каждую секунду. Что он сходит с ума от страха, представляя, что со мной может что-то случиться. И что он сломанный. Что я заслуживаю кого-то лучше. Кого-то целого. Она замолчала, и её глаза наполнились слезами — не горя, а какого-то огромного, переполняющего её чувства. — А я сказала, что он идиот, — продолжила она, и её губы дрогнули в улыбке. — Что я не хочу никого другого. Что я хочу его. Такого, какой он есть. Сломанного, опасного, не умеющего говорить красивых слов. Потому что он — единственный, с кем я чувствую себя в безопасности. Единственный, кому я верю. Она перевела дыхание и, глядя Олли прямо в глаза, закончила: — А потом он поцеловал меня. Вернее, я первая… но он ответил. И это было… Ол, это было так, словно я всю жизнь ждала именно этого. Его. Нас. Я не знаю, как объяснить. Просто… когда он рядом, я не боюсь. Ничего не боюсь. Она замолчала, и по её щеке скатилась одинокая слеза. Олли смотрела на неё и чувствовала, как в груди разливается странное, тёплое чувство. Гордость. За эту маленькую, хрупкую девушку, которая выросла в детдоме, которая боялась собственной тени, но нашла в себе силы полюбить одного из самых опасных людей в Сеуле. И не просто полюбить — принять его целиком, со всеми его шрамами и демонами. — Сонсон, — сказала Олли, и её голос прозвучал хрипло, но тепло. — Я рада за тебя. Правда рада. Сони удивлённо подняла брови. Она, кажется, ожидала чего угодно — нравоучений, предостережений, скептических замечаний, — но не этого. — Правда? Ты не думаешь, что это глупо? Что я связалась с человеком из мафии, который… — Который любит тебя, — перебила её Олли. — Я видела, как он на тебя смотрит, Сони. Видела, как он меняется рядом с тобой. Он, может, и сломан, но он не сломает тебя. Он будет защищать тебя ценой собственной жизни. И ты… ты тоже его защитишь. Я знаю. Она сделала паузу и, усмехнувшись, добавила: — И потом, кто я такая, чтобы осуждать? Я сама влюбилась в человека, который приставлял пистолет к моей голове и говорил, что я — его собственность. По сравнению с этим твой Чонгук — просто ангел. Сони прыснула, и её лицо, только что полное слёз, озарилось смехом. Она пихнула Олли в плечо и уткнулась носом в её плечо. — Ты невозможная, Ол. Я тебя люблю. — Я знаю, — ответила Олли, обнимая её. — И я тебя люблю. И я одобряю. Чонгук — хороший человек. Под всей этой бронёй, под всеми шрамами — он хороший. И он сделает тебя счастливой. Я в это верю. Сони подняла голову и посмотрела на неё сияющими глазами. — Правда? — Правда. Только попробуй не пригласить меня на свадьбу — я тебе этого никогда не прощу. Сони рассмеялась — звонко, заливисто, — и они ещё долго сидели вдвоём, обнявшись, пили остывший чай и болтали о всяких глупостях: о том, какое платье Сони наденет на гала-вечер, о том, что Чонгук, наверное, будет самым мрачным спутником на всём мероприятии, о том, как Олли впервые увидела Тэхёна и подумала, что он «высокомерный индюк». Они смеялись, и в этом смехе растворялись все тревоги, все страхи, всё то тёмное, что окружало их в последние недели. А за окном всё так же моросил дождь, и ночной Сеул сиял огнями, и где-то там, в своих квартирах, Чонгук и Тэхён, каждый по-своему, думали о них. О двух девушках из детского дома, которые, сами того не зная, изменили их навсегда. И, возможно, именно в эту ночь, в этой крошечной квартирке на окраине, родилось что-то очень важное. Что-то, что поможет им всем пережить грядущую бурю. Ноябрьское кладбище на окраине Сеула встретило Олли пронизывающим ветром и той особенной, звенящей тишиной, какая бывает только в местах, где покоятся мёртвые. Голые ветви старых деревьев, чёрные и корявые, тянулись к серому, низко нависшему небу, словно руки, молящие о пощаде. Опавшая листва, мокрая и побуревшая, устилала узкие дорожки между могилами, и шаги Олли тонули в ней, приглушённые, почти беззвучные. Она шла медленно, сжимая в руке небольшой букет — не пышные, кричащие цветы, а скромные белые хризантемы, которые, как она где-то слышала, приносят на могилы в Корее. Феликс не был корейцем по рождению, но он принял эту землю, и она хотела почтить его по местным обычаям. Она не была на его похоронах. Не смогла. Сказалась больной, соврала что-то про мигрень, и Тэхён, бросив на неё долгий, понимающий взгляд, не стал настаивать. Но она знала: он всё понял. Понял, что она просто не вынесет вида гроба, опускаемого в землю, не вынесет осознания того, что Феликса — её друга, её светлого лучика в этом проклятом мире — больше нет. И теперь, спустя неделю, она наконец собралась с духом. Могила была скромной. Небольшой холмик, укрытый побуревшей травой, простой гранитный памятник с выгравированным именем — «Ли Феликс» — и датами: год рождения, год смерти. Всего двадцать два года. Она смотрела на эти цифры и чувствовала, как к горлу подступает ком. Двадцать два. Он был так молод. Так нелепо, чудовищно молод. У него вся жизнь была впереди — он мечтал накопить денег и съездить к морю, которое никогда не видел, мечтал когда-нибудь сыграть на настоящем концертном рояле в большом зале, мечтал просто… жить. А теперь его нет. Олли опустилась на колени прямо на холодную, влажную землю, не заботясь о том, что пачкает пальто. Она положила хризантемы к подножию памятника и замерла, глядя на выгравированные буквы. Ветер трепал её светлые волосы, выбившиеся из-под воротника, холодил щёки, но она не чувствовала холода. Только пустоту. Огромную, зияющую пустоту в груди, которую не могло заполнить ничто. — Привет, Феликс, — прошептала она, и её голос прозвучал хрипло, надтреснуто. — Прости, что не пришла раньше. Я… я не могла. Боялась. Глупо, да? Ты бы, наверное, посмеялся надо мной. Сказал бы: «Олли, ты же сильная, ты справишься». А я вот не справилась. Она замолчала, глядя на памятник. В памяти всплыло его лицо — светлые, почти пепельные волосы, растрёпанные и вечно падающие на лоб, большие глаза, в которых всегда горел какой-то особенный, тёплый свет, и улыбка — широкая, искренняя, с ямочками на щеках. Он улыбался так, словно в мире не было зла. Словно он не работал в борделе у мафии, не видел смертей и жестокости, не потерял родителей в шестнадцать. Он просто… жил. И радовался тому немногому, что у него было: музыке, друзьям, возможности играть на старом «Стейнвее». — Знаешь, я сегодня вспоминала, как мы впервые встретились, — продолжила Олли, и её голос стал чуть мягче. — Ты тогда сказал, что «Стейнвей» — старичок, но с характером, и что госпожа Хван ничего не понимает в инструментах. А потом ты сел и заиграл, и я поняла, что ты — особенный. Не просто хороший пианист. Ты чувствовал музыку. Она жила в тебе. И когда ты играл, даже этот проклятый «Рубин» на несколько минут становился… другим. Светлым. Она замолчала, чувствуя, как по щекам текут слёзы — горячие, беззвучные. Она не вытирала их. — Ты не заслужил такой смерти, Феликс. Ты вообще ничего плохого не сделал. Ты просто оказался не в том месте, не в то время. Или, вернее, оказался рядом со мной. Это из-за меня они тебя убили. «Цветочные рыцари». Они охотятся за мной, а ты… ты стал просто посланием. Предупреждением. Как будто твоя жизнь ничего не значила. Её голос сорвался, и она уткнулась лбом в холодный гранит памятника. Плечи затряслись от беззвучных рыданий. Она плакала долго, выплёскивая всю боль, всё чувство вины, которое душило её с того самого вечера. Ей казалось, что если бы она не появилась в «Рубине», если бы не была Золотым Голосом, если бы её мать не сбежала из «Хваран», Феликс был бы жив. Играл бы на своём рояле, мечтал о море, смеялся над её шутками. А теперь его нет. И никогда не будет. Когда слёзы наконец иссякли, она выпрямилась и вытерла лицо рукавом пальто. В горле саднило, глаза опухли, но дышать стало чуть легче. Словно она выпустила наружу часть той тьмы, что носила в себе. — Я обещаю тебе, Феликс, — прошептала она, глядя на памятник. — Я найду тех, кто это сделал. Я не знаю как, но я найду. И они заплатят. За тебя. За твою несбывшуюся мечту о море. За всё. А ещё… я обязательно съезжу к морю. За нас обоих. Посмотрю на волны, послушаю, как они шумят, и вспомню тебя. Обещаю. Она замолчала, и в этот момент порыв ветра донёс до неё слабый, едва уловимый аромат — не кладбищенской сырости, не прелой листвы, а чего-то другого. Цветочного. Лёгкого. Словно где-то рядом, вопреки ноябрьскому холоду, расцвела сакура. Олли вздрогнула и огляделась, но вокруг были только голые деревья и серые могилы. Однако запах не исчезал — он висел в воздухе, тёплый и живой, и на мгновение ей показалось, что это Феликс. Что он где-то рядом. Слышит её. И, может быть, прощает. Она поднялась с колен, отряхнула пальто и ещё раз посмотрела на памятник. — Прощай, Феликс, — сказала она тихо. — Я никогда тебя не забуду. И спасибо тебе. За то, что был. За то, что играл для меня. За то, что был моим другом в этом аду. Спи спокойно. Она развернулась и медленно пошла прочь по узкой дорожке, оставляя за спиной скромную могилу с белыми хризантемами. Ветер стих, и кладбище снова погрузилось в тишину. Но где-то глубоко в душе Олли, под слоями боли и вины, зародилось что-то новое. Решимость. Она найдёт «Цветочных рыцарей». И заставит их ответить. За Феликса. За всё. А пока… пока она просто будет жить. За себя. И за него. Она уже почти дошла до ворот кладбища, когда почувствовала это. Лёгкое, едва уловимое изменение в воздухе — не ветер, не запах, а что-то другое, чему она не могла дать названия. Словно сама тишина вокруг сгустилась, стала плотной, осязаемой. Олли остановилась. Инстинкты, отточенные в «Самурае», проснулись мгновенно, посылая по телу волну адреналина. Она не обернулась, но почувствовала спиной — кто-то стоит в нескольких шагах позади неё, у старого каменного ангела с отбитым крылом. — Ты пришла почтить память друга, — раздался знакомый, низкий, мелодичный голос. — Это достойно уважения, Кан Олли. Она медленно повернулась. Женщина стояла, опираясь одной рукой на постамент статуи, и смотрела на неё с тем же загадочным, почти сочувственным выражением, что и в прошлую встречу. Та самая Хранительница. Высокая, стройная, закутанная в длинное тёмное пальто, которое струилось вокруг неё, словно вода. Её лицо, с резкими, аристократичными чертами, казалось вырезанным из старой слоновой кости, а в тёмных, почти чёрных глазах, устремлённых на Олли, горел всё тот же холодный, изучающий огонь. На шее, чуть выше воротника, алела тонкая нить — знак «Цветочных рыцарей». Она не выглядела враждебной, но от неё исходила такая древняя, непоколебимая сила, что Олли невольно напряглась. — Вы следили за мной, — произнесла она, и её голос прозвучал ровно, но в нём звенела сталь. — С самого кладбища? Или с «Рубина»? Хранительница чуть склонила голову набок, и в её глазах промелькнула тень улыбки — печальной, понимающей. — Мои сёстры присматривают за тобой, — ответила она. — Не со зла, а из заботы. Ты — драгоценность для «Хваран», Кан Олли. Наша надежда. Мы не можем позволить, чтобы с тобой что-то случилось. — Как с Феликсом? — вырвалось у Олли, и её голос дрогнул от ярости и боли. — Вы убили его. Ваши «цветы». Отравили и вставили в рот сакуру. Как послание. Это вы называете заботой? Хранительница не изменилась в лице. Только её глаза стали чуть глубже, темнее. — Это была необходимость, — произнесла она, и каждое слово падало, словно камень в воду. — Он был слишком близок к тебе. Слишком много знал. И он был… слабым звеном. Его смерть должна была показать тебе, что мы серьёзны. Что пророчество — не игра. Что выбор, который тебе предстоит сделать, реален и неотвратим. Олли сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Ей хотелось закричать, броситься на эту женщину, ударить её, сделать хоть что-то, чтобы стереть это спокойное, всезнающее выражение с её лица. Но она сдержалась. Она знала — это бесполезно. Такие, как Хранительница, не боятся боли. Они сами — боль. — Вы убили невинного человека, — прошептала она. — Он не сделал вам ничего плохого. Он просто… был моим другом. Играл на рояле. Мечтал о море. А теперь его нет. Из-за меня. Хранительница сделала шаг вперёд, и Олли инстинктивно отступила, но упёрлась спиной в ствол старого дерева. Женщина остановилась в шаге от неё, и её голос стал мягче, почти ласковым. — Твоя вина — лишь в том, что ты до сих пор отрицаешь свою судьбу, — произнесла она. — Ты — Золотой Голос, Кан Олли. Наследница древнего рода. Ключ к пророчеству, которое может изменить мир. И пока ты бегаешь от этого, страдают те, кто рядом с тобой. Твой друг-пианист. Твоя подруга Сони. Твой… Тэхён. Все они в опасности. И только ты можешь это остановить. Она сделала паузу, и её глаза, казалось, заглянули Олли прямо в душу. — Я пришла спросить тебя снова, — сказала она. — Ты готова принять своё наследие? Присоединиться к «Хваран» и исполнить пророчество? Или ты продолжишь бежать, обрекая на смерть всех, кто тебе дорог? Олли смотрела на неё, и в груди у неё бушевала буря. Она ненавидела эту женщину. Ненавидела «Цветочных рыцарей» за то, что они сделали с Феликсом. За то, что они превратили её жизнь в кошмар. За то, что они смели требовать от неё выбора, угрожая тем, кого она любит. Но где-то глубоко внутри, под слоями ярости и боли, она слышала тихий, предательский голос: «А что, если они правы? Что, если, только приняв это, ты сможешь защитить Сони? Тэхёна? Всех?» Она закрыла глаза, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. Перед её мысленным взором пронеслись лица: Феликс, смеющийся за роялем; Сони, спящая на диване под клетчатым пледом; Тэхён на крыше, сжимающий её руку. Она открыла глаза и встретилась взглядом с Хранительницей. — Я не дам вам ответа сегодня, — произнесла она, и её голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Я не знаю, кто я. Не знаю, чего хочу. Но я знаю одно: если вы ещё раз тронете кого-то, кто мне дорог, я найду способ уничтожить вас. Всех до одной. Это я вам обещаю. Хранительница долго смотрела на неё, и в её глазах промелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с печалью. — У тебя мало времени, Кан Олли, — произнесла она наконец. — Гала-вечер близко. И там решится всё. Твоя судьба. Судьба «Хваран». Судьба тех, кого ты любишь. Я надеюсь, ты сделаешь правильный выбор. Ради них. И ради себя. Она отступила в тень, и её фигура начала растворяться в серых сумерках, словно её и не было. Олли осталась стоять, прижавшись спиной к дереву, и чувствовала, как дрожат колени. «Гала-вечер». Снова это слово. Снова это проклятое мероприятие, на котором, кажется, решится всё. Она не знала, что будет там. Но знала одно: она должна быть готова. Ко всему.