Голос дьявола

Тэхён нашёл его на третьи сутки. Всё это время — бесконечные, выматывающие часы, слившиеся в один сплошной, серый поток, — он не спал, не ел, не отвечал на звонки братьев. Он жил только одной целью: найти того, кто убил Сони. Кто отнял у Олли её птичку, её сестру, её единственный свет. Кто превратил его собственную душу в выжженную пустыню, наполненную только яростью и жаждой мести. Он задействовал все связи, все ресурсы «Золотой Звезды», которые у него были. Намджун, с посеревшим от усталости лицом, но без единого вопроса, предоставил ему доступ ко всем базам данных, ко всем камерам наблюдения в городе, ко всем информаторам. Хосок, молчаливый и мрачный, поделился контактами в теневом мире, которые держал для самых крайних случаев. Даже Юнги, всё ещё переживающий вину за смерть Сони, отдал короткий приказ: «Найди. И убей. Без шума. Но чтобы он заплатил». Тэхёну не нужно было повторять дважды. Кайто. Правая рука Иоши Сато, человек со шрамом через всё лицо и холодными, рыбьими глазами. Тот, кто напал на Чонгука и Сони у клиники. Тот, кто перерезал горло его Сонсон и оставил умирать на холодном асфальте. Тэхён нашёл его в трущобах на окраине Инчхона, в заброшенном портовом складе, где «Алый Лотос» устроил временное убежище. Сато, видимо, спрятал своего подручного после провала в «Синре», но недостаточно хорошо. Тэхён пришёл один. Он не хотел ни с кем делить эту месть. Ночь была беззвёздной, хоть глаз выколи, и только редкие фонари порта разливали по ржавым контейнерам и мокрому асфальту жидкий, желтоватый свет. Ветер с моря нёс запах соли, мазута и гниющих водорослей. Тэхён не чувствовал холода — его грела ярость. Чистая, концентрированная, холодная, как лёд. Он двигался бесшумно, словно тень, которую он и олицетворял все эти годы. Снял двоих охранников у входа — быстро, беззвучно, одними руками. Они не успели даже вскрикнуть. Третий, внутри, попытался достать пистолет, но Тэхён опередил его — удар в горло, хруст, и тело мешком осело на бетонный пол. Кайто ждал его в глубине склада, среди штабелей пустых ящиков и ржавых бочек. Он, казалось, знал, что за ним придут. Сидел на перевёрнутом контейнере, в одной рубашке, несмотря на холод, и лениво курил, пуская дым в низкий, покрытый копотью потолок. Его уродливый шрам, тянущийся от виска до угла рта, кривился в усмешке, когда он увидел Тэхёна, выходящего из тени. — Ким Тэхён, — произнёс он, и его голос, хриплый и скрежещущий, эхом разнёсся по пустому складу. — Я ждал тебя. Дольше, чем думал. Твоя репутация бежит впереди тебя, но, видимо, ты уже не так быстр. Тэхён ничего не ответил. Он просто смотрел на него, и в его тёмных глазах, лишённых всякого выражения, горел тот самый, древний, первобытный огонь, который появлялся только перед убийством. Он видел перед собой не человека — мишень. Препятствие, которое нужно устранить. Он видел его руки, которые держали нож, полоснувший по горлу Сони. Видел его глаза, которые равнодушно смотрели, как она истекает кровью. И этого было достаточно. Кайто отбросил сигарету и поднялся, потянувшись, словно разминая мышцы. В его руке блеснул нож — длинный, устрашающий, с зазубренным лезвием. Тот самый? Возможно. Тэхёну было плевать. — Знаешь, что она сказала перед смертью? — спросил Кайто, и его усмешка стала шире. — Ничего. Просто смотрела на своего пса и пыталась вдохнуть. Такая хрупкая. Такая… вкусная. Жаль, что пришлось убить. Я бы с ней позабавился. Это было последней каплей. Тэхён бросился вперёд без предупреждения, без боевого клича — просто сорвался с места, как выпущенный из лука снаряд. Кайто встретил его взмахом ножа, но Тэхён ушёл в сторону, пропуская лезвие в миллиметре от своего плеча, и нанёс удар — короткий, резкий, в челюсть. Кайто пошатнулся, но устоял, и его ответный выпад достиг цели: нож вспорол рукав куртки Тэхёна и рассёк кожу на предплечье. Боль была острой, обжигающей, но Тэхён даже не заметил её. Он снова ударил — на этот раз в солнечное сплетение, заставляя Кайто согнуться, и добавил коленом в лицо. Хрустнул нос, брызнула кровь. Кайто взревел от ярости и боли, и его нож мелькнул снова, целясь в горло. Тэхён блокировал удар предплечьем — лезвие вонзилось в мышцу, раздирая плоть, — и, не обращая внимания на боль, схватил Кайто за запястье, выкручивая руку. Нож выпал из ослабевших пальцев и со звоном упал на бетон. Дальше была бойня. Тэхён не использовал оружие. Он хотел чувствовать. Каждый удар, каждый хруст костей под его кулаками. Он хотел, чтобы этот человек заплатил за каждую секунду боли, которую причинил Сони, за каждую слезу, пролитую Олли, за каждую ночь, которую он, Тэхён, проведёт без неё. Он бил его снова и снова, методично, почти медитативно, превращая лицо в кровавое месиво. Кайто уже не сопротивлялся — только хрипел, лёжа на бетоне, и его глаза, заплывшие от ударов, смотрели в пустоту. Но Тэхёну было мало. Он поднял с пола его же нож и, склонившись над умирающим, прошептал ему в ухо, так, чтобы только он слышал: — Это тебе от Сони. И от Олли. Гори в аду. И перерезал ему горло. Одним точным, отточенным движением. Точь-в-точь как тот сделал с Сони. Кровь хлынула фонтаном, заливая его руки, его одежду, бетонный пол. Кайто захрипел, забился в конвульсиях и затих. Тэхён выпрямился, тяжело дыша, и посмотрел на дело своих рук. Пустота. Он не чувствовал ни удовлетворения, ни облегчения. Только усталость. И тупую, ноющую боль в израненных руках и плече, которая наконец начала пробиваться сквозь пелену адреналина. Он вышел из склада, шатаясь, и только тогда заметил, что его собственная кровь смешалась с кровью Кайто, пропитав одежду. Рана на предплечье и плече оказались глубже, чем он думал. Но ему было плевать. Он сделал то, что должен был. Ради неё. Ради Олли. Он отомстил за её сестру. И теперь, возможно, она сможет хотя бы немного спать спокойно. Хотя бы немного. Он добрался до машины, рухнул на сиденье и, прижав к ране какую-то тряпку, найденную в бардачке, завёл двигатель. Ему нужно было в больницу — или к врачу клана, — но сначала… сначала он хотел увидеть её. Просто увидеть. Убедиться, что с ней всё в порядке. Что она ещё дышит. Что она ещё здесь. Он поедет к ней. Прямо сейчас. Даже если она прогонит его. Даже если она снова скажет, что ненавидит. Он должен быть рядом. Всегда. Ночь над Сеулом сгустилась в густую, непроглядную черноту, какую можно увидеть только глубокой осенью, когда даже вездесущие неоновые огни города не в силах пробить плотную пелену дождя и низких, тяжёлых туч. Дождь лил стеной — не та убаюкивающая морось, что шепталась с карнизами прошлыми ночами, а настоящий, яростный ливень, хлещущий по асфальту, по крышам, по стёклам, заливая улицы потоками мутной воды и превращая мир в размытое, дрожащее отражение самого себя. В такую ночь даже самые отчаянные души прятались по домам, забивались в щели, искали тепла и уюта. Но Ким Тэхён не искал ни того, ни другого. Он вёл машину одной рукой — левой, потому что правая, от плеча до запястья, была сплошной, пульсирующей болью, обёрнутой наспех сорванной с себя рубашкой, которая уже насквозь пропиталась кровью. Ткань прилипла к ранам, и каждое движение руля отдавалось в предплечье тупой, тошнотворной волной. Левое плечо тоже горело — там, где нож Кайто вспорол рукав куртки и рассёк кожу до мышцы, — но эта боль была далёкой, приглушённой, словно доносилась из-за толстой стены. Адреналин, бушевавший в крови во время схватки, уже схлынул, оставив после себя лишь вязкую, свинцовую усталость и мелкую, непрекращающуюся дрожь в пальцах. Он замёрз — куртка, мокрая от дождя и крови, не грела, а окно со стороны водителя было разбито ещё в порту, когда он уходил от погони, и теперь в салон врывался ледяной ветер, смешанный с дождём, хлеща по лицу и заставляя его щуриться. Он не помнил, как доехал. Улицы, перекрёстки, светофоры — всё слилось в одно размытое, нереальное полотно, по которому он двигался на автопилоте, ведомый единственным, что ещё оставалось в его опустошённом сознании: её адрес. Её квартира. Её дверь. Он должен был добраться туда. Должен был увидеть её. Просто увидеть. Убедиться, что она ещё дышит. Что она ещё здесь. Что после всего, что случилось — после смерти Сони, после его собственной кровавой мести, после этой бесконечной, выматывающей ночи, — в мире осталось хоть что-то, ради чего стоило возвращаться. Машина, взвизгнув тормозами, замерла у знакомого подъезда. Он выключил двигатель и несколько секунд просто сидел, привалившись лбом к холодному рулю и пытаясь собрать остатки сил. В висках стучало, перед глазами плыли тёмные круги, а тело, казалось, весило целую тонну. Он посмотрел на свои руки — они были в крови. Чужой и своей, смешавшейся в одно тёмное, липкое месиво, которое уже начало засыхать, стягивая кожу. На костяшках — ссадины и трещины, ногти сломаны, один палец, кажется, вывихнут. Он не помнил, когда это случилось. Да и какая разница. Он выбрался из машины, и холодный ливень тут же обрушился на него, пробирая до костей, заливая лицо, стекая по волосам, по шее, за воротник. Он не чувствовал холода. Только пустоту. Огромную, звенящую пустоту в груди, которая не имела ничего общего с физической болью. Он захлопнул дверцу и, пошатываясь, побрёл к подъезду. Каждый шаг давался с трудом — ноги, словно налитые свинцом, не слушались, и он пару раз споткнулся на скользком от дождя асфальте, едва не упав. Лестница. Ступеньки. Он поднимался, цепляясь за перила здоровой рукой, оставляя на облупившейся краске тёмные, влажные следы. На третьем этаже ему пришлось остановиться и привалиться плечом к стене, чтобы перевести дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял звон. «Ещё немного, — сказал он себе. — Ещё немного. Она там. За этой дверью». Он дошёл. Остановился перед её дверью — старой, обитой дешёвым дерматином, с номером, выведенным кривой краской. Он помнил эту дверь. Помнил, как стоял здесь, прислонившись к косяку, слушая её рыдания после того, как она выгнала его. Помнил запах — ваниль, ромашка, что-то неуловимо родное, — который просачивался сквозь щели. Сейчас он ничего не чувствовал. Только дождь, стучащий по крыше, и собственную кровь, капающую на бетонный пол. Он поднял здоровую руку и постучал. Вернее, не постучал — его кулак, разбитый и непослушный, просто ударился о дерево, издав глухой, слабый звук. Он подождал. Тишина. Только дождь и ветер завывали в подъезде. Он постучал снова, на этот раз громче, собрав остатки сил. Рука отозвалась вспышкой боли, но он не обратил внимания. За дверью послышалось движение — тихие, осторожные шаги. Она не спала. Она, наверное, вообще не спала эти дни. Так же, как и он. Дверь приоткрылась — сначала на цепочку, потом шире. И он увидел её. Олли стояла на пороге, в той же огромной футболке — его футболке, — в которой он оставил её несколько дней назад. Ткань висела на её похудевших плечах, открывая острые ключицы и бледную, почти прозрачную кожу. Волосы, светлые и спутанные, рассыпались по плечам, обрамляя осунувшееся, бледное лицо с заострившимися чертами и огромными, покрасневшими глазами, под которыми залегли глубокие, почти чёрные тени. Она была босая, и её ступни, маленькие и бледные, казались почти детскими на холодном полу прихожей. В одной руке она сжимала край футболки, словно пытаясь укрыться от всего мира, в другой — ничего. Просто стояла и смотрела на него. В её глазах, когда она узнала его, промелькнуло всё: удивление, страх, боль, тревога. Она увидела его лицо — бледное, с заострившимися скулами и потрескавшимися губами, на которых запеклась кровь. Увидела его руки — израненные, дрожащие, в тёмных разводах. Увидела, как с его одежды, пропитанной дождём и кровью, капает на пол, оставляя тёмные, расползающиеся пятна. И в её глазах, только что пустых и отстранённых, вспыхнул ужас. — Тэхён… — выдохнула она, и её голос, хриплый и слабый, прозвучал в тишине подъезда, словно крик. Он смотрел на неё и не мог произнести ни слова. Все слова, которые он репетировал в машине, все объяснения, оправдания, признания — всё исчезло, растворилось в этой бездонной, голубой глубине. Он просто стоял, израненный, окровавленный, промокший до нитки, и чувствовал, как силы покидают его с каждой секундой. Ноги подкашивались, перед глазами плыло, и единственное, что удерживало его от того, чтобы не рухнуть на пол, — это её взгляд. Её присутствие. Она была здесь. Живая. Дышала. И это было единственное, что имело значение. Он открыл рот, и его губы, потрескавшиеся и непослушные, с трудом сложились в слова. — Мне некуда больше идти, — прошептал он, и его голос, хриплый и сломленный, был полон такой боли, такой усталости, такой обнажённой, беспомощной правды, что Олли почувствовала, как её собственное сердце, казалось, остановившееся навсегда, пропустило удар. Он не просил прощения. Не оправдывался. Не требовал ничего взамен. Он просто констатировал факт. У него не было никого, кроме неё. Ни братьев, которые, конечно, примут его, но к которым он не мог пойти в таком состоянии — не хотел, чтобы они видели его сломленным. Ни дома — его квартира была пустой, холодной, бездушной коробкой, где каждая вещь кричала о её отсутствии. Ничего. Только она. Только эта дверь. Только этот момент. Он пришёл к ней, потому что она была единственным, что ещё связывало его с этим миром. Единственным, ради чего он продолжал дышать. Олли смотрела на него, и в её груди, там, где ещё утром зияла чёрная, бездонная дыра, что-то дрогнуло. Она видела его — не владельца «Рубина», не одного из основателей «Золотой Звезды», не убийцу, только что вернувшегося с кровавой мести. Она видела человека. Сломленного, израненного, вымотанного до предела. Человека, который прошёл через ад и вернулся только для того, чтобы упасть у её порога. Человека, который любил её так, как умел — неуклюже, больно, разрушительно, — но любил. И сейчас, в эту минуту, он был перед ней — открытый, беззащитный, лишённый всех своих масок. И она не могла его прогнать. Не сейчас. Не такого. Она отступила в сторону, освобождая проход, и молча кивнула. Приглашение без слов. Он шагнул вперёд, переступая порог, и его нога, неловко зацепившись за край, подкосилась. Он пошатнулся и, чтобы не упасть, схватился за дверной косяк, оставляя на нём кровавый отпечаток. Олли, не думая, подалась вперёд и подхватила его под здоровую руку, чувствуя, как его тело — тяжёлое, горячее, дрожащее, — приваливается к ней. От него пахло дождём, кровью, табаком и чем-то ещё — тем самым, древесным, терпким, что она так хорошо знала. Он был мокрым, холодным, но там, где его кожа касалась её, она чувствовала жар — начинающуюся лихорадку. Она помогла ему доковылять до дивана и осторожно, стараясь не задеть раны, усадила. Он рухнул на подушки, словно подкошенный, и его голова безвольно откинулась на спинку. Глаза были полузакрыты, дыхание — тяжёлым, прерывистым. Она стояла над ним, глядя на его израненное лицо, на кровь, пропитавшую его одежду, на дрожащие пальцы, и чувствовала, как внутри неё, под слоями пустоты и горя, зарождается что-то новое. Не жалость — он не нуждался в жалости. Не любовь — любовь умерла вместе с Сони. Что-то другое. Связь. Понимание. То, что связывало их двоих — сломленных, потерянных, но всё ещё живых. Он пришёл к ней, потому что ему больше некуда было идти. И она приняла его, потому что ей больше некуда было его отпускать. Так они и сидели — она рядом, на полу, у его ног, а он, откинувшись на диване, смотрел в потолок невидящим взглядом. За окнами шумел дождь, и в квартире, пропитанной запахом Сони, стало чуть теплее. Потому что теперь их было двое. Олли стояла над ним, чувствуя, как холодный воздух квартиры, пропитанный запахом ванили и ромашки — последним, что осталось от Сони, — смешивается с металлическим запахом крови, исходящим от его одежды. Тэхён полулежал на диване, откинув голову на спинку, и его лицо, освещённое тусклым светом уличного фонаря, пробивающимся сквозь неплотно задёрнутые шторы, было бледным, как полотно. Глаза закрыты, ресницы — длинные, тёмные — чуть подрагивали, а дыхание было тяжёлым, прерывистым, с едва уловимым присвистом. Его правая рука, от плеча до запястья обмотанная пропитанной кровью тканью, безвольно свисала с подлокотника, и с кончиков пальцев на пол, на старый, вытертый ковёр, мерно капала тёмная, почти чёрная в этом свете жидкость. Лужица под рукой уже растеклась небольшим, но зловещим пятном. Левое плечо тоже кровоточило — там, где нож рассёк кожу и мышцу, — и ткань куртки, разорванная и потемневшая, прилипла к ране. Олли смотрела на него, и её сердце, ещё час назад казавшееся мёртвым, глухо, болезненно билось где-то в горле. Она видела его в разных состояниях: холодным и властным в «Рубине», пьяным и сломленным на крыше, нежным и уязвимым в ту ночь, когда он держал её за руку. Но таким — израненным, окровавленным, беспомощным, словно сломанная кукла, — она его никогда не видела. И это зрелище, вместо того чтобы напугать её, вызвало странное, холодное, почти неестественное спокойствие. Она не имела права на панику. Не сейчас. Сначала она должна была убедиться, что он не умрёт у неё на руках. Как Сони. Она опустилась на колени рядом с диваном и осторожно, боясь причинить боль, коснулась его лба. Кожа была горячей, сухой — начиналась лихорадка. Он вздрогнул от прикосновения, но глаз не открыл. Только его губы, потрескавшиеся и запёкшиеся, шевельнулись, беззвучно произнося что-то — может быть, её имя, может быть, просто бред. Она убрала руку и, поднявшись, на негнущихся ногах прошла на кухню. Телефон. Где её телефон? Она нашла его на зарядке, у раковины, и дрожащими пальцами набрала номер, который Мари заставила её выучить наизусть ещё в первые дни в «Рубине». Врач клана. Господин Юн. Пожилой, седовласый мужчина с усталыми, всезнающими глазами и руками, которые не дрожали даже в самых критических ситуациях. Тот самый, что оперировал её саму после «Синры» и, возможно, до сих пор не простил себе, что не смог спасти Сони. Гудки тянулись бесконечно, и Олли уже начала бояться, что он не ответит — глубокая ночь, он, наверное, спит или занят, — но после пятого гудка в трубке раздался знакомый, суховатый голос: — Да? Кто это? Кан Олли? Что случилось? — Господин Юн, — выдохнула она, и её голос, хриплый и срывающийся, прозвучал громче, чем она хотела. — Вы мне нужны. Срочно. Тэхён… он ранен. Сильно. Ножевые ранения, потеря крови, начинается лихорадка. Он у меня дома. Я не могу везти его в клинику — он не дотянет. Приезжайте. Пожалуйста. В трубке повисла короткая, но очень выразительная пауза. Олли слышала, как на том конце что-то зашуршало — кажется, врач уже собирался. — Адрес помню, — ответил он, и его голос стал деловым, собранным. — Буду через двадцать минут. Подготовьте чистые простыни, кипячёную воду, спирт или водку, если есть. И держите его в сознании, насколько возможно. Если потеряет сознание — следите за пульсом и дыханием. Я еду. Он отключился, не дожидаясь ответа. Олли опустила телефон и на мгновение прикрыла глаза, собираясь с силами. Двадцать минут. У неё было двадцать минут, чтобы подготовиться. Она действовала на автомате, словно её тело вспомнило старые, забытые навыки, вбитые в неё ещё в «Самурае». Сдёрнула с дивана клетчатый плед Сони — сердце сжалось, но она заставила себя не думать об этом, — и расстелила на полу, в центре комнаты, где было больше света. Потом принесла из кухни чистые полотенца, большую кастрюлю с водой, поставила кипятиться. Нашла в шкафчике над холодильником старую, початую бутылку водки — они с Сони купили её ещё в прошлом году, на Новый год, но так и не допили. Спирта не было, сгодится и это. Она расставила всё на журнальном столике, который придвинула ближе к импровизированному операционному столу. Руки дрожали, но она заставляла их двигаться, не позволяя себе остановиться ни на секунду. Если она остановится — она подумает. А если подумает — сломается. Тэхён застонал, и она бросилась к нему. Его лицо исказилось гримасой боли, а здоровой рукой он попытался дотянуться до раненого плеча. Она перехватила его пальцы, сжала в своих, чувствуя, какие они холодные и липкие от крови. — Тихо, — прошептала она, и её голос, сам того не желая, стал мягким, почти нежным. — Тихо, Тэхён. Я здесь. Врач едет. Ты справишься. Ты должен справиться. Он не ответил, но его пальцы чуть сжали её ладонь в ответ — слабо, едва ощутимо, но достаточно, чтобы она поняла: он слышит. Он здесь. Он борется. Господин Юн приехал даже раньше, чем обещал. Олли услышала его шаги на лестнице — быстрые, уверенные, — и бросилась открывать. Он вошёл, даже не поздоровавшись, — невысокий, сухощавый, в безупречно чистом, несмотря на ночное время, костюме, с неизменным кожаным саквояжем в руке. Его лицо, покрытое сетью глубоких морщин, было сосредоточенным, а глаза, острые и цепкие, мгновенно оценили обстановку: Тэхён на диване, лужа крови на полу, приготовленные Олли простыни и полотенца. — Так, — произнёс он, и в его голосе не было ни паники, ни суеты. Только холодная, профессиональная собранность. — Нужно перенести его на пол. На простыни. Быстро. Я сам не справлюсь — помогите. Они вдвоём, с трудом, перетащили Тэхёна с дивана на расстеленные на полу простыни. Он был тяжёлым, несмотря на свою кажущуюся худобу, и каждый толчок, каждое неловкое движение заставляли его стонать сквозь зубы. Когда его наконец уложили, врач опустился рядом на колени и начал быстро, но аккуратно разрезать пропитанную кровью одежду, обнажая раны. Олли, стоявшая рядом, увидела их во всей красе — рваные, глубокие порезы на предплечье и плече, тёмные, воспалённые края, и её замутило. Но она заставила себя смотреть. Она должна была. Она держала лампу — единственный источник яркого света, — направляя его туда, куда указывал врач. — Множественные резаные раны, — бормотал господин Юн, работая. — Глубокие. Задеты мышцы, возможно, сухожилия. Потеря крови значительная, но не критическая, если действовать быстро. Нужно в больницу. Здесь нет условий, нет ассистента, нет… — Нет, — перебила его Олли, и её голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Вы сделаете это здесь. Я помогу. Говорите, что делать. Врач поднял на неё глаза, и в них промелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с тревогой. Он вздохнул, покачал головой, но спорить не стал. Вместо этого он открыл свой саквояж и начал доставать инструменты — сверкающие, стерильные, пугающие. Скальпели, зажимы, иглы, нити, ампулы с лекарствами. — Тогда слушайте меня внимательно, — сказал он, и его голос стал жёстким, командным. — Будете ассистировать. Свет держите ровно, не дёргайте. Если станет плохо — отойдите, не мешайте. И молитесь, чтобы у него не начался сепсис. Следующий час Олли запомнила на всю жизнь. Она стояла на коленях рядом с Тэхёном, держала лампу, подавала инструменты, вытирала кровь, когда врач приказывал. Она смотрела, как скальпель разрезает края раны, чтобы очистить её, как игла входит в кожу, стягивая разорванные ткани, как его пальцы — старые, узловатые, но удивительно ловкие — творят чудо прямо здесь, на полу их с Сони квартиры. Тэхён то терял сознание, то приходил в себя, стонал, пытался вырваться, и Олли свободной рукой держала его за здоровую ладонь, сжимая изо всех сил, шепча что-то бессвязное, успокаивающее. Запах крови, спирта, антисептика смешивался с запахом ванили и ромашки, создавая удушающий, сюрреалистичный коктейль. Её колени ныли от твёрдого пола, спина затекла, в висках стучало, но она не позволяла себе даже пошевелиться. Она была нужна здесь. Ему. Наконец, когда последний шов был наложен, а раны туго забинтованы, господин Юн откинулся на пятки и вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Его лицо, уставшее и осунувшееся, выражало сдержанное удовлетворение. — Готово, — произнёс он. — Я сделал всё, что мог в этих условиях. Ему нужен покой, антибиотики и наблюдение. Если к утру не поднимется температура выше тридцати восьми — будет жить. Он поднялся, разминая затёкшие ноги, и начал собирать инструменты обратно в саквояж. Олли, всё ещё стоявшая на коленях, смотрела на Тэхёна. Он лежал на полу, укрытый до пояса чистой простынёй, и его лицо, только что искажённое болью, теперь было спокойным, почти безмятежным. Он дышал ровно, глубоко, и на его щеках, кажется, даже появился слабый румянец. Он спал. Настоящим, целительным сном. Врач, уже надевая пальто, остановился у двери и обернулся. — Вы сильная женщина, Кан Олли, — сказал он, и в его голосе прозвучало нечто большее, чем просто профессиональное уважение. — Не каждая смогла бы. Я оставлю вам лекарства, инструкции. Если что — звоните в любое время. И… берегите его. Он нужен вам. А вы, кажется, нужны ему. Он вышел, тихо притворив за собой дверь, и в квартире снова воцарилась тишина. Только дыхание Тэхёна, ровное и глубокое, нарушало её. Олли сидела на полу рядом с ним, привалившись спиной к дивану, и смотрела на его спящее лицо. Её руки, испачканные его кровью, дрожали. Она медленно поднесла их к лицу и вдохнула — металлический запах, смешанный с запахом антисептика. Она сделала это. Она помогла спасти его. Она не дала ему умереть. Как не смогла спасти Сони. Слёзы, которые она сдерживала весь этот бесконечный час, наконец хлынули из глаз — горячие, беззвучные. Она плакала, глядя на него, и её плечи вздрагивали. Она не знала, что будет дальше. Не знала, сможет ли он простить её за то, что она оттолкнула его, или она — его за то, что он не уберёг Сони. Но сейчас, в эту минуту, в этой тихой, пропитанной болью и надеждой квартире, они были вдвоём. Он спал, а она сидела рядом, охраняя его сон. И этого, наверное, было достаточно. Чтобы пережить эту ночь. Чтобы дожить до утра. А там — будь что будет.