Зови меня...

Энид ввалилась в их общую квартиру, громыхая пакетами из супермаркета. За окном лил мерзкий осенний дождь, но в гостиной было тепло и пахло старыми книгами. Верный признак того, что Уэнсдей не выходила из своего кокона на диване весь день. — Кексик, я дома! — пропела Энид, пиная дверь пяткой, чтобы закрыть её. С дивана донеслось сдавленное, полное вселенской муки шипение. — Если ты назовешь меня так при свидетелях, Синклер, я заставлю тебя съесть этот пакет вместе с его содержимым. Энид фыркнула, скидывая промокшую джинсовку. Уэнсдей сидела, поджав под себя ноги, в бесформенном черном свитере, который Энид подозревала был украден из её половины шкафа. В руках у Аддамс была чашка с чем-то, отдававшим вишнёвой настойкой. — Поэтому я называю тебя так только дома, зайка, — Энид подошла к дивану и без спроса плюхнулась прямо Уэнсдей на колени, вынуждая ту отставить чашку на пол, чтобы не разлить содержимое. — Ты весишь как стадо гиппопотамов, ведомое на водопой, — беззлобно процедила Уэнсдей, но руки автоматически легли на бедра Энид, предотвращая её падение на пол. — Зато ты у меня теплая, — Энид прижалась теснее, вдыхая запах. Она потянулась к чашке и сделала большой глоток. Алкоголь обжег горло приторной сладостью, смешанной с медицинским спиртом. — Фу, какая гадость. — Это ликер собственного приготовления. Содержание цианида снижено до приемлемого уровня, — пояснила Уэнсдей, наблюдая, как морщится Энид. Энид вернула чашку на пол и обхватила ладонями лицо Уэнсдей. Та смотрела исподлобья. — Знаешь, что я поняла? — прошептала Энид, водя большим пальцем по острой скуле Уэнсдей. — Когда ты пьешь эту свою отраву, ты становишься ужасно податливой, мое маленькое черное солнышко. Уэнсдей дернулась. Её кожа покрылась мурашками. — Прекрати. — Не-а, — Энид чуть поерзала, устраиваясь удобнее прямо на напряженных бедрах Уэнсдей. Свитер задрался, и сквозь тонкую ткань леггинсов Энид почувствовала жар чужого тела. — Тебе же нравится. Ты краснеешь, заинька. Ушами краснеешь. — Это обычная реакция тела на алкоголь, — голос Уэнсдей дрогнул, когда Энид начала медленно двигать бедрами вперед, создавая едва уловимое трение. — А это, — Энид снова качнулась, сильнее вжимаясь в низ живота Уэнсдей, так что шов её джинсов уперся именно туда, куда нужно, — это реакция сосудов на что? На слово «Булочка»? Моя черствая булочка с корицей? Уэнсдей зажмурилась. Её пальцы, лежавшие на бедрах Энид, сжались с такой силой, что на бледной коже наверняка останутся синяки. Она ненавидела этот животный жар внизу живота, ненавидела то, как глупые, унизительно-нежные слова заставляли её внутренности скручиваться в тугой узел. — Я презираю тебя, — выдохнула Уэнсдей, подаваясь бедрами навстречу. Движение вышло резким. Трение через несколько слоев ткани был мучительным и невыносимо возбуждающим. — Конечно-конечно… — закивала Энид, наклоняясь и касаясь губами холодного кончика носа Уэнсдей. Она начала двигаться ритмичнее, задавая темп, чувствуя, как твердеет под ней плоть Уэнсдей сквозь джинсы. Энид застонала ей в губы, пошло и сладко. — Мой колючий кактус. Моя маленькая мрачная жабка. — Замолчи, — простонала Уэнсдей, впиваясь зубами в нижнюю губу Энид — жалкая попытка заткнуть фонтан нежности Энид, пока она сама не начала издавать позорные звуки. Давление росло. Влажная духота комнаты, запах алкоголя и разгоряченных тел. Энид терлась о неё с упорством кошки, требующей ласки, нашептывая между поцелуями и укусами проклятые слова. — Мой бубенчик… моя сладкая отрава… моя Уэнсдей… Последнее слово просто имя, произнесенное низким, срывающимся голосом Энид в момент, когда та почувствовала приближение оргазма, сломило Уэнсдей окончательно. Она дёрнулась, выгибаясь дугой, сжимая бедра Энид мертвой хваткой, пока перед глазами не вспыхнули звёзды от долгожданной разрядки. Энид рухнула на неё сверху, тяжело дыша в изгиб шеи. Тишину нарушало только их сбитое дыхание и шум дождя за окном. — Я убью тебя во сне, — тихо и беззлобно пообещала Уэнсдей, чувствуя, как липко и влажно у неё между ног. — Задушишь подушкой, медвежонок? — промурлыкала Энид, не открывая глаз. Уэнсдей промолчала. Она потянулась к полу, нащупала чашку с остатками алкоголя и сделала глоток, глядя в потолок. Возможно, завтра она действительно добавит в настойку настоящего цианида, но не для Энид. Для себя. Потому что слышать «Медвежонок» и чувствовать при этом теплую волну в груди было для Аддамс невыносимо унизительно. И лучше всего на свете. Дождь за окном усилился, барабаня по стеклу. Энид скатилась с Уэнсдей, но лишь для того, чтобы лечь вдоль дивана, уткнувшись носом в чужое плечо. — Ты мокрая, — констатировала Уэнсдей, не поворачивая головы. — Я знаю, — хихикнула Энид, потираясь щекой о плечо. — Ты тоже. — Я имела в виду твои волосы. Ты не удосужилась высушить их после улицы. Ты простудишься и умрешь от пневмонии, оставив меня одну в этом жалком подобии жилища. Энид приподнялась на локте, заглядывая в лицо Уэнсдей. Та смотрела в потолок, но уголок её губ едва заметно подрагивал. — Солнышко, — прошептала Энид, наблюдая, как ресницы Уэнсдей вздрагивают, — Ты беспокоишься обо мне? — Я беспокоюсь о сохранности мебели. Трупный запах въедается в обивку. Энид расхохоталась и, не удержавшись, чмокнула Уэнсдей в висок. Та дернулась, но не отстранилась. — Пойду приму душ, — Энид нехотя поднялась, чувствуя, как липнет к телу влажная после их… развлечений одежда. — А ты пока подумай над своим поведением, колючка. В ванной она включила горячую воду почти на максимум. Пар заволок маленькое помещение, зеркало запотело мгновенно. Энид стянула леггинсы, поморщившись от ощущения влажной ткани, и шагнула под обжигающие струи. Она стояла, подставив лицо воде, когда услышала скрип двери. — Уэнсдей? Ответа не последовало, но холодный сквозняк коснулся её голых лодыжек, а затем звук задвигаемого засова сказал всё сам за себя. Штора душевой кабины отъехала в сторону. Уэнсдей стояла полностью обнаженная, бледная. В руке она держала початую бутылку всё той же вишневой настойки. — Ты сказала, что я становлюсь податливой, когда пью, — произнесла она ровно, делая шаг внутрь. Капли воды тут же усеяли её плечи и грудь. Энид отступила на шаг, упираясь спиной в холодный кафель. Сердце забилось чаще. — И в чем же я не права? Моя мышка. Уэнсдей сделала глоток прямо из горлышка, не сводя с Энид тяжелого взгляда. Затем протянула бутылку ей. — Пей. — Там же цианид! — В малых дозах. Смерть наступит не раньше, чем через шестьдесят лет регулярного употребления. Пей, Энид. Энид приняла бутылку, чувствуя, как холодное стекло скользит в мокрых пальцах. Сделала глоток. Ликер обжег горло, но на этот раз приторная сладость показалась почти приятной. Наверное, алкоголь уже начал действовать. Уэнсдей шагнула ближе. Теперь они стояли почти вплотную под струями воды. Горячие капли стекали по лицу Уэнсдей, по её острым скулам, по тонкой шее, собираясь в ложбинке между ключицами. — Назови меня так еще раз, — приказала она шепотом. — Мышка? — Энид улыбнулась, ставя бутылку на полку для шампуня. — Моя маленькая летучая мышка? Уэнсдей прикрыла глаза. Её грудь вздымалась чаще, чем следовало бы при обычном дыхании. — Продолжай. Энид потянулась к ней, но не коснулась, замерла в миллиметре от бледной кожи. — Мой хмурый вороненок. Моя домашняя черная пантера. Котенок с черными когтями. — Котенок? — в голосе Уэнсдей прорезалось искреннее возмущение, но глаза оставались закрытыми, а щёки, Энид могла поклясться, порозовели. — Котенок, — подтвердила Энид и наконец прижалась к ней всем телом. Кожа Уэнсдей была прохладной даже под горячей водой, но Энид знала, что это обманчиво, внутри она горела. Всегда горела, просто прятала это за семью замками и колючей проволокой. Руки Энид скользнули по мокрой спине вниз, оглаживая выступы позвонков, чувствуя, как напрягаются мышцы под её пальцами. Уэнсдей стояла неподвижно, позволяя себя трогать, но не отвечая. Так «дикий зверь» позволяет гладить себя только тому, кому безоговорочно доверяет. — Ты дрожишь, — заметила Энид, касаясь губами мокрого плеча. — Вода остывает. — Врешь, сладкая. Ты дрожишь, потому что тебе нравится… Уэнсдей резко открыла глаза. В них плескалось что-то темное, голодное, почти пугающее. Её руки наконец пришли в движение — легли на талию Энид и притянули её ближе с силой, неожиданной для такого хрупкого тела. — Если ты кому-нибудь расскажешь, — начала она низким, хриплым голосом. — То что? Убьешь меня?) — Хуже. Я перестану откликаться на «Зайка» и другие подобные вещи. Энид рассмеялась, смех эхом разнесся по кафельным стенам, смешиваясь с шумом воды. — Это самая страшная угроза, которую я слышала в своей жизни, — она обхватила лицо Уэнсдей ладонями и поцеловала её — медленно, глубоко, чувствуя на губах вкус вишни и чего-то горького, терпкого. — Я никому не скажу, мое сокровище. Это будет наш грязный маленький секрет. Уэнсдей ничего не ответила. Она просто прижалась лбом к мокрому лбу Энид, закрыла глаза. — Мое… мое солнце. Энид замерла. Уэнсдей произнесла это… сама? — Что ты сказала? — удивилась она. — Я сказала, что вода действительно остывает, — Уэнсдей отстранилась, и маска невозмутимости снова вернулась на место, но глаза… глаза выдали её с головой. — Идем. У меня есть вторая бутылка. Она вышла из душа, закуталась в черное полотенце и покинула ванную с видом королевы, покидающей тронный зал. Энид осталась стоять под остывающей водой, глупо улыбаясь и прижимая ладонь к груди, где бешено колотилось сердце. Мое солнце ;).