Во сне иль наяву, я за тобой приду

Вещие сны до добра не доводят. Ричард усвоил этот урок ещё в раннем детстве. Чего только не происходило: вот во сне он падает с дерева и вуаля, не позднее двух дней под юным графом Гориком ломалась ветка, и он летел лицом вниз. Снилась неурядица с лошадями — прилетало копытом в лоб. Перечислять можно было бесконечно. В какой-то момент Дикон даже пытался не спать, но он был всего лишь ребёнком и вскоре падал в объятия Морфея, несмотря на все старания. А потом случился ОН. Впервые он увидел во сне незнакомого мужчину — высокого, темноволосого, с глазами настолько синими, что казалось, что в них можно утонуть— когда ему было семь лет. Тот мужчина смотрел на него с высоты своего роста и улыбался с такой снисходительностью, что маленький Ричард чувствовал себя загнаным в угол оленёнком, не способным сбежать. Но ему и не хотелось. Красавец мужчина приходил почти кажду ночь. Во снах они разговаривали о всем и ни о чём. Ричард настолько привык к незнакомцу, что смело рассказывал всё о своей жизни со всей детской непосредственностью. Жаловался на вредную сестру, делился смешными историями, которые он услышал от конюха. Собеседник никогда не показывал своей незаинтересованности как другие взрослые, слушал внимательно и задавал уточняющие вопросы. Дик был рад, что его наконец-то слушали. Пусть даже и незнакомец, который так не называл своего имени, но Ричард почему-то знал, что он — важный. Очень важный. И, возможно, опасный. Ричард рос и менялся, а мужчина оставался. Во сне всё казалось естественным. Они гуляли по незнакомым садам, пили вино у камина, иногда мужчина брал гитару и пел на незнакомом, певучем языке. Ричард просыпался с ощущением тепла в груди и смутным желанием вернуться обратно, в этот призрачный мир, где он был кому-то нужен. За пять лет он сильно привязался к Прекрасному и Опасному. А потом в самый трудный момент для уже герцога Окделла, он исчез и больше не появлялся. Проблема возникла четыре года спустя, когда Ричард увидел этого человека наяву. Это случилось в день Святого Фабиана. Ричард стоял в шеренге мальчишек, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Осознание того, что его отправят домой с позором не радовала, но беспокоила куда меньше, чем собственное состояние. И вот Арамона приказывает поклониться, а потом... Дальше Ричард не успел додумать, ибо неожиданно раздался голос. Безумно знакомый и красивый. Ричард поднимает глаза и видит Его. Его Прекрасный незнакомец. Их взгляды пересеклись и Ричард осознал две вещи. Первая: прекрасный мужчина из его снов — это Рокэ Алва. Кэналийский Ворон. Кровник. Вторая: Ричард не чувствует ни капли ненависти. Это открытие было страшнее любой заразы. Он должен был ненавидеть Алву. Должен был мечтать о мести. Мать твердила об этом каждый день. А Ричард смотрел на человека, который разрушил его семью, и чувствовал только странное, до боли сладкое узнавание. Будто он вернулся домой после долгой разлуки. Не выдержав напряжения, Ричард просто вырубился. Ситуацию не упрощало и то, что теперь они жили под одной крышей. Рокэ Алва наяву оказался таким же, как во сне. Ироничным, колким, невыносимо прекрасным. Он заботился о Ричарде так, будто это было его жизненной миссией. Спасал из передряг, обучал фехтованию. И смотрел — всегда смотрел — так, что у Ричарда подкашивались колени. Не иначе сам Леворукий решил поразвлечься с судьбой юного герцога и устроить такие испытания на грани искушения. А Ричарду расхлёбывать все эти непонятные чувства. Оставалось только соответствовать родовому девизу — быть твёрдым и незыблемым. С первым у Ричарда было прекрасно: молодая горячая кровь бурлила по венам, разгоняя запретные желания, которые в обществе Алвы накалялись до предела (чего стоит все его рубашки с глубоким вырезом. Ричард, быть может, и управлял бы шпагой ловчее, если бы не отвлекался на красивые ключицы и чудесную бледную кожу). А вот второй навык — незыблемость — требовал серьёзной доработки. Потому что каждый раз, когда Рокэ приближался, когда его пальцы касались плеча или поправляли воротник, Ричарда накрывало волной такого смущения, что он забывал, как дышать. — У Вас черезвычно красное лицо, юноша, — заметил как-то Рокэ, застав Ричарда в коридоре. Тот стоял, прижавшись спиной к стене, и пытался прийти в себя после очередного прикосновения. — Вам нездоровится? — Всё в порядке, монсеньор, — выдавил Ричард, не поднимая глаз. — Не похоже. — Рокэ шагнул ближе, и от его близости у Ричарда закружилась голова. — Вы ещё сильнее покраснели. У Вас жар? — Это… это... Мне просто душно, — соврал Ричард, чувствуя, как щёки пылают. Рокэ смотрел на него долгим, пронзительным взглядом. А потом усмехнулся — той самой усмешкой, которую Ричард видел в сотне снов. — Как скажете, Дикон. Но если Вам станет хуже — Вы знаете, где меня найти. Он ушёл, а Ричард сполз по стене на пол и закрыл лицо руками. Леворукий, да за что? Почему именно он? Почему именно Алва? Ответа не было. Раньше были сны — такие яркие, такие желанные, такие невозможные. В них Рокэ говорил ему те слова, которые грели душу. В них они сидели у камина, и маршал играл на гитаре, и весь мир сужался до размеров этой комнаты, этого тепла, этого взгляда. А наяву ничего не происходит. И Ричард готов рыдать в истерике. Почему единственное, чего он желал из того, что снилось так не желало воплощаться в жизнь. Вместо таких сладких вещей Дикон притворяется. Что он просто оруженосец. Что он просто существует. Что он не влюблён в убийцу отца. Тьфу. Даже в мыслях это звучало как бред. Однажды, вернувшись от Штанцлера, Ричард застал Рокэ в кабинете. Маршал сидел в кресле, потягивая вино, и смотрел в огонь. Он не обернулся, когда дверь скрипнула. — Вы сегодня тише обычного, — заметил он. — Старый интриган опять промыл Вам мозги? — Он не, — захотелось уйти от ответа. Обсуждать такое с Алвой было банально некомфортно. Но и обманывать монсеньора не было желания. А потому Ричард решил выложить все карты.—Он говорил о долге. О том, что я должен ненавидеть Вас. Что Вы — враг всех Честных людей. Что… — Это конечно безумно интересно, но что думаете Вы? — перебил Рокэ, поворачивая голову. Ричард посмотрел на него. На эти глубокие синие глаза, которые видели его насквозь. На губы, которые целовали его во сне. На руки, которые столько раз подхватывали его, не давая упасть. — Я не знаю, — признался он. — Я должен ненавидеть. Но я не могу. Рокэ молчал долго. Потом встал, подошёл, опустился на корточки перед креслом Ричарда. — А если я скажу, что не надо? — тихо спросил он. — Мне было бы крайне неприятно осознавать, что человек, которого я так долго искал меня ненавидет. Я так давно мечтал, и когда я увидел тебя на площади я понял. Всё понял. И теперь я не намерен тебя отдавать никому. Ричард смотрел на него, не веря своим ушам. — Вы… Вы тоже? — Тоже, — кивнул Рокэ. — И это сводит меня с ума, Дикон. Я постоянно думаю о тебе. Это не даёт мне сосредоточиться, но я бы не хотел ничего менять. Он протянул руку и осторожно коснулся щеки Ричарда. Тот вздрогнул и плотнее прижался к ладони, напрашиваясь на ласку. — И что же нам теперь делать? — прошептал он. Рокэ улыбнулся — той самой, тёплой улыбкой, которую Ричард видел только во сне. — Для начала — перестать врать себе, — сказал он. — А потом… потом мы как‐нибудь разберёмся. Он поцеловал его. Так же, как в сотне снов — нежно, бережно, с бесконечной нежностью. Ричард отвечал, чувствуя, как как мир наконец-то встаёт на свои места. И реальность была куда слаще всех снов вместе взятых. Леворукий, видимо, решил, что его шутка удалась. А, может быть, это Создатель наконец сжалился над ними. Ричард не знал. Ему было всё равно. Потому что в объятиях Рокэ, пахнущих вином и морискими благовониями, он наконец-то был дома. Там, где ему и положено быть. А когда Рокэ подхватил его на руки и понёс в спальню Ричард наконец уверился, что не все вещие сны такие уж плохие, как думалось раньше.