Завтра будет теплее

— Шуо, закрывай глаза и спи, эта ночь будет спокойной. — Говорит ей отец, уходя из комнаты.  Она — Баошань Шуо — совсем маленькая, и ей совсем холодно. Руки и ноги у неё мелко дрожат под плотной тканью братских одеяний: их одежда всегда была теплее. Не только теплее её собственной, но и одеял. Возможно, ей так просто кажется. Возможно, она просто скучает. Но под их рубахами спится крепче и теплее.  Ткань ханьфу шуршит, когда её пальцы цепляются за тонкий хлопок, скрывающий болезненно бледную кожу, некрепким хватом. Шуо обнимает свои ноги, силясь уснуть и надеясь, что ночью кошмары к ней не придут. К ней приходят разные кошмары в разные дни, но каждый из них пугает одинаково. От каждого из них она открывает в панике глаза, озираясь по сторонам в поисках стенающих братьев, оживших после смерти и пришедших по их с отцом грешные, как говорит он сам, души. Шуо не знает, что значит «грешные», но она не думает, что это что-то хорошее. Чего-то хорошего её отец ей не говорил уже давно.  Острые коленки впиваются в живот, но Шуо старается не шевелиться, ведь если пошевелится, то потеряет те крохи тепла, которые так старательно копила.  Она надеется, что завтра будет теплее. Но она ещё не знает, что призрачный огонь не дает тепла и ощущать его толком не может.  Она ещё не знает, что кошмары — не самое страшное, что может произойти с ней ночью. 

***

Ему холодно. Холоднее, чем при жизни, больнее, чем при жизни. Он не знал, что боль может быть такой сильной. Шуо не думал, что такую сильную боль может выдержать человек.  Но сейчас он и не человек. И им уже не будет. Шуо точно помнит, как умер. Он помнит об этом каждую секунду дня и ночи — у него болит сердце. Шуо не чувствует его биения, но ясно ощущает в нем пульсацию.  Здесь много детей, но они не говорят. Шуо тоже не говорит. Их объединяет общий страх перед человеком в бинтах. Человек в бинтах приходит раз в какое-то время, забирает двух или трёх и уходит. Возвращается снова он уже один. Шуо не знает, как часто: здесь не восходит солнце, не исчезают закрывающие небо тучи, не пропадает кроваво-чёрный туман. Дни и ночи настолько же похожи, насколько и отличаются. Он не представляет, сколько провёл здесь времени. Не знает и того, как давно умер. Но знает, что сейчас очень холодно. Шуо не понимает, где это неведомое «здесь». Раньше он не видел… таких пустых лесов и настолько странные деревья.  У Шуо было много братьев. Всего их в семье шестеро, и он самый младший. Двое ушло из жизни ещё до его рождения. Ещё один — тот, что старше Бао-гэ на два года, — сбежал из дома, когда Шуо было три. Поэтому из пяти кровных братьев он помнит только Дагэ и Бао-гэ.  Они часто гуляли с Шуо. Дагэ реже, чем Бао, но с ним можно было зайти в лес глубже, убежать от дома дальше, залезть на большую-большую ель выше..! И деревья в их поселении, крупные, тянущиеся ветвями в сине-голубое небо, совсем не похожи на эти. Шуо скучает по Дагэ и Бао-гэ, по играм с ними и долгим прогулкам до ночи.  Всё было хорошо, пока в их деревню не пришла болезнь человеческого лица. Шуо плохо помнит, с кого всё началось. Но нечеловеческие стоны боли въелись в его голову отчетливо. Крики о помощи ещё людей, запах гниения — сейчас витающий меж сухих веток деревьев — и странное, тяжелое ощущение чего-то злого. Такое же неясное и злое Шуо чувствует от человека в белом. Иногда ему кажется, что он питается их, детей, страхом. Потому что еды здесь нет, животные тут не появляются, а почва, сухая и светлая, совершенно пуста. В ней много трещин. Шуо выучил их узоры наизусть, потому что больше ему заниматься нечем.  Ведь дети тут не говорят.  А ему всё ещё холодно. И Шуо всё ещё верит, что завтра — случайной удачей или, быть может, волей Богов — будет теплее. 

***

Шуо ненавидит Ци Жуна. Он его, блять, ненавидит всем небьющимся сердцем, всей своею неправильной натурой, всею существующей века душой, и единственное, что его держит от впадения в безумство — отсутствие должного количества духовной энергии. Подонки Ци Жуна хоть и бесполезные, но их много. Их много, и какими бы безмозглыми они ни были, несколько сотен на двоих призраков — даже достаточно сильных — заведомо выигрышно. Особенно, если учитывать внешние обстоятельства.  Особенно, если внешним обстоятельством является чудом сбежавший Ци, сука, Жун, каким-то божественным образом узнавший местоположение братской могилы Бао. Кто же знал, что он умеет читать?! Шуо не знал, что ненавидеть кого-то можно настолько сильно. Раньше он ненавидел только отца, теперь этот список сильно длиннее, но никто никогда не сможет обойти в нём лазурный фонарь, тухнущий в смраде падали.  Шуо не знал, что может потерять Бао.  Когда ты почти бессмертный, уже проживший более пяти сотен лет, трудно представлять себе потерю кого-то такого же долго живущего. Трудно даже думать о том, что твои скудные, рутинные будни могут в корне измениться за несколько чёртовых секунд. Несколько секунд взрыва. Взрыва обычного холма.  Снег хрустит под его ботинками. Он неспешно следует за вышедшим из-под контроля духом крысы.  К несчастью для Ци Жуна, Шуо знаком с чувством скорби. Он вырос уже призраком, и рядом с ним всегда были потерявшие кого-то важного люди. Его отец скорбел по погибшим сыновьям. Скорбел по сыновьям и убил своего последнего выжившего ребенка — дочь.  Лан Ин скорбел по своей жене и сыну. Скорбел по ним настолько, что угробил не только себя и их, но и целое поколение детей.  Хуа Чэн… он тоже скорбит по кому-то. Шуо не знает, по кому, но знает, что сильно. Этот человек важен. Важен для Хуа Чэна больше кого-либо. И ради него он продолжает жить.  Дух скрывается в кустах, и Шуо обходит их со стороны, совершенно не боясь упустить добычу.  Когда ушли Сян и Фай, по ним скорбели все призраки в городе. Благодаря Фаю и Шуо, и Бао, и Яньлинь обучены читать и писать. Благодаря ним, на самом деле, многие в призрачном городе обучились этому.  Именно поэтому Шуо прекрасно знает, что не спустит смерть Бао Ци Жуну с рук.  Ведь никто не скорбит так, как скорбит призрак. Он не чувствует тепла, впитывая силу низкоранговых духов и демонов. Но он и не должен — призрачные огни всегда обжигают холодом. Маленькие духи иногда отдают злостью и ненавистью, на которых и существуют. И уже это Шуо нужно. И уже с этим он станет сильнее.  С этим он сможет развеять Ци Жуна. Теплее завтра точно не будет.  Но, возможно, когда-нибудь потом Шуо станет легче. 

***

«Я желаю вам удачи и… счастья.» Шуо не думает, что когда-нибудь станет везунчиком. Он никогда не был удачлив — всё в его жизни происходило по воле случая. Несчастливого случая, чаще всего. Ему везло только с людьми. Самой большой его удачей была встреча с Хуа Чэном. То, что он до неё в принципе дожил, что его не похоронили там, на горе Тунлу, как остальных детей.  И то, конкретно удачи Шуо в этом было мало. Хуа Чэн решил им помочь. Он случайно их встретил и захотел спасти. Не только Шуо, но и Шуо в том числе.  Лишь поэтому он снова встретил Бао. Только из-за этого он познакомился с Яньлинь.  Шуо не думает, что ему нужно обладать удачей. Он знает, вероятно, самого удачливого человека — призрака, но в данном контексте это не имеет никакого значения — на всём свете, и абсолютно точно может сказать, что счастливым его не назовешь.  Призрачный город пестрит яркими огнями разных цветов. Он переполнен разными жителями, разномастными призраками и демонами, и каждый из них живёт свое посмертие. А пока своё посмертие живут они, сам город живёт свою жизнь.  Он пережил многих. Он переживёт многих.  Шуо думает, что призрачный город переживёт и его самого, рано или поздно.  Шуо не думал, что он останется последним.  Шум городской жизни отдаляется всё дальше, становится всё тише. Его сменяет полюбившаяся в последние года тишина леса. Шуо должен радоваться. Шуо должен быть счастлив, он не должен скорбеть, Яньлинь бы не хотела, чтобы он скорбел, но— Теперь Шуо нужно постараться, чтобы продолжать «оставаться».  Ветви дрожат, скрипят, гудят, формируя небольшой лес. Шуо слабо, криво улыбается, опираясь спиной о ствол высокой, только выросшей ели. Он бы хотел залезть, но, увы, никто не сможет ему помочь. Никто его не подсадит, не подстрахует и не словит, если маленькое, хрупкое девичье тело сорвётся с ветвей.  Её сознание рисует образы Бао и Яньлинь. Они не говорят с ней сейчас, но это одно из старых воспоминаний — когда у Шуо только начали выпадать зубы.  Потом он поймет, что это не столько образы и иллюзии, сколько опасное оружие. Хорошая сила. Отличное преимущество.  Но сейчас с Шуо сидят Бао и Яньлинь. И хоть ему не становится теплее — почва, всё же, холодная — она знает, что Яньлинь сейчас в лучшем мире. А ещё Шуо знает, что завтра теплее не станет.  Поэтому радуется прохладе уличного воздуха и дуновениям колышущего ветви деревьев ветра, всё глубже погружаясь в воспоминания. 

***

Боль зова крадётся громким шепотом и застилающей разум яростью. Она переходит на мысли и цели, перехватывает рассуждения и понимание происходящего, закрывает глаза и запирает всё человечное где-то внутри, оставляя только инстинкты.  А ещё злость. Ненависть. Скорбь. Возможно, её она не хочет оставлять, но это чувство потери настолько глубоко въелось в призрачную натуру Шуо, что вывести не удалось. И не удастся. Ведь никто не скорбит так, как это делает призрак.  У Шуо перед глазами не недавно починенный храм Пуци, а высокие, страшные, длинными ветвями тянущиеся к нему деревья, жаждущие вновь взять его, ослабшего после недавнего нападения, схватить крепко-крепко да подвесить. Чтобы он снова ждал своей очереди. Но Жэнь Сун не станет просто ждать.  Он будет рвать и метать, он воздвигнет свой безопасный лес, спрячется в нём от темных волос и пылающих пустотой глаз, от изорванных золотистых одежд и холодных, безжалостных рук самого мерзкого правителя, погубившего детей своих подчиненных. Потому что сами дети, хоть и родились во время его правления, не успели вверить самонарекшемуся королю свою жизнь. И посмертие. И, вероятно, хорошо, что они этого не сделали. Плохо, что это ни на что не повлияло.  Что-то шумит. Шуо слышит детский плач и крики. Призрак в бинтах здесь? Как скоро на горизонте появится предвещающее смерть белое, как скоро под ним будет проходить он, как долго ему ещё осталось терпеть эту боль?  У Шуо болит сердце: болит дыра, что от него осталась, болят края раны, когда-то обволакивающей тупой, незаточенный кинжал, болит мышца, без работы которой он вырос. Крики стихают, плач затихает, но шум из головы не уходит. Боль не уходит тоже. Но Жэнь Сун сильный. Он сможет защититься — Шуо не хочет отпускать нить.  Тело ощущается более сильным, быстрым. Возможно, это адреналин, и оно такое из-за него, но Жэнь Суну нет до такого дела. Он толком не видит, но всё ещё ориентируется в пространстве. Человек в желто-белом уже не ориентируется в пространстве. Шуо его держит, не давая возможности двигаться.  Никто больше не умрет. Где Бао? Шуо защитит и его, и они всегда будут рядом, они не будут отпускать красную нить..— Ствол дерева принимает удар на себя. Жэнь Сун шипит, его трясет. Ему кажется, что с лицом что-то не то, будто что-то вот-вот случится, словно…  Нет. Он не видит ничего. Где призрак в белом? Где Бао? Почему он остался здесь один? У Шуо болит спина, и тянет щёки. Он же не мог… — БАО! — его слёзы рвутся наружу.  Жэнь Сун — древний демон. И чем старше личность, тем ей сложнее переживать утрату.  Он запускает длинные когти в волосы, тянет, тянет и тянет, рвёт их, но не приходит в сознание. Ему больно, и он понимает, что не является причиной этой боли.  — ГДЕ МОЙ БРАТ?!  Шуо продолжает кричать, мотая головой из стороны в сторону: ветви деревьев пусты, там нет детей, он остался один. Где его гэгэ?  Крик застывает у него в горле, слёзы не перестают течь, но взгляд всё ещё не фокусируется ни на чем. Ни на обеспокоенном лице Лан Цяньцу, ни на том, что этот лес — не лес горы Тунлу. И Шуо всё ещё больно.  Ему холодно и страшно. Страх сжимает легкие, и Жэнь Сун шепчет что-то неясное, глупое, бессмысленное под нос, зная, что его не услышат. Что Бао не придёт. Что тепло не станет.  Когда кто-то перехватывает его руки, не давая царапать испачканные кровавыми слезами щёки, он не верит. Думает, что это странная галлюцинация.  Но боль постепенно сменяется смирением.  И Шуо становится тепло.  Шуо верит, что Лан Цяньцу его защитит.  Он цепляется за желтовато-белые одежды, притягивает бога ближе к себе, греясь, потому что ему не причинят боли.  Возможно, это не конец. Жэнь Сун знает, что это не конец, но сейчас ему так тепло, и объятия с Лан Цяньцу ощущаются так правильно…  Шуо не хочет, чтобы они заканчивались. Не сейчас.  Сейчас ему наконец-то тепло.