Revamp

Нежный утренний свет заливал комнату, танцуя в белых занавесках и озаряя своим сиянием двоих на кровати. Чимин, словно ангел, сотканный из облаков, лежал на мягких подушках, его тёмные волосы рассыпались по простыне, а в глазах, полных нежности, отражалась сама любовь. Напротив него, так близко, что можно было почувствовать его дыхание, лежал парень. На его шее, словно капля крови, висел красный амулет, сияющий в лучах солнца. Его глаза, глубокие, как океан, смотрели на Чимина с такой теплотой и обожанием, что сердце замирало. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь тихим шепотом влюбленных и шелестом занавесок на ветру. Они смотрели друг на друга, не в силах оторваться, слов не нужно было, их взгляды говорили обо всем: о любви, о страсти, о нежности, о том, что они нашли друг друга в этом огромном мире. Чимин протянул руку, чтобы коснуться его лица, словно хотел убедиться, что он настоящий. Парень улыбнулся, его улыбка была такой теплой и ласковой, что Чимину захотелось затеряться в ней навсегда. — Это ведь не сон? — прошептал Чимин, его голос дрожал от волнения, — Ты настоящий? — Запомни. Меня зовут… Чонгук.

***

Рассвет только начинал пробиваться сквозь тяжелые шторы, окрашивая комнату в холодные, синеватые тона. В студии антикварного магазина царила та особенная, звенящая тишина, которая бывает только в часы, когда город замирает между глубоким сном и пробуждением. Чимин вздрогнул, когда резкий поток прохладного воздуха из микропроветривания коснулся его шеи. Он проснулся не сразу — сознание медленно всплывало из вязкого сна, вызванного крайним истощением. Его голова покоилась на согнутой руке, прямо поверх раскрытого блокнота, а пальцы левой руки всё ещё сжимали зажатый между ними карандаш. Он медленно поднял голову, чувствуя, как затекли мышцы спины и шеи. Тело казалось чужим, тяжелым, словно налитым свинцом. Веки были припухшими, а в глазах стояло неприятное жжение от долгого сидения перед лампой, которая теперь бесполезно светила тусклым желтым пятном, проигрывая наступающему утру. Чимин шумно выдохнул, пытаясь сбросить остатки дремоты, и в этот момент ощутил странную, щекочущую влагу под носом. Он подумал, что это просто насморк от сквозняка, и шмыгнул носом, но ощущение только усилилось. Прежде чем он успел поднять руку, чтобы вытереть лицо, тяжелая, ярко-алая капля сорвалась вниз. Она упала идеально точно — в самый центр эскиза, над которым он бился последние несколько суток. Растекаясь по плотной бумаге, кровь мгновенно впиталась. Чимин замер. Он смотрел, как вторая капля, ещё более тяжелая и густая, медленно набухает и срывается следом, разбиваясь о бумагу яркими брызгами, похожими на лепестки дикого мака. В голове у Чимина стоял легкий гул. Он поднес пальцы к лицу, и подушечки мгновенно окрасились в теплый багрянец. Он не спешил останавливать кровь. Какое-то мгновение парень просто завороженно наблюдал, как его собственное изнеможение обретает физическую форму, оскверняя плод его долгих трудов. В лучах восходящего солнца капли на блокноте поблескивали, словно драгоценные камни, брошенные на алтарь искусства. Только когда капля попала на его ладонь, Чимин окончательно пришел в себя. Он судорожно выдохнул, прижал ладонь к носу и, запрокинув голову, откинулся на спинку стула, глядя в потолок, где плясали первые золотистые блики нового дня. Чимин поднялся, придерживая у лица комок измятых салфеток, которые подвернулись под руку на краю стола. Ноги после многочасового сна в неудобной позе слушались плохо, и каждый шаг по мягкому ворсу ковра отдавался глухим эхом в висках. В ванной комнате свет включился с резким, почти болезненным щелчком. Яркие лампы, отражаясь от белого глянца плитки, на мгновение ослепили его. Чимин зажмурился, тяжело оперся ладонями о края раковины и наконец посмотрел на своё отражение. Вид был пугающим, но в этой измученности была своя болезненная эстетика. Кожа казалась почти прозрачной, фарфоровой, на фоне которой алые дорожки крови выглядели неестественно ярко. Взгляд был затуманенным и глубоким, с темными тенями усталости, залегшими под нижними веками. Темные пряди волос спутались и спадали на лоб, одна из них испачкалась в крови, запекшись тонкой темной иглой. Он включил ледяную воду. Звук бегущей струи заполнил пространство, смывая тягостную тишину. Чимин набрал полные пригоршни воды и прижал их к лицу. Холод обжег кожу, заставляя легкие непроизвольно расшириться в глубоком вдохе. Он смывал следы ночной работы. Красные разводы таяли под напором воды, превращаясь в нежно-розовую дымку и исчезая в сливе. Оцепенение постепенно уходило, сменяясь бодрящим покалыванием. Запах железа сменился ароматом дорогого мыла с нотками сандала и цитруса. Чимин взял чистое белое полотенце и аккуратно промoкнул лицо, стараясь не тревожить нос. Кровь наконец остановилась, оставив после себя лишь легкую сухость и едва заметную припухлость губ. Пак сбросил с плеч легкий шелковый халат, который тут же бесформенным облаком осел на кафель, и шагнул в душевую кабину. Когда первые струи горячей воды коснулись его плеч, Чимин невольно вскрикнул — кожа была слишком чувствительной после изматывающей работы. Но уже через секунду он расслабился, подставляя затылок под тяжелые, почти осязаемые капли. Пространство мгновенно заполнилось густым, влажным туманом, который смягчал резкие черты ванной комнаты и прятал Чимина от внешнего мира. Гул воды в ушах вытеснил навязчивые мысли о незаконченных эскизах и сорванных дедлайнах. Вода стекала по его спине, смывая невидимый груз усталости. Он стоял, опустив голову, и смотрел, как капли разбиваются о его ключицы, блестя в свете ламп, словно россыпь мелких алмазов. Чимин взял гель для душа с ароматом вербены и мяты. Резкий, бодрящий запах ударил в нос, окончательно прочищая сознание. Он медленно намыливал руки, проходясь по предплечьям и плечам, чувствуя каждый изгиб своего тела, которое он так долго игнорировал ради творчества. Белоснежная пена казалась ему похожей на облака, которые он часто рисовал на полях своих тетрадей. Он тщательно промыл волосы, втирая шампунь в кожу головы массирующими движениями, пока не почувствовал приятное тепло. Выключив воду, Чимин ещё несколько секунд стоял в тишине, слушая, как последние капли срываются с крана. Кожа стала розоватой, дышащей и невероятно мягкой. Он вышел из кабины, окутанный облаком пара, и посмотрел в запотевшее зеркало. Провел ладонью по стеклу, очищая небольшой участок. Теперь на него смотрел не измученный художник с окровавленным лицом, а человек, нашедший в себе силы начать всё заново. Тело наполнилось легкой, звонкой энергией, а разум — чистотой, сравнимой с чистым листом блокнота, который ждал его на рабочем столе. Он поправил волосы, откидывая их назад, и нанес на лицо увлажняющий крем мягкими, балетными движениями пальцев. Взгляд его стал острее. Несмотря на слабость во всем теле, внутри просыпалось странное вдохновение — то самое, которое приходит только после того, как ты дошел до своего предела. Выйдя из ванной, Чимин чувствовал себя так, словно сбросил старую кожу. Влажный пар тянулся за ним по коридору, но в спальне уже вовсю хозяйничало утро. Воздух здесь был сухим и прохладным, наполненным ароматом свежего постельного белья и едва уловимым запахом бумаги из рабочей зоны. Он подошёл к гардеробу — массивному, из темного дерева, который скрывал в себе его повседневную «броню». Сегодня ему не хотелось ничего вычурного. Хотелось простоты, которая бы не отвлекала от мыслей, но подчеркивала его внутреннюю собранность. Он выбрал классические брюки из плотной, но мягкой ткани. Ткань приятно холодила чистую кожу. Чимин застегнул ремень, чувствуя, как одежда привычно облегает бедра, возвращая ощущение контроля над собственным телом. Дальше, выбор пал на лёгкую рубашку цвета слоновой кости из тончайшего хлопка. Она была почти невесомой, слегка прозрачной на свету. Когда он набрасывал её на плечи, ткань нежно коснулась еще тёплой после душа спины. Чимин замер перед напольным зеркалом, застегивая пуговицы — медленно, снизу вверх. Его пальцы двигались уверенно и грациозно. Он намеренно оставил пару верхних пуговиц расстегнутыми, открывая изящную линию шеи и ключиц, которые всё еще хранили розоватый оттенок от горячей воды. Манжеты он аккуратно подвернул до предплечий, обнажая тонкие запястья — жест, характерный для него, когда он готов был приступить к работе или серьезному разговору. Заправив край рубашки в брюки, он расправил складки, добиваясь того самого расслабленного, но безупречного силуэта. В комнате стало совсем светло. Чимин бросил короткий взгляд на рабочий стол, где всё ещё лежал открытый блокнот с запекшейся каплей крови. Теперь это пятно не казалось ему трагедией — скорее, личной печатью, моментом истины, запечатленным в истории его творчества. Он обулся в кроссовки, бросил последний взгляд на свое отражение и коротко улыбнулся самому себе. Тёмные брюки придавали ему строгости, а легкая рубашка — той самой воздушности, которой всегда славился его стиль. Тихий шелест ткани его рубашки сопровождал каждый шаг по лестнице. Кухня встретила Чимина прохладой и ароматом молотых зерен, который всегда витал здесь с вечера. Солнечный свет уже вовсю заливал гранитные столешницы, заставляя кухонную утварь сиять чистотой. Первым делом он подошёл к телевизору, закрепленному на стене напротив обеденной зоны. Щелчок пульта — и пространство наполнилось негромким гулом утренних новостей и легкой джазовой заставкой. Чимин не особо вслушивался в слова дикторов, ему просто был необходим этот фоновый шум города, чтобы окончательно почувствовать связь с реальностью после ночного добровольного заточения в студии. Движения парня на кухне напоминали танец. Негромкий стук ножа о деревянную доску, шипение масла на сковороде и ритмичное бульканье кофемашины сливались в уютную домашнюю симфонию. Вскоре к аромату кофе примешался аппетитный запах поджаренного хлеба и свежих овощей. Он решил приготовить что-то простое, но эстетичное — воздушный омлет и тосты с авокадо. Пока яйца взбивались в пышную пену, Чимин краем глаза наблюдал за кадрами на экране: яркие заголовки, прогноз погоды, улыбающиеся ведущие. Всё это казалось таким далеким от того мрачного и глубокого мира, в котором он находился всего пару часов назад, глядя на каплю крови в своем блокноте. Когда завтрак был готов, он выложил всё на тонкую фарфоровую тарелку, добавив веточку зелени для идеального контраста. Поставив дымящуюся чашку кофе рядом, Чимин наконец присел за стол. Телевизор вещал о начале нового дня в Сеуле, о пробках и планах на выходные. Чимин сделал первый глоток обжигающего напитка и почувствовал, как тепло разливается по телу. Взгляд его стал спокойным. Он смотрел в окно, где за стеклом просыпался мир. Завтрак придал ему сил, и та легкая слабость, что окутывала его утром, окончательно отступила. Чимин убрал посуду и в последний раз взглянул на свое отражение в зеркале холла: рубашка сидела идеально, а взгляд стал ясным и сосредоточенным. Он направился к массивной входной двери, за которой уже начинал шуметь город. Его студия-магазин была для него не просто работой, а продолжением его души, местом, где хаос ночных эскизов превращался в осязаемую красоту для других. Чимин подошёл к прозрачной стеклянной двери. Солнечные блики играли на её поверхности, скрывая на мгновение то, что происходило внутри. Он протянул руку к небольшой двусторонней табличке, висевшей на изящном шнурке. Легким, почти невесомым жестом он перевернул её. Слово «Closed», обращенное к миру всю ночь, исчезло, и его место заняло лаконичное и приветливое «Open». Чимин на мгновение задержался у двери, глядя сквозь стекло на прохожих. Люди спешили по своим делам, кутаясь в пальто и попивая кофе на ходу, даже не подозревая, какая драма разыгралась в этих стенах всего несколько часов назад. Он глубоко вдохнул, расправил плечи и отошел вглубь зала. Теперь, когда вывеска была перевернута, он был готов принимать гостей, улыбаться и обсуждать искусство. Несмотря на то, что утро уже вступило в свои права, и за дверью зазвучали первые звуки просыпающейся улицы, мысли Чимина вернулись к предмету, который требовал не меньшей концентрации, чем его собственные эскизы. На его рабочем столе, в зоне, залитой мягким светом бестеневой лампы, ждала своего часа старинная ваза госпожи Ли. Это было произведение искусства династии Чосон — хрупкая, как первый лед, керамика с едва уловимым голубоватым оттенком. Время не пощадило её, оставив сеть мелких трещин и глубокий скол у самого горлышка. Чимин надел тонкие латексные перчатки, которые плотно облегали его изящные пальцы. Работа реставратора не терпит суеты, и парень погрузился в неё с головой, словно медитируя. Он разложил перед собой тончайшие кисти, маленькие шпатели и баночки с особым составом. Сегодня он работал в технике, напоминающей кинцуги, но в более деликатном, почти невидимом исполнении. Парень заполнял трещины специальной смолой, смешанной с тончайшим фарфоровым порошком, чтобы вернуть вазе её былую целостность. Чимин наклонился почти вплотную к сосуду. Его дыхание было ровным и тихим. Он аккуратно убирал излишки состава, следя за тем, чтобы восстановленная линия идеально повторяла изгиб мастера, жившего столетия назад. Для Чимина реставрация была сродни исцелению. Когда его кисть касалась холодного фарфора, он чувствовал странную связь с историей этой вещи. Ваза госпожи Ли видела поколения семей, праздники и печали, и теперь под его руками она словно оживала. «Красота не в отсутствии изъянов, а в том, как мы их принимаем», — пронеслось у него в голове. Телевизор на кухне продолжал что-то тихо бормотать, но здесь, в мастерской, время остановилось. Солнечный луч упал на бок вазы, заставляя свежий реставрационный шов едва заметно блеснуть. Чимин удовлетворенно прищурился — работа продвигалась идеально. Госпожа Ли будет в восторге, а сам он чувствовал, что через восстановление этой старой вещи он по кусочкам восстанавливает и свой собственный внутренний мир после тяжелой ночи. Звон колокольчика над дверью, чистый и мелодичный, мгновенно разрушил тишину мастерской. Чимин вздрогнул, но не от испуга, а от неожиданно быстрого перехода из мира прошлого в настоящее. Он аккуратно отложил тончайшую кисть на специальную подставку и стянул перчатку с правой руки. В дверях, залитая мягким утренним светом, стояла госпожа Ли. Она всегда выглядела безупречно: строгий костюм кофейного цвета, аккуратно уложенные седые волосы и неизменный шлейф аромата старой пудры и сухой лаванды. — Доброе утро, Чимин-а, — её голос прозвучал мягко, но в нём чувствовалось волнение. Она знала, в каком состоянии принесла вазу, и, кажется, боялась услышать приговор. Чимин поднялся навстречу, расплываясь в той самой теплой, искренней улыбке, которая заставляла его глаза превращаться в узкие щелочки. — Доброе утро, госпожа Ли. Вы как раз вовремя. Я только что завершил основной этап. Он жестом пригласил её подойти к рабочему столу. Женщина приблизилась, затаив дыхание, и поправила очки в тонкой золотой оправе. Ваза стояла под лампой, словно драгоценный артефакт. Свет падал на её бока так, что скол, который раньше бросался в глаза, теперь практически исчез, превратившись в едва заметную, благородную «нитку», напоминающую природную вену на мраморе. Госпожа Ли медленно протянула руку, но замерла в сантиметре от фарфора, боясь коснуться. Её глаза заблестели. — Ох, Чимин… Это чудо. Она выглядит так, будто никогда и не знала боли. Ты вернул ей душу. Чимин стоял рядом, заложив руки за спину. В этот момент он почувствовал, как вся ночная усталость окончательно обесценились перед этой простой человеческой благодарностью. — Она просто очень хотела быть целой, — тихо ответил он, взглянув на свои руки, — Я лишь немного помог ей вспомнить, какой она была. Госпожа Ли повернулась к нему и внимательно посмотрела на парня. Её мудрый взгляд на мгновение задержался на его бледном лице и легких тенях под глазами, которые не смог скрыть даже бодрящий душ. — Ты слишком много отдаешь себя этим вещам, дорогой. Береги себя. Мастер, который исцеляет, сам должен быть полон сил. Чимин лишь кротко кивнул, принимая её заботу. Он завернул вазу в мягкую папиросную бумагу и бережно уложил в коробку, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло. Госпожа Ли ещё долго не выпускала из рук заветную коробку, прижимая её к себе так бережно, словно внутри находилось живое существо. Она снова и снова повторяла слова благодарности, а её голос подрагивал от искреннего облегчения. У самого выхода она обернулась и ещё раз кивнула Чимину — в этом жесте было столько уважения к его таланту, что парень почувствовал, как по коже пробежали приятные мурашки. Когда дверь за ней закрылась, и звон колокольчика окончательно затих, в студии воцарилась совсем иная тишина — не гнетущая и тяжелая, как ночью, а легкая, наполненная смыслом. В воздухе всё ещё витал тонкий аромат её лавандовых духов, который удивительно гармонично сочетался с запахом свежего кофе из кухни. Пылинки кружились в широких солнечных столбах, пронизывающих мастерскую, и Чимину на мгновение показалось, что всё пространство вокруг него светится. Чимин остался один. Он медленно подошёл к своему рабочему столу и окинул его взглядом. Инструменты были аккуратно разложены, баночки закрыты, а пустое место, где только что стояла ваза, казалось теперь окном в новую историю. Он снял вторую перчатку и провёл ладонью по гладкой поверхности стола. Усталость всё ещё сидела где-то глубоко в костях, но это была «правильная» усталость — та, что приходит после завершенного дела. Чимин подошёл к окну и на мгновение прислонился лбом к прохладному стеклу. Город за окном жил своей суетливой жизнью, но здесь, в его маленьком храме искусства, время текло по его собственным правилам. Он знал, что сейчас вернется к тому самому блокноту с каплей крови, но теперь он не будет злиться на свою неосторожность. Он просто возьмет карандаш и впишет этот случайный алый штрих в новый, ещё более прекрасный эскиз. Тишину мастерской внезапно разрезал резкий, требовательный звон телефона. Чимин вздрогнул — этот рингтон был закреплен лишь за одним человеком, и его звук всегда вызывал в груди странную смесь тревоги и глухого раздражения. ​На экране высветилось имя: «Юнги». ​Чимин замер, глядя на мигающие буквы. В памяти мгновенно всплыли воспоминания, от которых он так старательно убегал всю эту бессонную ночь. Он не хотел слышать этот низкий, хриплый голос, не хотел снова погружаться в их сложные, выматывающие отношения. Палец завис над красной кнопкой, но какая-то неведомая сила — то ли привычка, то ли остатки былой привязанности — заставила его сдвинуть слайдер в сторону принятия вызова. ​Он медленно поднес трубку к уху, чувствуя, как сердце предательски ускоряет бег. ​— Слушаю, — тихо произнёс Чимин, стараясь, чтобы его голос звучал максимально отстраненно и холодно. Чимин стоял, вцепившись пальцами в край стола, и чувствовал, как внутри закипает горькая обида. Голос Юнги в трубке — глубокий, с легкой хрипотцой — казался ему сейчас чужим и колючим, словно разбитое стекло. — Зачем ты звонишь? — Чимин прервал его на полуслове, его голос дрожал от напряжения, — Я же просил. Я не хочу иметь с тобой ничего общего, Юнги. Больше никаких встреч, никаких разговоров. Оставь меня в покое. Он уже собирался нажать на сброс, когда тихий, почти умоляющий тон на том конце провода заставил его замереть. — Чимин… подожди. Пожалуйста, не клади трубку, — выдохнул Юнги, — Я знаю, что я последний человек, которого ты хочешь слышать. И я клянусь, это последний раз. Только одно одолжение. Сделай это для меня, и я обещаю: я навсегда исчезну из твоей жизни. Ты больше никогда обо мне не услышишь. В мастерской снова стало невыносимо тихо. Чимин смотрел на свои руки — те самые руки, которые только что кропотливо восстанавливали старинную вазу. Сердце болезненно сжалось. Предложение Юнги звучало как избавление, но в то же время в нём сквозила какая-то пугающая финальность. — Последнее одолжение? — эхом повторил Чимин, чувствуя, как утренняя уверенность медленно покидает его, — И тогда ты действительно уйдешь? Он ждал ответа, боясь и одновременно желая услышать это «да», которое навсегда разделит их миры. — Да, — голос Юнги прозвучал пугающе спокойно, почти безжизненно, — Клянусь. Ты получишь ту свободу, о которой просил. Мне просто нужно, чтобы ты забрал одну вещь. Она не должна оставаться у меня. Чимин закрыл глаза, прислонившись лбом к холодному оконному стеклу. Предложение Юнги было похоже на сделку с дьяволом: цена спокойствия — последняя встреча. — Хорошо, — выдохнул Чимин, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел, — Что это? И где мы встретимся? Юнги продиктовал адрес — поместье на окраине города, где они когда-то проводили часы, скрываясь от всего мира. Место, которое Чимин старательно вычеркивал из памяти. — Будь там через час, — бросил Юнги и отключился. Короткие гудки в трубке больно ударили по барабанным перепонкам. Чимин медленно опустил руку. Он посмотрел на свою безупречную рубашку цвета слоновой кости, на свои чистые руки. Всего час назад он чувствовал себя обновленным, но теперь тень Юнги снова накрыла его, как тяжелое грозовое облако. Он вернулся к рабочему столу, на мгновение задержал взгляд на блокноте. Пятно крови уже окончательно высохло, став темно-коричневым, почти черным. Чимин решительно захлопнул блокнот. Он снял фартук, поправил воротник рубашки и подошёл к двери. Рука потянулась к вывеске «Open», на мгновение замерла, но после перевернул. Он просто выйдет на час, чтобы навсегда закрыть одну-единственную дверь в своём сердце. Выходя на улицу, он почувствовал, как прохладный ветер ударил в лицо. Город шумел, жил и дышал, а Чимин шёл к своей машине, зная, что этот разговор станет последним штрихом в их долгой и мучительной истории. Как реставрация вазы — иногда нужно просто заполнить трещины и отпустить, чтобы вещь могла жить дальше, пусть и со шрамами. Чимин вёл машину, почти не чувствуя руля. Городской шум постепенно стихал, сменяясь размеренным шелестом шин по старой асфальтированной дороге, которая вела прочь от стеклянных высоток и суеты. Дорога извивалась серой лентой среди просыпающихся пригородных рощ. Здесь утро ещё не успело полностью вступить в свои права, и низины были залиты густым, молочно-белым туманом. Деревья вдоль обочины стояли неподвижно, их ветви, ещё не покрытые густой листвой, казались тонкими графитовыми штрихами на фоне бледного неба. Солнце, стоявшее уже достаточно высоко, с трудом пробивалось сквозь дымку, создавая иллюзию того, что Чимин едет сквозь бесконечное сияющее облако. Свет был рассеянным, мягким, лишенным теней — таким же призрачным, как и его надежды на спокойное утро. Чем ближе он подъезжал к указанному месту, тем более диким и заброшенным казался пейзаж. Поместье Юнги располагалось на самом отшибе, там, где город окончательно сдавался под напором старого леса. Вскоре впереди показались кованые ворота. Они выглядели как вход в иное измерение. Потемневший от времени металл был оплетен сухими стеблями прошлогоднего плюща, который напоминал костлявые пальцы, цепляющиеся за жизнь. Само поместье, выполненное в строгом викторианском стиле с элементами традиционной корейской архитектуры, возвышалось на холме, словно молчаливый страж. Его серый камень казался почти черным от сырости. Здесь не пели птицы. Только ветер свистел в кронах вековых сосен, окружавших дом плотным кольцом, отрезая его от остального мира. Чимин припарковал машину у самого входа. Гравий громко хрустнул под колесами, нарушая эту звенящую, почти кладбищенскую тишину. Парень заглушил мотор и на мгновение замер, положив руки на руль. Его светлая рубашка и чистый образ теперь казались здесь чем-то инородным, слишком ярким для этого места, застывшего в вечных сумерках. Поместье пахло землей, хвоей и чем-то неуловимо знакомым — тем самым ароматом горького табака и старых книг, который всегда исходил от Юнги. Чимин глубоко вздохнул, собирая остатки мужества, и открыл дверцу. Каждый его шаг к тяжелой дубовой двери отдавался в груди глухим стуком. Он шёл туда, куда зарекался больше невозвращаться, и само небо над поместьем, затянутое серой пеленой, казалось, сопереживало его немому отчаянию. Тяжелая дубовая дверь поддалась с глухим, измученным стоном, словно само поместье протестовало против присутствия живого и теплого света, который принес с собой Чимин. Внутри царил полумрак, густо замешанный на запахе пыли, старого дерева и того самого терпкого холода, который всегда следовал за Юнги по пятам. ​ ​Чимин прошёл вглубь просторного холла. Его шаги по паркету звучали слишком громко, почти вызывающе. Юнги сидел в дальнем углу гостиной, в глубоком кресле, обтянутом темной кожей. Его фигура почти сливалась с тенями, и только бледные кисти рук, лежащие на подлокотниках, и кончик тлеющей сигареты выдавали его присутствие. Он выглядел как человек, который не спал вечность. Резкие скулы, взлохмаченные черные волосы и взгляд — тяжелый, лишенный блеска, направленный куда-то сквозь Чимина. Чимин в своей светлой, почти сияющей рубашке казался здесь случайным солнечным зайчиком, по ошибке застрявшим в склепе. ​— Ты пришёл, — голос Юнги был тихим и сухим, как шелест опавшей листвы. Он не поднялся, лишь слегка повернул голову. ​ ​— Я здесь. Давай закончим с этим, — Чимин остановился в нескольких метрах, не желая подходить ближе, чем того требовала необходимость, — Что за вещь ты хотел отдать? Юнги медленно потянулся к стене, которая оставалась в тени, и снял оттуда прямоугольный предмет, обернутый в плотную темную ткань. Он поставил его на пол, прислонив к креслу, и одним резким движением сорвал покров. Чимин невольно сделал шаг назад, и его дыхание перехватило. Это была картина. Огромный холст, написанный маслом с такой пугающей детализацией, что казалось, будто изображенный на нём человек дышит. С полотна на Чимина смотрел невероятно красивый молодой человек. Его черты были точеными, почти неземными, а взгляд глубоких глаз — пронзительным и печальным. Небрежно растрепанные волосы, которые казались мягкими даже на холсте, и легкая, едва уловимая полуулыбка, застывшая на губах. На нём была простая белая рубашка, удивительно похожая на ту, что была сейчас на самом Чимине. Юнги использовал технику светотени так искусно, что лицо парня словно выступало из темноты, освещенное призрачным лунным светом. Каждый мазок был пропитан какой-то болезненной нежностью. — Кто это? — шепотом спросил Чимин, не в силах отвести глаз от портрета. Он никогда не видел этого парня раньше, но чувствовал от картины странное, почти мистическое тепло. — Это мой лучший эскиз, который я так и не решился превратить в жизнь, — голос Юнги дрогнул, впервые за весь разговор, — Забирай его. Пусть эта красота живет в твоем светлом доме, а не гниет в моем подземелье. Это и есть мое одолжение. Освободи его… и меня вместе с ним. Чимин подошел и коснулся кончиками пальцев рамы. Дерево было сухим и холодным. Он понял: этот портрет — не просто подарок, это символ всего того несбывшегося и прекрасного, что Юнги так и не смог выразить словами. Чимин уже собирался подхватить холст, когда его профессиональный взгляд, наметанный годами работы с антиквариатом, зацепился за дефект. Он замер, и сердце его болезненно сжалось. Портрет был прекрасен, но он был ранен. При ближайшем рассмотрении, когда свет из открытой двери упал на полотно под углом, стали видны пугающие детали. По диагонали, прямо через безупречно написанную ключицу незнакомца, проходила глубокая царапина. Она не просто повредила слой краски — она рассекла холст, оставив рваные края, из которых сиротливо торчали нити основы. В нижнем углу краска начала шелушиться и осыпаться мелкими чешуйками, обнажая серый, безжизненный грунт. Казалось, картина буквально рассыпалась от горя или долгого пребывания в сырости этого склепа. Кое-где по краям виднелись темные следы, подозрительно похожие на брызги вина или застарелые подтеки воды, которые въелись в лак, затуманив изначальные цвета. Чимин медленно провел пальцем в миллиметре от поврежденного холста. В нем снова проснулся тот самый мастер, который сегодня утром возвращал к жизни вазу госпожи Ли. Только теперь задача была куда сложнее и интимнее. — Юнги… — голос Чимина окреп, в нём появилось негодование, — Как ты мог допустить такое? Она же умирает. Юнги лишь горько усмехнулся, не поднимая глаз. — Я же сказал: в этом доме всё гниет. Даже то, что я любил. Я не мастер, Чимин. Я умею только создавать и разрушать. Исцелять — это твоя работа. — Я забираю её, — твердо сказал Чимин, — Я верну ей ту жизнь, которую ты у неё отнял. Бережно подхватив тяжелый холст, Чимин направился к выходу. Портрет неизвестного парня, прижатый к его груди, казался удивительно легким. Уходя, он чувствовал на своей спине взгляд Юнги, но теперь он знал: когда он переступит порог, за ним закроется не просто дверь поместья, а целая глава его жизни, оставленная на попечение этому прекрасному незнакомцу с полотна. Он вынес картину к машине, двигаясь максимально осторожно, чтобы не потерять ни одной чешуйки краски. Положив поврежденный портрет на заднее сиденье, он накрыл его своим шелковым полотном, который захватил из дома. Дорога назад казалась ему короче. Теперь у него была цель. Этот прекрасный незнакомец с раненой грудью должен был снова улыбнуться — по-настоящему, без трещин и боли. И Чимин знал, что пока он будет реставрировать этот портрет, он окончательно залечит и свои собственные раны, оставленные Юнги. Чимин только успел вырулить на главную дорогу, как салон автомобиля снова наполнился настойчивой трелью. Взглянув на дисплей, он почувствовал, как к горлу подступает новый комок тревоги: звонил директор школы. — Да, господин директор, слушаю вас, — быстро ответил Чимин, прижимая телефон к уху плечом, пока руки крепко сжимали руль. — Господин Пак, приношу свои извинения за беспокойство в столь ранний час, — голос директора звучал официально и крайне устало, — Но ситуация требует вашего немедленного вмешательства. Ваш младший брат, Тэмин, снова ввязался в драку. На этот раз всё серьезнее, чем обычно. Пожалуйста, подъезжайте в мой кабинет как можно скорее. Слова директора эхом отозвались в голове Чимина. Тэмин. Его вечная головная боль и самое любимое существо на свете. После смерти родителей Чимин стал для него всем, но бунтарский дух подростка, казалось, было невозможно укротить. Чимин бросил короткий взгляд на заднее сиденье, где под шелковой тканью скрывался раненый портрет неизвестного парня. Хаос в его жизни нарастал с каждой минутой. Сначала кровь на эскизах, потом мучительный разговор с Юнги, а теперь — Тэмин. — Я буду через пятнадцать минут, — коротко бросил Чимин и, не дожидаясь ответа, резко крутанул руль, разворачивая машину в сторону школы. Он чувствовал, как внутри закипает смесь гнева и отчаяния. Ему хотелось кричать от бессилия, но вместо этого он лишь крепче стиснул зубы. Путь к исцелению — будь то старинная ваза, поврежденная картина или разбитая душа младшего брата — оказался куда тернистее, чем он мог себе представить. Школа встретила Чимина привычным гулом перемены, который сейчас казался ему невыносимо громким. Он шёл по коридорам, и его быстрые шаги, отбивающие ритм по линолеуму, заставляли учеников расступаться. Его безупречный вид — накрахмаленная светлая рубашка и строгие брюки — резко контрастировал с атмосферой подросткового хаоса. У двери кабинета он на секунду замер, поправляя манжеты и делая глубокий вдох. Когда он вошёл, в комнате повисла тяжелая тишина. Директор сидел за своим столом, потирая виски, а в углу, на кожаном диване, развалился Тэмин. Вид брата заставил сердце Чимина болезненно сжаться. Губа Тэмина была разбита, на скуле уже наливался густой фиолетовый синяк, а костяшки пальцев были содраны в кровь. Подросток сидел в вызывающей позе, спрятав руки в карманы толстовки, и упрямо смотрел в окно, игнорируя вошедшего брата. Его плечи были напряжены, как натянутая струна. — Господин Пак, — директор поднялся, кивнув на свободный стул, — Я ценю, что вы приехали так быстро. Тэмин напал на одноклассника прямо перед первым уроком. Без видимой причины. Чимин не сел. Он подошёл к брату и заставил его поднять голову. — Без причины? — тихо переспросил Чимин, глядя прямо в глаза брату, — Тэмин-а, посмотри на меня. Ты снова это сделал. Ты обещал, что это был последний раз. — Он заслужил, — огрызнулся Тэмин, вырывая свой подбородок из рук брата. Голос его дрожал от едва сдерживаемых слёз. — Тебе не понять, хён. Ты всегда такой правильный, такой чистый… Ты реставрируешь свои вазы, пока мир вокруг трещит по швам! Чимин почувствовал, как усталость последних суток навалилась на него бетонной плитой. Кровь в блокноте, кровь на лице брата, рваный холст на заднем сиденье машины — всё это сплеталось в один бесконечный узел. — Я забираю его под свою ответственность, господин директор, — Чимин повернулся к главе школы, и в его голосе прозвучала такая стальная уверенность, что тот не решился спорить, — Я оплачу лечение пострадавшему и ремонт мебели, если он что-то сломал. Но сейчас ему нужно домой. Выходя из школы, Чимин крепко держал брата за плечо. Он открыл дверцу и указал Тэмину на пассажирское сиденье. — Садись, — коротко бросил парень, — Нам предстоит долгий разговор. И, кажется, сегодня мы оба будем заниматься реставрацией. Только не фарфора, а того, что осталось от нашей семьи. Когда они припарковались у студии, Чимин бережно, словно святыню, перенес поврежденную картину внутрь, а Тэмин плелся следом, сердито пиная носком кроссовка порог. Внутри магазин-студия встретила их утренней свежестью и тихим тиканьем настенных часов. Чимин аккуратно прислонил портрет неизвестного парня к мольберту и, не снимая рубашки, повернулся к брату. В свете ламп ссадины на лице Тэмина выглядели ещё отчетливее. — Тэмин, сядь, — голос Чимина был тихим, — Я хочу знать, что происходит. Почему ты снова разрушаешь свою жизнь? Почему каждый мой день начинается с твоего синяка и звонка директора? Тэмин не сел. Он стоял посреди комнаты, сжимая кулаки, и его взгляд метался по стенам, уставленным изящными вазами и реставрированными древностями. — Ты спрашиваешь «почему»? — Тэмин вдруг сорвался на крик, и его голос сорвался, — Потому что я чувствую себя здесь лишним, хён! Ты весь такой идеальный, в своей чистой рубашке, в своем красивом мире… А я? Я возвращаюсь в чужой дом, к людям, которые называют меня сыном, но не знают даже, какой мой любимый цвет! Чимин замер. Боль брата ударила его сильнее, чем любая драка. Они нашли друг друга всего несколько лет назад, после долгих лет разлуки. Они были в разных приютах. И когда Чимин выпустился, то стал искать своего младшего брата. И когда нашёл, то юридически Тэмин всё еще оставался в приёмной семье. — Ты что-то скрываешь от меня, Чимин! — Тэмин шагнул ближе, и в его глазах блеснули слёзы, — Ты находишь время на эти старые горшки, на картины каких-то незнакомцев, на встречи с людьми типа того Юнги… Но ты не находишь способа забрать меня к себе! Почему мы живем поразнь? Ты стыдишься меня? Стыдишься брата-неудачника из приюта? Чимин почувствовал, как сердце обливается кровью. Он посмотрел на свои руки — те самые руки, которые могли собрать по кусочкам древнюю керамику, но никак не могли склеить их разбитую жизнь. «Ты не понимаешь… я пытаюсь создать для нас почву», — хотел сказать он, но слова застряли в горле. — Я не скрываю ничего, кроме своего бессилия, Тэмин-а, — Чимин сделал шаг к брату и осторожно коснулся его плеча, — Мы только нашли друг друга. Я работаю ночами, сплю за столом до кровавых слез только для того, чтобы доказать опеке, что я смогу тебя обеспечить. Чтобы этот магазин приносил доход, чтобы у нас был настоящий дом, а не просто комната над мастерской. Тэмин всхлипнул, его ярость начала таять, сменяясь детской, незащищенной обидой. Он посмотрел на поврежденную картину, которую привез Чимин, и горько усмехнулся: — Опять ты что-то лечишь, хён. А когда ты начнешь лечить нас? В студии воцарилась звенящая тишина. Чимин притянул брата к себе, игнорируя риск испачкать светлую рубашку кровью с его разбитой губы. Он прижал его голову к своему плечу и закрыл глаза, понимая, что этот «эскиз» их семьи требует самой сложной реставрации в его жизни. Чимин стоял, обнимая брата, и чувствовал, как плечи Тэмина сотрясаются от беззвучных рыданий. Это был момент абсолютной тишины, в которой рушились стены, выстроенные ими за месяцы притворства. Кровь из разбитой губы брата оставила небольшое алое пятно на плече его рубашки цвета слоновой кости — ещё одна отметина за это утро, ещё один символ их общей боли. Чимин отстранился, но лишь для того, чтобы заглянуть Тэмину в глаза. Он взял лицо брата в свои ладони, не боясь запачкать пальцы. — Послушай меня внимательно, — голос Чимина был твердым, как гранит, но в нем слышалась бесконечная нежность, — То, что ты живешь в приемной семье, — это не твой выбор и не моя воля. Это бюрократическая стена, которую я пробиваю каждый день. Юнги, работа, реставрация до рассвета… я делаю это не для того, чтобы скрыться от тебя. Я делаю это, чтобы у судебных приставов не было ни единого шанса сказать «нет», когда я потребую единоличную опеку. Тэмин шмыгнул носом, глядя на брата с недоверием и робкой надеждой. Взгляд подростка переместился на мольберт, где стоял поврежденный портрет неизвестного парня. В лучах полуденного солнца рваный холст выглядел ещё более трагично. — Кто это? — тихо спросил Тэмин, вытирая слезы рукавом толстовки, — Опять чей-то заказ? — Нет, — Чимин обернулся к картине, — Это… это напоминание о том, что случается, когда люди перестают бороться за красоту и начинают её разрушать. Это портрет того, кем мы могли бы быть, если бы сдались. Он подошел к столу и взял аптечку. — Иди сюда. Сначала я обработаю твои раны, а потом мы вместе подготовим это полотно к реставрации. Ты будешь помогать мне. Я научу тебя, как соединять разорванные нити — и на холсте, и в жизни. Тэмин медленно подошёл и сел на высокий табурет. Чимин начал аккуратно промывать его ссадины антисептиком. В мастерской пахло спиртом, льняным маслом и пылью. Но теперь этот запах не казался удушающим. Каждый раз, когда Тэмин шипел от боли, Чимин дул на ранку, как в далеком детстве, которое они почти не помнили вместе. — Хён, — прошептал Тэмин, когда с пластырями было покончено, — А тот парень на картине… он ведь станет красивым снова? Чимин посмотрел на рваный край холста, затем на своего израненного, но такого родного брата. — Обязательно, Тэмин-а. Просто дай мне немного времени. Чимин улыбнулся и потрепал брата по волосам. — А теперь иди отдохни. Вечером я отвезу тебя домой. Тэмин не стал спорить. Он не хотел снова ссориться с братом. Поэтому, просто пошёл и лёг на диван, включив телевизор.

***

Дорога назад казалась Чимину бесконечной, хотя он проехал этот путь сотни раз. Оставив Тэмина у ворот его приемного дома после долгого и тяжелого разговора, он чувствовал себя выжатым, как пустой тюбик из-под масляной краски. В ушах всё ещё звенел голос брата, а на плече рубашки подсыхало то самое пятно — след их общей боли. Когда он наконец вернулся к студии, сумерки уже начали осторожно касаться крыш. Чимин зашел внутрь, запер дверь на засов и, не зажигая верхнего света, прошел вглубь мастерской. Портрет неизвестного парня ждал его на мольберте. В вечернем полумраке разорванный холст выглядел ещё более зловеще — рваная рана на груди незнакомца казалась почти реальной. Чимин подошёл к столу и совершил свой привычный ритуал. Он включил узконаправленную реставрационную лампу. Яркий, хирургически точный луч выхватил из темноты поврежденный участок, заставляя тени от отслоившейся краски стать длинными и резкими. Парень снял свою испорченную рубашку, оставшись в простой черной майке, и надел рабочий фартук. Это было похоже на подготовку к сложной операции. Он взял в руки увеличительное стекло и вплотную приблизился к полотну. Каждая ниточка на месте разрыва была изучена. С помощью тончайшего пинцета и мягкой беличьей кисти Чимин начал удалять пылинки и микроскопические чешуйки краски, которые уже нельзя было спасти. Его движения были сверхточными, дыхание — контролируемым. Когда он коснулся краев разорванного холста, чтобы начать процесс укрепления нитей, внутри него что-то дрогнуло. Он вдруг осознал, что, сшивая этот холст, он пытается зашить ту дыру, которую оставил в его жизни Юнги, и ту пропасть, что всё ещё разделяла его с братом. «Я верну тебе лицо», — прошептал он, глядя в печальные глаза незнакомца на портрете. — «И себе тоже». Часы в углу мастерской пробили полночь, но Чимин не слышал их. Он был полностью поглощен процессом. Реставрационная лампа заливала холст неестественно белым светом, превращая рваную рану на груди незнакомца в глубокий каньон из нитей и засохшей краски. Чимин работал скальпелем, аккуратно подрезая деформированные края холста вокруг разрыва. Это была ювелирная работа, требовавшая абсолютной неподвижности. Но усталость, накопленная за этот безумный день вдруг дала о себе знать. Рука, державшая инструмент, на мгновение дрогнула. Сталь скользнула по подушечке указательного пальца левой руки. Чимин даже не сразу почувствовал боль, только резкую, горячую вспышку. Он рефлекторно отдернул руку, но было поздно. Тонкая, алая струйка крови проступила на коже. Чимин попытался зажать порез правой рукой, но пальцы были заняты инструментом. Одна единственная, тяжелая капля крови сорвалась с кончика его пальца. Время словно замедлилось. Чимин с ужасом наблюдал, как она падает. Капля приземлилась точно на лицо незнакомца с портрета. Не на раненую грудь, не на фон, а прямо на его пухлые, до этого момента мертвенно-бледные губы. Чимин замер, не смея дышать. Алая жидкость мгновенно впиталась в сухой, пористый слой старой краски. Она не растеклась уродливым пятном, а словно оживила холст. Губы парня на портрете вдруг обрели пугающе естественный, сочный оттенок, контрастируя с траурной бледностью остального лица. «Боже… что я наделал?» — пронеслось в голове Чимина. Он бросил скальпель на стол. Инструмент звякнул о металлическую кювету, нарушая тишину. Чимин судорожно схватил ватный тампон, смоченный в растворителе, чтобы убрать кровь, но остановился в сантиметре от холста. Взгляд незнакомца с портрета, до этого печальный и отрешенный, теперь казался Чимину другим. Благодаря этому кровавому штриху на губах, лицо парня обрело пугающую, мистическую притягательность. Казалось, он сделал свой первый вдох. Чимин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это было не просто повреждение — это было осквернение и одновременно… какое-то странное завершение. Он медленно опустил руку с тампоном. Кровь на его пальце уже начала подсыхать, оставляя на коже бурый след. Чимин посмотрел на свои руки — те самые руки, которые сегодня утром уже видели кровь в его блокноте, которые касались разбитого лица брата. Теперь его собственная кровь стала частью этого проклятого портрета. Чимин стоял в оглушительной тишине, не в силах отвести взгляд от алых губ на полотне. Его собственная кровь словно стала проводником, ключом к двери, которая годами была заперта в самых темных уголках его сознания. Голова внезапно отяжелела, а пространство вокруг начало вибрировать. Стоило ему подойти ближе, как реальность мастерской начала таять. Перед глазами, подобно старой кинопленке, стали проноситься обрывочные, яркие вспышки. Громкий, искренний смех, отражающийся от кирпичных стен какой-то мансарды. Резкий аромат дождя, смешанный с запахом масляных красок и дешевого вина. Тепло чужой ладони, переплетающей свои пальцы с его пальцами — именно так, как он держал кисть сегодня. Картинки сменяли друг друга с бешеной скоростью. Вот этот парень с портрета сидит на подоконнике, освещенный закатным солнцем. Вот он оборачивается, щурясь от света, и его глаза — те самые, что сейчас смотрят с холста — наполняются нежностью, предназначенной только для Чимина. Чимин подался вперед, почти касаясь кончиком носа влажного слоя краски. Его взгляд переместился от губ ниже, к шее незнакомца, которую он раньше не рассматривал так детально. Там, едва заметный в тени ключиц, был красный амулет. В этот момент мир вокруг Чимина окончательно рухнул. Вспышка боли пронзила виски, и в памяти всплыл отчетливый голос — его собственный голос из прошлого, шептавший это имя в ночной тишине. Его губы дрогнули. Воздух в легких стал густым и обжигающим. — Чонгук… — выдохнул Чимин, и это имя прозвучало в пустой студии как заклинание. В ту же секунду видения прекратились. Чимин отшатнулся от мольберта, тяжело дыша и прижимая руку к груди. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно вот-вот проломит ребра. Имя Чонгука, сорвавшееся с губ Чимина, словно стало последним ключом к древнему замку. Едва последний звук затих в тишине мастерской, как воздух вокруг портрета сгустился и пошел рябью. Алая капля крови на губах незнакомца внезапно вспыхнула ослепительным, пульсирующим светом. Этот свет мгновенно распространился по всему холсту, заливая комнату неестественным, обжигающим сиянием. Чимин закричал, зажмурив глаза и закрывая лицо руками, но свет проникал сквозь пальцы, сквозь веки, сквозь саму суть его существа. Пол под ногами Чимина исчез. Он почувствовал, как проваливается в бездонную, ледяную пропасть. Гул в ушах заглушил все звуки, а запах льняного масла и старой краски сменился затхлым запахом сырости, гниения и старого железа. Когда парень открыл глаза, он лежал на ледяном, склизком каменном полу. Света мастерской больше не было. Вокруг царил густой, удушающий полумрак, рассеиваемый лишь редкими, чадящими факелами, закрепленными на грубо обтесанных стенах. Это было бесконечное, мрачное подземелье, уходящее вглубь земли. Чимин с трудом поднялся, качаясь от головокружения. Его светлая рубашка теперь казалась грязной тряпкой в этом царстве теней, а пятно крови на плече стало почти черным. Он огляделся и замер, чувствуя, как ледяной ужас сковывает его движения. В центре этого каменного мешка, освещенный слабым отсветом факела, висел он. Это был тот самый парень с портрета. Чонгук. Но теперь он не был прекрасным идеалом с холста. Он был живым, изможденным узником. Тяжелые, ржавые цепи приковывали его запястья и лодыжки к массивным железным кольцам, вбитым прямо в потолок и пол. Его голова была опущена, длинные, спутанные черные волосы скрывали лицо. На нем была та же простая белая рубашка, что и на картине, но теперь она была разорвана и покрыта слоями грязи и засохшей крови. Чимин сделал неуверенный шаг вперед. Звук его шагов по камню эхом отозвался в пустом зале. — Чонгук… — прошептал Чимин, и его голос сорвался, превратившись в хрип. Узник в цепях медленно, с видимым усилием, поднял голову. Сквозь пряди волос на Чимина посмотрели те самые глаза — глубокие, полные боли и… узнавания. Но его губы, те самые губы, на которые упала капля крови Чимина, были плотно сжаты, словно запечатаны невидимым проклятием. Чимин замер в паре шагов, его рука, протянутая для помощи, задрожала. Воздух в подземелье стал настолько тяжелым, что каждый вдох давался с трудом. Тихий стон Чонгука внезапно сменился утробным, животным звуком. Его голова резко дернулась вверх, и в неровном свете факелов Чимин увидел то, что не смог бы передать ни один холст. Глаза Чонгука, прежде полные мольбы, вспыхнули голодным, багровым огнем. Зрачки сузились до тонких вертикальных щелей. Верхняя губа парня вздернулась в гневном шипении, обнажив неестественно длинные, острые как бритва клыки. На них блеснула капля той самой крови, что Чимин нечаянно обронил на портрет. Цепи натянулись со звонким, режущим слух скрежетом. Чонгук рванулся вперед, насколько позволяли оковы, и его шипение превратилось в хриплый, надтреснутый голос. — Откуда… — прохрипел он, и от этого звука по стенам подземелья поползли тени, — Откуда ты знаешь это имя? Кто прислал тебя издеваться надо мной напоследок? Говори! Чимин попятился, споткнувшись о неровный камень пола. Сердце колотилось где-то в горле, вытесняя все связные мысли. Ещё минуту назад он был уверен, что знает этого человека, что их связывает нечто теплое и светлое, но сейчас перед ним был монстр, порожденный кошмаром. — Я… я не знаю, — выдохнул Чимин, прижимая ладони к вискам, которые разрывало от боли, — Я не знаю, кто ты! Я просто… я просто увидел тебя на картине. Имя само сорвалось с губ, я не понимаю, откуда оно в моей голове! Он смотрел на вампира, прикованного в этом жутком месте, и чувствовал, как реальность окончательно выскальзывает из рук. — Клянусь, я впервые вижу тебя… по-настоящему, — голос Чимина сорвался на шепот, — Но когда я произнес «Чонгук», всё внутри меня отозвалось такой болью, будто мне вырвали сердце. Чонгук замер, перестав рваться из цепей. Его ноздри дрогнули, втягивая запах Чимина. Его гнев сменился странным, пугающим замешательством, а клыки медленно, почти неохотно, начали скрываться за дрожащими губами. Чонгук обмяк в своих оковах, тяжесть ржавого железа снова потянула его плечи вниз. Багровое пламя в его глазах начало угасать, сменяясь глубокой, почти человеческой усталостью. Он жадно вдыхал воздух, словно пытаясь уловить в этом затхлом подземелье частицы того мира, из которого пришел Чимин — мира, пахнущего льняным маслом и утренним светом. — Твоя кровь… — Чонгук заговорил тише, и теперь его голос не пугал, а вызывал щемящее чувство тоски, — Она разбудила меня. Твое слово разрушило тишину моей тюрьмы. Он поднял взгляд на Чимина. Клыки почти полностью скрылись, оставив лишь намек на ту опасность, что скрывалась внутри него. — Я не знаю, кто ты, мастер из мира теней, — Чонгук горько усмехнулся, и цепи на его запястьях жалобно звякнули, — Но если ты действительно произнес это имя, значит, в тебе осталась хоть капля того, что когда-то было моим. Он сделал глубокий, судорожный вдох и подался вперед, насколько позволяли короткие звенья: — Прошу тебя… освободи меня. Эти цепи держат не только мое тело, они выпивают мою душу, превращая меня в то, что ты увидел минуту назад. Я не хочу становиться зверем. Чимин смотрел на его запястья, стертые в кровь тяжелым металлом. Ужас перед вампирским оскалом ещё не полностью прошёл, но профессиональный инстинкт реставратора — чинить то, что сломано — внезапно взял верх. — Как? — Чимин шагнул ближе, его голос всё ещё дрожал, но в нём появилась решимость, — Здесь нет ключей. Эти оковы вросли в камень. — Твоя кровь… — Чонгук указал глазами на порезанный палец Чимина, с которого всё ещё капала алая жидкость. — Приложи руку к замкам. Твоя жизнь — единственный ключ, который признает эта магия. Только ты можешь разрушить то, что создала ведьма. Чимин посмотрел на свою ладонь. Капля крови на губах парня с портрета уже перенесла его сюда. Что произойдет, когда он коснется этих проклятых цепей? Он чувствовал, что за этим порогом возврата к прежней, спокойной жизни в мастерской уже не будет. Но, глядя в полные надежды и боли глаза Чонгука, он понял, что не сможет оставить его здесь гнить заживо. Он медленно протянул руку к холодному, черному металлу на запястье узника. Едва пальцы Чимина коснулись ледяного железа, подземелье содрогнулось. Кровь с его пореза коснулась ржавого замка, и металл под его ладонью внезапно стал горячим, как раскаленный уголь. Раздался оглушительный треск, похожий на звук раскалывающегося зеркала. Черные цепи, которые казались незыблемыми, начали покрываться сетью светящихся трещин. Магия, державшая это место в заложниках, сопротивлялась, выпуская искры и обжигающий пар, но жизнь Чимина оказалась сильнее. Одно за другим звенья рассыпались в прах, превращаясь в черную пыль. Чонгук, лишившись опоры, рухнул вперед. Чимин едва успел подхватить его. Тяжелое, холодное тело вампира навалилось на него, сбивая с ног. Они оба оказались на коленях на холодном камне. Чимин чувствовал, как сквозь тонкую ткань рубашки Чонгука пробивается ледяной холод его кожи, но его сердце — то самое сердце, которое не должно было биться — вдруг глухо и мощно толкнулось в грудную клетку. Чонгук судорожно вцепился в плечи Чимина, его пальцы сжимали ткань так крепко, что послышался треск швов. Он зарылся лицом в изгиб шеи Чимина, жадно вдыхая его запах, но на этот раз в его движениях не было агрессии — только первобытное желание почувствовать тепло живого существа. — Ты… сделал это, — прохрипел Чонгук прямо ему в ухо, — Ты действительно вернул меня. В этот момент стены подземелья начали медленно таять, как туман под первыми лучами солнца. Каменные своды растворялись, и сквозь них стали проступать очертания знакомой мастерской: мольберт, стеллажи с вазами, свет реставрационной лампы. Миг — и Чимин снова оказался на полу своей студии. Но он был не один. Перед ним, прямо на старом ковре, сидел Чонгук. Настоящий. Осязаемый. В разорванной белой рубашке, с темными кругами под глазами, но живой в этом мире. Портрет на мольберте теперь был пуст — на нем остался лишь серый фон с едва заметным контуром того самого рваного шрама, который теперь украшал грудь реального человека, сидящего перед Чимином. Чонгук поднял на него взгляд. В свете ламп его глаза больше не горели красным, они были темными, глубокими и бесконечно потерянными. — Чимин… — произнес он, и в этом имени теперь звучала не только боль, но и какая-то древняя, забытая нежность. Чонгук попытался подняться, опираясь дрожащими руками о пол, но его тело, истощенное годами плена в холсте, отказалось повиноваться. Он успел лишь бросить на Чимина один последний, затуманенный взгляд, прежде чем его веки отяжелели, и он бессильно повалился вперед. — Чонгук! — вскрикнул Чимин, едва успев подставить руки. Тело вампира было пугающе тяжелым и холодным, словно высеченным из мрамора. Чимин почувствовал, как его собственное сердце зашлось в бешеном ритме. Он не мог оставить его здесь, на холодном полу мастерской, среди осколков гипса и пыли. Чимин, несмотря на свою кажущуюся хрупкость, обхватил Чонгука под мышки. Каждый шаг давался с трудом: его светлая рубашка окончательно пропиталась чужой болью и гарью подземелья, а мышцы горели от напряжения. Он медленно, сантиметр за сантиметром, тащил парня к старому кожаному дивану в углу студии — тому самому, где ещё недавно сидел его бунтующий брат Тэмин. Бледная кожа Чонгука на фоне темной кожи дивана казалась почти прозрачной. В свете реставрационных ламп он выглядел не как опасный хищник, а как сломанная драгоценность, которую Чимину предстояло собрать заново. Когда голова Чонгука наконец коснулась подушки, Чимин без сил опустился рядом на колени. Его дыхание было прерывистым, а руки всё ещё дрожали от адреналина и страха. Он осторожно убрал спутанные черные пряди с лица Чонгука. Теперь, когда тот был без сознания, его черты казались спокойнее, но амулет на шее продолжал тускло поблескивать, напоминая о том, что эта тишина временна. Чимин взял теплый плед, который обычно набрасывал на плечи во время долгих ночных смен, и бережно укрыл им своего незваного гостя. «Кто же ты такой на самом деле?» — пронеслось в голове Чимина. Он посмотрел на пустую раму на мольберте. Юнги отдал ему картину, чтобы избавиться от груза, но вместо этого он передал ему живую тайну, способную разрушить всё, что Чимин так долго строил. Но теперь, глядя на мерно (хоть и едва заметно) вздымающуюся грудь Чонгука, Чимин знал: он не отдаст его назад. Ни Юнги, ни тьме, из которой тот пришёл. Внезапно взгляд парня упал на амулет. Тот казался ему очень знакомым. Чимин уже почти коснулся амулета на шее Чонгука — буквально на миллиметр… как вдруг тот РЕЗКО распахнул глаза и молниеносно схватил его за запястье. — ААА! — дернулся Чимин. Чонгук, не отпуская его руку, прищурился, будто только что проснулся после тысячелетнего сна… и максимально серьёзным голосом произнёс: — Я… чувствую это… Чимин замер: — Что? Чонгук драматично вдохнул, посмотрел куда-то вдаль, как герой дорамы перед признанием, и выдал: — ГОЛОД. Пауза. — Чонгук. — Очень сильный голод. — Чонгук! — Настолько сильный, что я готов… — он сделал пафосную паузу, — съесть всё, что движется. Чимин медленно выдернул руку. — Поздравляю. Ты только что проснулся, чтобы заявить, что ты холодильник без еды. Чонгук наконец отпустил его, потёр глаза и абсолютно спокойно добавил: — У тебя есть что-нибудь вкусное? Чимин скрестил руки. — Есть. Но ты это не получишь. — Почему?! — Потому что ты схватил меня, как злодей из дешёвого сериала! Чонгук задумался на секунду и невозмутимо пожал плечами. — Ладно. Тогда я буду страдать. Громко. И драматично. И уже через секунду: — Я умираю от голодаааа… Чимин закатил глаза. — Всё, пошли. Пока ты реально не начал есть мебель. Они перебрались на кухню. Чимин включил чайник, достал пачку рамена и привычными движениями начал готовить, будто это был самый обычный вечер, а не ситуация, где у него на кухне сидит древний вампир, только что проснувшийся из картины. Чонгук же… сидел. И смотрел. Пристально. Очень пристально. Настолько пристально, что Чимин в какой-то момент не выдержал и покосился на него. — Ты чего так смотришь? Я не превращусь в суп, если ты продолжишь. Чонгук медленно моргнул, не отрывая взгляда от кастрюли. — Это… магия? — Это вода кипит. — Она… шумит. — Потому что кипит. — А это? — он указал на лапшу. — Еда. — Она… превращается? Чимин вздохнул. — Да, это называется «готовка». Люди делают это уже… ну, очень давно. Чонгук чуть наклонился вперёд, будто наблюдал за редким природным явлением. — Удивительно… ты бросаешь это… — он осторожно ткнул палочками в сухую лапшу, — …и оно становится мягким? — Представь себе. — Люди — колдуны. — Нет. — Колдуны. Чимин закатил глаза, но уголки губ предательски дёрнулись. Чонгук продолжал наблюдать, как будто перед ним разворачивалась самая захватывающая драма в мире. Когда парень наконец поставил перед ним миску, от которой шёл пар, вампир замер. — Оно… готово? — Да. Ешь. — Прямо так? — Нет, с ритуальным танцем вокруг стола, конечно. Чонгук серьёзно посмотрел на него. — Нужно танцевать? — НЕ НУЖНО! Чонгук осторожно взял палочки, покрутил их в руках, как загадочный артефакт. — Это оружие? — Это чтобы есть! — А можно руками? — Можно. — Отлично. И уже через секунду он, не заморачиваясь, зачерпнул лапшу рукой и закинул в рот. Пауза. Глаза расширились. — … — Ну? — Чимин с интересом наблюдал. Чонгук медленно проглотил и шёпотом произнёс: — Это… лучше крови. Чимин застыл. — ЧТО?! Чонгук уже ел быстрее. — Я передумал. Я буду жить на этом. — Ты вообще можешь жить на этом?! — Теперь да. Чимин устало сел напротив. — Отлично. Я приютил древнего вампира, который питается раменом. Чонгук поднял взгляд, совершенно серьёзный, с лапшой, свисающей с руки. — И я очень благодарен, — прошептал тот с набитым ртом, — Но… можно ещё? — Конечно можно. Ты же, как я понял, теперь «умираешь от голода» каждые пять минут. Чонгук кивнул с полной серьёзностью. — Это моё проклятие. — Нет. Это ты просто обжора. — Я древний обжора. — Ещё хуже. Чимин тяжело вздохнул, но всё-таки поставил на плиту ещё одну кастрюлю. — Вторую порцию? Серьёзно? — пробормотал он. Чонгук тем временем уже доедал первую с таким видом, будто это последняя еда в его бессмертной жизни. — Я чувствую… — начал он драматично, поднимая взгляд к потолку, — как ко мне возвращаются силы. — Это не силы, это углеводы. — Не перебивай момент. Чимин фыркнул и помешал лапшу. — Если ты сейчас начнёшь левитировать, я тебя обратно в картину засуну. Чонгук замер. — Подожди… я могу левитировать? — НЕТ. — Жаль. Чонгук вдруг снова уставился на Чимина. Опять. Тем самым подозрительно-пристальным взглядом. — Что? — сразу насторожился Чимин. — Ты тоже… готовишься стать едой? — ЧТО?! — Ты стоишь у источника тепла… управляешь пищей… возможно, ты главный повар этого мира. Чимин медленно повернулся к нему. — Я сейчас тебя этим половником короную. — Это ритуал? — ЭТО УГРОЗА. Чонгук кивнул, принимая новую информацию. — Понял. Люди выражают привязанность через угрозы. — Я выражаю раздражение через угрозы! — Это мило. Чимин замер. — Это не мило. — Очень мило. — Я тебя сейчас не покормлю. — Это уже жестоко. Чимин отвернулся, пытаясь не улыбнуться. — Сиди тихо и не философствуй. Но тишина продлилась ровно три секунды. — Чимин. — Что? — А если я съем слишком много… я взорвусь? Чимин посмотрел на него. — Очень надеюсь, что нет. Мне потом убирать. — То есть шанс есть?.. — ЕШЬ МОЛЧА. Чонгук послушно кивнул… и через секунду. — Чимин. — … — Я уже снова голоден. Чимин медленно опустил голову на стол. — Конечно. Конечно ты голоден. Чонгук, абсолютно серьёзно. — Это потому что я веками не ел. — Ты за десять минут съел больше, чем я за день! — Я наверстываю. — Ты уничтожаешь запасы. — Я спасаю их от одиночества. Чимин поднял на него взгляд. — Это худшее оправдание, которое я слышал. Чонгук задумался и кивнул. — Но оно работает? — НЕТ. Чонгук аккуратно пододвинул пустую миску ближе. — Но вторую порцию ты всё равно делаешь… — Потому что иначе ты реально начнёшь есть мебель. — Кстати, а стол съедобный? — ЧОНГУК! — Я просто уточняю! Чимин резко поставил перед ним вторую миску, будто совершил акт самопожертвования. — Вот. Ешь. И, пожалуйста, не проверяй на вкус мебель. Чонгук уважительно кивнул, как будто ему только что вручили священный артефакт. — Я не подведу тебя. — Ты уже подводишь, просто существуя. Чонгук проигнорировал это и снова начал есть — быстро, сосредоточенно… и с каким-то пугающим восторгом. Пару секунд было тихо. Слишком тихо. Чимин прищурился. — Ты подозрительно молчишь. — Я думаю. — О нет. — Если это лучше крови… — Даже не продолжай. — …то зачем вообще вампиры пьют кровь? Чимин развёл руками. — Отличный вопрос. Напиши жалобу в ассоциацию вампиров. Чонгук поднял взгляд. — Она существует? — Нет! — Жаль. Я бы предложил им лапшу. — Ты бы их всех разорил. Чонгук задумался, затем уверенно кивнул. — Это была бы вкусная революция. Чимин прыснул. — Великая лапшичная революция 1823 года? — Почему 1823? — Не знаю, ты старый — тебе виднее! Чонгук нахмурился. — Я не старый. Я… выдержанный. — Ты как вино? — Я лучше. Вино не может съесть две миски за десять минут. Чимин посмотрел на пустеющую вторую миску. — Это не плюс. — Это талант. Чонгук вдруг снова замер… и очень медленно повернул голову к холодильнику. Чимин проследил за его взглядом. — Нет. — Я ещё ничего не сказал. — Нет. — Но там… — Нет. — …еда. — НЕТ. — Я чувствую её. Чимин встал между ним и холодильником. — Ты чувствуешь моё терпение, и оно заканчивается. Чонгук посмотрел на него, потом на холодильник… потом снова на него. — А если я буду очень вежливым? — Не поможет. — А если скажу «пожалуйста»? — Чуть-чуть поможет. — Пожалуйста. Чимин сдался и открыл холодильник. — Ладно. Но ты берёшь только одну вещь. Чонгук мгновенно оказался рядом. — Одну… большую? — ОДНУ НОРМАЛЬНУЮ! Чонгук открыл холодильник… и застыл. Свет упал на его лицо, глаза расширились, как у ребёнка в магазине сладостей. — Это… всё твоё? — Было моё. Чонгук медленно протянул. — Люди живут… очень хорошо… — Люди живут с тобой ровно один вечер — и потом идут за продуктами. Чонгук аккуратно достал контейнер. — Я буду бережным. Он открыл его… понюхал… и просиял. — Ещё еда! — Удивительно, правда? Чонгук посмотрел на Чимина с абсолютно серьёзным лицом. — Чимин. — Что? — Я думаю… я люблю этот мир. — Этот мир не переживёт тебя, если ты продолжишь есть в таком темпе. Чонгук задумался… и очень спокойно сказал: — Тогда я буду есть быстрее. Чимин закрыл лицо руками: — Я создал монстра. — Нет. Ты создал голодного монстра. — Это не делает ситуацию лучше! — Зато честно. В какой-то момент… случилось невозможное. Чонгук откинулся на спинку стула, медленно выдохнул и положил руку на живот. — Всё. Чимин, стоя у раковины, застыл. — …в смысле «всё»? — Я… наелся. Чимин медленно обернулся. — Ты? Наелся? Чонгук серьёзно кивнул. — Это исторический момент. Чимин усмехнулся и вытер руки. — Ну наконец-то. Я уже думал, придётся открывать круглосуточную кухню. Повисла тишина. Чонгук вдруг стал необычно спокойным. Он посмотрел на Чимина уже без этой вечной «еда-где-еда» паники и тихо спросил: — Чимин. — Мм? — Ты… меня не боишься? Чимин даже не задумался. — Нет. Чонгук чуть нахмурился. — Совсем? — Совсем. — Но я вампир. — Ты вампир, который ест рамен руками и спрашивает, съедобен ли стол. Пауза. — Это сильно снижает уровень угрозы. Чонгук прищурился. — Я вообще-то страшный. — Угу. — У меня есть сверхспособности. — Конечно. — Я могу… — он резко выпрямился, попытался сделать максимально зловещее лицо, — управлять тьмой! Чимин облокотился на стол. — Давай, управляй. Чонгук драматично вытянул руку вперёд. — Тьма… повинуйся мне! Ничего. Абсолютно ничего. Лампочка всё так же спокойно светила, холодильник гудел, жизнь продолжалась. Чонгук моргнул. — Подожди. Он попробовал снова, уже с большей концентрацией. — ТЬМА! Тишина. Чимин закусил губу, чтобы не рассмеяться. — Может, батарейки сели? — У меня нет батареек! — Ну тогда Wi-Fi не ловит. Чонгук нахмурился, поднялся и решил зайти с другой стороны. — Ладно. Тогда… сверхскорость! Он сделал резкое движение… и просто… чуть быстрее шагнул в сторону. — Ты сейчас просто встал. — Это была попытка! Чимин уже не выдержал и рассмеялся. — О да, очень страшно. Я почти не заметил. — Подожди. У меня точно есть силы. Он огляделся, нашёл взглядом ложку на столе и уставился на неё. — Сейчас… я сдвину её силой мысли. — О, это будет шоу. Чонгук сосредоточился так, будто решал судьбу мира. Ложка… не сдвинулась. Вообще. Чимин подошёл и легонько толкнул её пальцем. — Смотри. Получилось. — НЕ ЧЕСТНО! — Очень даже честно. Я использовал древнюю силу — «руку». Чонгук тяжело вздохнул и опустился обратно на стул. — Это невозможно… Чимин сел напротив, всё ещё улыбаясь. — Похоже, твои силы пока в отпуске. — Они не в отпуске… — пробормотал Чонгук, — они… запечатаны. — Угу. Вместе с твоей способностью не есть всё подряд. Чонгук посмотрел на него чуть тише. — И ты всё равно не боишься? — Ты только что пытался напугать меня ложкой. — Я пытался её двигать! — И проиграл. Чонгук задумался… а потом вдруг тихо усмехнулся. — Ладно. — Что «ладно»? — Значит… пока я не страшный. — Пока — нет. Чонгук наклонился чуть ближе, с едва заметной хитринкой: — Но когда силы вернутся… — Ты сначала научись палочками есть. — Это было жестоко. — Это было честно. — Я всё равно стану страшным. — Конечно. После третьей миски рамена. Чонгук задумался… и серьёзно кивнул. — Тогда это мой путь. Парень быстро навёл порядки на кухне, пока Чон сидел и тихо наблюдал за ним. Чимин уже почти засыпал стоя, когда наконец махнул рукой в сторону гостиной. — Всё, хватит приключений на сегодня. Спишь тут. Он бросил на диван плед, кинул подушку и добавил: — И пожалуйста… ничего не ешь. Вообще. Даже воздух. Чонгук стоял посреди комнаты, словно его впервые выпустили в другой мир. — Это… место для сна? — Да. — Оно мягкое. — Да, диван обычно мягкий. Чонгук осторожно сел… подпрыгнул один раз… и на его лице появилось выражение глубочайшего шока. — Оно живое?! — Нет! — Оно двигается! — Это пружины! Чимин уже просто устало включил телевизор и бросил пульт на столик. — Вот. Это чтобы ты не скучал. И ушёл на кухню. Тишина. Чонгук медленно повернул голову. Экран внезапно зажёгся. Он вздрогнул. — …оно проснулось. Из телевизора раздались голоса. Чонгук отшатнулся. — ОНО ГОВОРИТ. Он прищурился, подошёл ближе, осторожно коснулся экрана пальцем. — Там… люди. Он резко обернулся в сторону кухни. — ЧИМИН! У ТЕБЯ В СТЕНЕ ЛЮДИ! — Это телевизор! — крикнул Чимин в ответ. — Это магический ящик. — Да. — Он ловит людей. — Нет. — Он их уменьшает. — ЧОНГУК, СЯДЬ. Чонгук послушно сел… но глаза его горели. Он наклонился ближе к экрану. На экране кто-то смеялся. Чонгук прошептал: — Они не чувствуют моего присутствия… Он медленно протянул руку и попытался «поймать» человека через экран. — Я освобожу вас… Чимин вернулся, увидел это и замер. — Ты сейчас пытаешься украсть актёра из телевизора? Чонгук серьёзно кивнул. — Он в ловушке. — Он на съёмках рекламы. — Это звучит как оправдание пленителя. Чимин сел рядом и выхватил пульт. — Смотри. Это каналы. Он переключил. Новости. Потом мультфильм. Потом кулинарное шоу. Чонгук выглядел так, будто его мозг перегревается. — Почему миры меняются? — Это каналы. — Сколько миров у тебя в стене?! — Бесконечно много. Чонгук медленно откинулся на диван. — Люди стали очень сильными за время моего сна… Чимин усмехнулся. — Да. Особенно в создании бесполезных шоу. Чонгук всё ещё не отрывал взгляд от экрана. — Я хочу… научиться этому. — Чему? — Управлять мирами в коробке. Чимин выключил телевизор. — Всё. Спать. Чонгук сразу возмутился. — Я не досмотрел мир! — Завтра досмотришь. Чонгук лёг, но через секунду снова сел. — А он не сбежит? Чимин уже уходя: — Если сбежит — поймаешь завтра. — Я начинаю понимать… почему ты не боишься меня. — Спокойной ночи, страшный вампир. И дверь в комнату закрылась. А Чонгук ещё долго смотрел в тёмный экран телевизора, как будто тот мог вот-вот снова ожить… Чимин тихо прикрыл за собой дверь комнаты и на секунду замер в темноте. Щёлк. Замок мягко повернулся. Только после этого он наконец выдохнул — длинно, устало, будто весь день держал на плечах не одного древнего вампира, а целую катастрофу в человеческом обличье. — Ну и вечер… — пробормотал он себе под нос. Где-то за стеной всё ещё можно было услышать приглушённый голос телевизора и, кажется, шорох дивана — как будто Чонгук всё ещё пытался «разобраться с магическим ящиком». Чимин слабо усмехнулся, покачал головой и стянул с себя одежду, бросив её куда-то на стул. — Вампир, который боится телевизора… — тихо сказал он в темноту, — Ну конечно. Он подошёл к кровати, рухнул на неё не особо заботясь о порядке или позе. Матрас мягко принял его, и в этот момент тело будто наконец вспомнило, что оно устало намного сильнее, чем он сам это осознавал. Потолок над ним казался непривычно спокойным. Чимин закрыл глаза. Мысли ещё на секунду вернулись к сегодняшнему дню — к странной картине, к глазам Чонгука, к его абсолютной уверенности, что стол тоже может быть едой… Он тихо фыркнул в подушку. — И что я вообще буду теперь с этим делать… Тишина комнаты мягко обволакивала, и усталость, наконец, победила. Мысли начали расплываться, как вода. Последнее, что он успел подумать перед тем, как провалиться в сон: «Ладно… хотя бы не скучно». И он заснул — быстро, глубоко, полностью изнеможённый этим невозможным днём.